Wednesday, March 07, 2012

«Как меня пытали» и «Мои лефортовские встречи». А. Солженицын, «В круге первом» (1968)/ In the First Circle/ V kruge pervom

«Великолепная народная речь с примесью лагерного жаргона...» (статья)

«Его язык стал предметом страстных комментариев и даже ядовитых нападок. […]
Все искусство Солженицына начинается с бунта против идеологического слова, речи со встроенной в нее ложью; именно этой встроенной ложью определяются отвлеченность, псевдолитургические повторы, обедняющий космополитизм языка. С одной стороны, слово конфискуется, и даже авангардизм Маяковского присвоен, кастрирован и влит в сталинскую пошлость (Пастернак писал, что это было второю смертью Маяковского); а с другой, оно истощается, перестает быть выражением индивидуального, особого, вырождается в фон, в основу "социалистического реализма" - этот рекламный плод массового психоза, этот призрак, в котором нет ничего ни от реализма, ни от социализма. В Круге первом восстановление русского языка - навязчивая идея Сологдина, рыцаря лингвистического Китежа, вестника России, поглощенной потопом. Сологдин охотится на "птичьи слова" - на все заимствования из других европейских языков: как на международные научные слова, так и на "деревянный язык" идеологии. Это игра, в которой он и сам ошибается и оступается, но игра животворная, потому что заставляет мысль заново переосмыслять понятия, переименовывая их. Сологдин отказывается от греческих и римских (латинских) заимствований, таких как "математик", "сфера", "исторический", заменяет их забавными руссизмами, освежающими наше лингвистическое чутье: "исчислитель", "ошарье", "бытийный". Это именно игра: вражда Солженицына к иноязычным заимствованиям не абсолютна. Но он и сам предложил переименовать Ленинград в Невгород. Вообще говоря, Солженицын считает потерянным лад языка, его музыкальный строй....» (статья)

С вышеприведенными отзывами о языке Солженицына я ознакомилась уже после прочтения романа «В круге первом». Когда во второй раз посмотрела экранизацию Глеба Панфилова – потянуло к первоисточнику. Роман прочла на одном дыхании, в несколько вечеров. Увлекательно было сравнивать кино-версию с оригиналом, - чтó авторы опустили, что подчеркнули; благодаря киновоплощению, проще представлять персонажей романа. Книга захватывающая (хоть и пугающая) по содержанию, и местами трудно читаемая по форме. По ходу чтения выписывая цитаты, не поленилась насобирать языковых особенностей, неологизмов-просторечий, необычно выстроенных и прочих фраз, на которых спотыкалась, перечитывая их по много раз:

Чего-то всегда постоянно боясь
Чем человек благородней и честней, – тем хамее поступают с ним соотечественники
не придала внимания.
Стояло очень тепло, безоблачно, безветренно.
Надя ходила среди них, какие ни будь ее успехи перед профессором
забавно, никто из гостей интересен.
– Да как это можно? – разорялся он. – Мы одеревянели!
он оказывался вялый молодой человек
строго поглядя
фотография была тухта, кум темнил, а вызвал именно из-за токарного станка – вдиви бы было, если б его не вызвали
Какой-то безжизненный туск наплыл на них...
Это не был Виктор, обычно возивший его, ни Костя.
Степанов, строго блестевший очками, не достигал туда, в задние ряды.
девушка из четвертого ряда в эпонжевом платьи вся
Перемесь радости
долгим дорожком той же ткани
не первой чистоты.
И веселые приятели его, с которыми он так прочно был дружен, стали разнравливаться ему
...где расщеплина от старой молнии, где мелкий сосонник и глубокий песок
Она вспомнила, что есть у неё новокупка из белья
Зиждитель (строитель? Инженер?)
Ошарие (сфера)

Автор щедро использует просторечья или «новаторские» слова (не решусь назвать их неологизмами), да и падежи увязывает не слишком старательно, так что смысл отдельных фраз так и остался тёмен. Признаться, пока одолевала избранные лингвистические изыски АИС, вспоминала строки, которые, по утверждению Ильфа и Петрова (см. «Золотой теленок») непременно исторг бы «крестьянский писатель-середнячок из группы "Стальное вымя": «Инда взопрели озимые. Рассупонилось солнышко, расталдыкнуло свои лучи по белу светушку. Понюхал старик Ромуальдыч свою портянку и аж заколдобился...»

Справедливости ради, попадались и симпатичные «народные неологизмы», в основном в описании природы, например:
...они поднялись в тюремный двор по трапу, на который густо нападало пушничка.
в вытаинах между ними торчала желкло-коричневая трава

Однако придирки в сторону. Как раз недавно читала статью о невстрече Солженицына с Набоковым:
«Набоков не большой любитель солженицынского пафоса, но публично не высказывает свое мнение о его текстах, поскольку автор преследуется по политическим мотивам».
Совершенно согласна с Набоковым - думаю, что приведенные в упомянутой статье его слова о поэзии Бродского гораздо уместнее в отношении произведений Солженицына: «Эстетическая критика была бы несправедливой, если учесть эти ужасные условия и страдания, которые читаются в каждой строке», — пишет Набоков.

О том же говорит в интервью Андрей Смирнов, сыгравший Бобынина:
«Произведения Солженицына в сущности даже независимо от их сравнительных литературных достоинств - в одном романе я находил их больше, в другом - меньше - были чем-то вроде чугунной "бабы", шара, которым рушат стены домов. Один удар, другой, третий... Каждый из этих ударов сотрясал стену, помогал таким, как я - полуслепым, но постепенно прозревавшим. И вообще, это был уникальный случай: такая мощная система, которая сжевывала человека, не подавившись, не заметив, - не смогла Солженицына сжевать!»

Было крайне интересно читать ядовитое повествование Солженицына о восхождении Сталина. Фоном вспомнилась Булгаковская пьеса «Батум» (первоначально «Пастырь», о юности Вождя). Солженицын, кстати, вскользь отмечает, что Вождь, имевший в юности намерение стать священником, привечал Булгакова за духовенство в родне.
"Об одном писателе Сталин узнал, что тот -- сын священника, но скрывает.
"Ты -- праваславный?" -- спросил он его наедине. Тот побледнел и замер. "А ну, пэ'рэкрестысь! Умейшь?" Писатель перекрестился и думал -- тут ему конец.
"Ма'ладэц!" -- сказал Сталин и похлопал по плечу.
...
и хотя советовали ему Булгакова расстрелять, а белогвардейские "Дни Турбиных" сжечь, какая-то сила подтолкнула его локоть написать: "допустить в одном московском театре".

Послереволюционные реалии – жуткие, но читать – с безопасного расстояния – занимательно. Особенно про полит-лидеров того периода, из которых для последующих советских поколений (включая моё) создали сияющий иконостас. Эти люди шагали по трупам по карьерной лестнице без привычных ныне костылей в виде имагологов, имиджмейкеров, политтехнологов, психологов и прочих придворных дрессировщиков, - способных теперь даже такого как Янукович приучить складывать пальцы в убеждающую щепотку и говорить на неведомом украинском языке.
А тогда – всё сам, всё сам. Там извернуться, там налгать, там проявить твердость – сплошная дипломатия. И в итоге – потрясающая искренняя уверенность, свойственная всем лидерам: Народ, меня выбравший, без меня пропадет! ("Утром мажу бутерброд – сразу мысль: а как народ?")
из книги:
«Положив себе дожить до девяноста, Сталин с тоскою думал, что лично ему эти годы не принесут радости, он просто должен домучиться еще двадцать лет ради общего порядка в человечестве... Этот народ нельзя оставить без постоянных правильных разъяснений. Этот народ нельзя держать в неуверенности».
(Кстати, подобную лексику с ударением на "этот" использовала симпатичная российская девушка в сегодняшних новостях по Евроньюз, объясняя свою позицию в поддержку Вовы Пу: «Этой стране нужен такой президент»).
Варварские времена, варварское государство, осколки которого (самый крупный пытается ныне избавиться от очередного Отца нации) до сих пор не оправились от тисков любящей стальной руки...


Совершенно незабываемая «Улыбка Будды», глава романа про посещение Бутырки госпожой Рузвельт, озабоченной справедливым распределением гуманитарной помощи, а также слухами про ущемление свободы совести в Союзе.
"Госпоже Рузвельт очень понравилось, что в камере, выбранной наудачу и застигнутой врасплох, была такая удивительная белизна, полное отсутствие мух, и, несмотря на будний день, в святом углу теплилась лампада.
...
Только тут обнаружилось, что один хитроумный зэк буквально понял разрешение писать мемуары и, пока все спали, с утра уже накатал две главы: «Как меня пытали» и «Мои лефортовские встречи»."

Мимоходом отметила: ясно, откуда черпал вдохновение автор столь веселивших меня в юности «Легенд Невского проспекта» - саркастические интонации те же. Из любопытства погуглила – и выяснилось, что не права. Напротив, автор «Легенд...» клеймит нещадно:
«Солженицын и Бродский из-за рубежа облили грязью нашу страну... Никто не повлиял на создание негативного образа Советского Союза в последний период его существования [так], как высланный Солженицын и фактически высланный Бродский».

Но я отвлекаюсь...
Самое впечатлившее – в фильме, а затем и в книге - судьбы прозябающих «на свободе» жен «врагов народа»...
из книги:
"Над ней тяготел несчастный жребий всех жен политических заключенных, то есть жен врагов народа: к кому б они ни обращались, куда б ни приходили, где известно было их безудачливое замужество – они как бы влачили за собой несмываемый позор мужей, в глазах всех они как бы делили тяжесть вины того черного злодея, кому однажды неосторожно вверили свою судьбу. И женщины начинали ощущать себя действительно виновными, какими сами враги народа - их обтерпевшиеся мужья, напротив, себя не чувствовали.

...извещение о свидании посылалось открыткой. Там писалось: «Вам разрешено свидание с вашим мужем в такой-то тюрьме». Мало того, что адрес жены регистрировался в МГБ – министерство добивалось, чтобы меньше было охотниц получать эти открытки, чтоб о женах врагов народа было известно всем их соседям, чтобы такие жены были выявлены, изолированы и вокруг них было бы создано здоровое общественное мнение.

Она, задыхаясь, бежала, чтобы еще и еще впитывать его лицо. Так жалко было его, что он месяцами гниет в темных вонючих камерах! Такое счастье было видеть вот его, рядом! Такая гордость была, что он не сломлен! Такая обида была, что он совсем не горюет, он о жене забыл! И прозрела боль за себя – что он ее обездолил, что жертва – не он, а она..."

Поражает изуверская находчивость палачей в стремлении сломить волю и дух; тихая обыденность оформления очередной жертвы, попавшей на территорию, отмеченную скромной табличкой...

из книги: «Приемная арестованных» – напоминала надпись, и смысл ее был такой же, как: «Мертвецкая».

...как приучила нас литература, в камере должно быть хоть маленькое, да окошко и пространство для хождения. А здесь не только ходить, не только лечь, но даже нельзя было сесть свободно.

...он никак не представлял, что это будет так просто и тупо, так неотклонимо. Люди, которые встретили его на Лубянке, низко поставленные, ограниченные, были равнодушны к его индивидуальности и к поступку, приведшему его сюда, – зато зорко внимательны к мелочам, к которым Иннокентий не был подготовлен и в которых не мог сопротивляться. Да и что могло бы значить и какой выигрыш принесло бы его сопротивление? Каждый раз по отдельному поводу от него требовали как будто ничтожного пустяка по сравнению с предстоящим ему великим боем – и не стоило даже упираться по такому пустяку – но вся в совокупности методическая околичность процедуры начисто сламливала волю взятого арестанта..."

Страшно читать спокойное описание адской повседневной работы десятилетиями отлаживаемой мясорубки. Обслуга тюрем – шоферы, врачи, палачи, надзиратели, - не просто проф-деформированы и закрыты защитным экраном, как большинство людей, по роду службы призванных постоянно сталкиваться с человеческим страданием; здесь в основе - развращающе-губительное для человека осознание своей власти и бесправия другого (см. Das Experiment).

Поражают судьбы – Потапов (в фильме – собирательный образ, в котором угадывается и Потапов, который один на всей шарашке совмещал в себе способности к мастерским изделиям и к цитатам из "Евгения Онегина, и заморенный робкий инженер Дырсин) ...

из книги: "...не бия себя в грудь, и не выкрикивая гордых слов, никак не претендуя стать посмертно героем Советского Союза, – Потапов своим южным говорком скромно ответил: – Вы ж понимаете, я ведь присягу подписывал. А если это подпишу – вроде противоречие, а? Так мягко, не театрально, Потапов предпочел смерть благополучию. – Что ж, я уважаю ваши убеждения, – ответил неизвестный русский и вернул Потапова в каннибальский лагерь. Вот за это самое советский трибунал Потапова уже не судил и дал только десять лет. Инженер Маркушев, наоборот, такое изъявление подписал и пошел работать к немцам – и ему тоже трибунал дал десять лет. Это был почерк Сталина! – то слепородное уравнивание друзей и врагов, которое выделяло его изо всей человеческой истории!"

"Не ловец человеков" Герасимович:
"Илларион Павлович Герасимович, физик-оптик, узкоплечий невысокий человек с тем подчеркнуто-интеллигентским лицом, да еще в пенсне, с каким рисуют на наших плакатах шпионов.

Началом своей инженерной работы Илларион Павлович застиг то время, когда слово «инженер» равнялось слову «враг» и когда пролетарской славой было подозревать в инженере – вредителя. А тут еще воспитание заставляло молодого Герасимовича кому надо и кому не надо предупредительно кланяться и говорить «извините, пожалуйста» очень мягким голосом. А на собраниях он лишался голоса совсем и сидел мышкой. Он сам не понимал, до чего он всех раздражал."

Дядя Авенир, дворник Спиридон... Все такие разные, но объединенные изломанностью судеб.

Цитаты из книги
Об экранизации Панфилова

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...