Wednesday, November 16, 2011

"Слепая ива, спящая дева". Рассказы Харуки Мураками/ Murakami Haruki, Blind Willow, Sleeping Woman

Довольно давно в «Кинокунии» (Kinokuniya, Dubai mall) я приобрела этот сборник рассказов Мураками, а не так давно его прочла. Наконец собралась перевести отрывки и записать впечатления.

Переводам Мураками на русский я не доверяю с тех пор, как несколько лет назад напоролась на перевод «Норвежского леса», отравивший мне встречу с книгой.

Предпочитаю Джея Рубина (Jay Rubin), чья вдохновенная книга Haruki Murakami and the Music of Words дожидается своего часа на моей книжной полке.

В сборнике Blind Willow, Sleeping Woman, помимо Джея Рубина, переводчик - Филип Габриэл (Philip Gabriel).

Этот довольно пухлый томик - сборник из 24 рассказов разных лет, их список и годы написания есть в Википедии.

Книга мне очень понравилась, но, конечно, отдельные рассказы запали в душу глубже остальных.

В предисловии к книге писатель объясняет:

«...сочинение романов для меня - вызов, а написание рассказов – радость. Если создание романов подобно посадке леса, то писание рассказов сродни сажанию сада. Эти два занятия дополняют друг друга, создавая завершенный пейзаж, который для меня бесценен. Зеленая листва дерев бросает на землю приятную тень, ветерок шелестит листьями, которые порой окрашены сияющим золотом. Меж тем, в саду на цветах появляются бутоны, разноцветные лепестки привлекают пчел и бабочек, напоминая о неуловимой смене времен года».
Далее он подчеркивает, что мотивы его рассказов часто возникают тут и там в его романах. Общеизвестно, что «Норвежский лес» вырос из рассказа «Светлячок»: «Рассказ, написанный давным-давно, врывался в мою спальню среди ночи и кричал, встряхивая меня: «Эй, не время спать!» Подчиняясь этому голосу, я обнаруживал, что пишу роман».

Первый рассказ дал название сборнику – «Слепая ива, спящая дева» (1995). В нем также есть мотив, вошедший потом в «Норвежский лес»: мотоцикл, пара друзей навещают подругу в больнице – шоколадные конфеты, которые они везли ей в подарок, растаяли...
Друг вёл мотоцикл, умел всех рассмешить («...пустяковая история, но он всё так преувеличивал, что его подруга покатывалась со смеху. Я и сам смеялся»), а потом умер [// Кидзуки].

Как и в «Норвежском лесе», а также в других историях Мураками, повествователь (рассказ обычно идет от первого лица) интонациями напоминает сэлинджеровского Холдена – постоянно ловила себя на этой аналогии.

На не очень качественном вебсайте, посвященном Мураками, есть переводы отдельных рассказов.
Например, нашлась «Авария на нью-йоркской шахте», перевод с японского - Л. Громковская.

Этот рассказ – «Трагедия на шахте в Нью-Йорке» - один из моих любимых в сборнике. Но его русская версия с сайта очень отличается от прочитанного мной. Очевидно, дело в дополнениях и исправлениях для английского издания, о которых говорил Мураками в предисловии. Но вебсайт в целом у меня особого доверия всё равно не вызывает, – взять хотя бы «Джейн» Рубин. Впрочем, как известно, антиреклама - тоже реклама...

«Девушка в день рождения» (2002) запомнился вниманием к запахам – дождливый осенний день, влага их обостряет.
«...вокруг него витал особый запах стареющего холостяка – словно газетная бумага, которая долгое время пролежала в ящике с каплями от кашля. У неё был дядя-холостяк, от которого пахло так же».

Писатель поясняет:
«Мой стиль сводится к следующему: прежде всего, я никогда не вкладываю в предложение смысла больше, чем необходимо. Во-вторых, у предложений должен быть ритм. Этому я научился у музыки, особенно у джаза. В джазе разнообразный ритм делает возможным многообразие импровизаций. Всё дело в работе ног. Чтобы сохранять ритм, не должно быть лишнего веса. Это не значит, что вес не нужен вовсе, - но только необходимый вес. От жира надо избавляться».
(Из лекции Мураками, прочитанной в Беркли по-английски, 17 ноября 1992 года. Мой перевод с англ. по изданию Haruki Murakami and the Music of Words).

В полном соответствии с джазовым ритмом, в (любом) его рассказе обычно не одна история, а несколько. Например, в потрясающей «Трагедии на шахте в Нью-Йорке» (автору 31-32 года) есть история странноватого приятеля, который любит во время тайфуна бывать в зоопарке; есть история протагониста, который частенько берет у этого приятеля черный костюм: «Знаю, надо бы купить собственный костюм, но я никак не могу себя заставить. Мне кажется, что, покупая костюм для посещения похорон, я будто соглашаюсь с тем, что кто-то умирает». У него умирают друзья – один за другим, и у каждого - своя история, иногда рассказанная подробнее, чаще - короткая как хайку, и столь же печальная. Хотя, как положено, в каждой печали сокрыто комическое.

«Когда накатывает депрессия, начинаю убирать. Даже в два или три часа ночи. Мою посуду, чищу печку, протираю пол, отбеливаю белье, навожу порядок в ящиках стола, глажу всё, что попадется на глаза, - говорил он, помешивая пальцем выпивку в стакане. – Делаю всё это, пока не обессилею, потом выпиваю и иду спать. Уром просыпаюсь и к тому времени, когда надеваю носки, уже даже не могу вспомнить, о чем я думал».
Я огляделся. Как всегда, комната была безупречно аккуратной.

Это делает бесконечное перечитывание Мураками возможным и даже необходимым. (То же верно в отношении «Норвежского леса», других книг писателя я – пока? – намеренно не читала).

На втором месте для меня – «История Бедной тётушки» (1980-81), написанная тогда же, когда и «Трагедия в шахте». Тут уж полный Сэлинджер!

"Никакого имени. Просто Бедная тётушка.
Все имена выцветают и испаряются, конечно. Это можно утверждать уверенно.
Но происходит это по-разному. Первые – те, чьи имена исчезают с их смертью. С этими легко. Мы оплакиваем их конец: «Река пересохла, и рыбы погибли», или «Языки пламени объяли лес, изжарив всех птиц в нем». Затем – те, кто уходит, словно старый телевизор, оставляя белые вспышки, играющие на экране, покуда однажды, внезапно, всё перегорает и выключается. С этими тоже несложно: немного напоминает следы потерявшегося индийского слона. Да, совсем несложно. И, наконец, есть такие, чьи имена исчезают еще до того, как они умерли – бедные тётушки."

Паренек-протагонист просто «слишком много думал о таких вещах», и в итоге на его спине материализовалось нечто, видоизменяющееся в зависимости от воспоминаний смотрящего: людям являлись печальные образы умерших, которых тяжело видеть перед глазами – умершая в ужасающих муках старая собака («...собака была никудышная. Своей тени боялась. Лаяла на всех прохожих. Совершенно никчемное животное. Шумная, вся в коросте... Ей бы лучше было родиться цикадой. Кричи себе до изнеможения – всем плевать. И никакого рака пищевода.
Но всё равно, на моей спине была она – собака с пластиковой трубкой, торчащей изо рта.»); позабытая старушка-учительница с ожогами, полученными во время воздушных налетов 1944 года и утонувшим в год их свадьбы мужем; депрессивная мать; безымянная Бедная тётушка...
Паренька с такой ношей за спиной стали избегать – что ж, реагирует он с привычным харуки-муракамиевским юмором (Я начал чувствовать себя креслом дантиста – никто не испытывает ненависти, но все избегают), стоически (я и так не был слишком общительным).
Фарсовое телешоу, рассуждения о совершенстве, случайные попутчики в полупустом пригородном поезде – мама и двое детей. Противный мальчик, изводящий сестренку, которая в итоге, плача, сидит рядом с нашим рассказчиком, в этом эпизоде окончательно ставшим сэлинджеровским персонажем, сохранив бархатисто-японскую подкладку.

«Тусклый желтый свет, казалось, сочился из светильников вагона, словно пыльца с крыльев скорбной моли.
Сложив руки на коленях, я долго неотрывно смотрел на повернутые вверх ладони. Когда в последний раз я вот так изучал собственные руки? В дымчатом свете они казались закопченными, даже грязными – вовсе даже и не мои руки. Взгляд на них исполнил меня печали: эти руки никогда никому не принесли счастья, никогда никого не спасли. Мне хотелось в знак утешения положить ладонь на плечо девочки, которая рыдала, сидя рядом со мной».

На третьем месте в моём личной рейтинге – «Попутчик случайности» или «Случайный спутник» (2005), об интеллигентном гомосексуалисте, который случайно встретил в кафе женщину, читавшую ту же книгу, что и он – «Холодный дом» Диккенса. Вряд ли бестселлер среди средних японцев. Редкая книга свела – ненадолго, по касательной – этих двух случайных попутчиков, и неожиданно – по цепочке случайностей, - примирила протагониста с его сестрой...
«Я хотел, чтобы меня понимали без необходимости облекать всё в слова. Особенно ты. ...Я был так напуган. В тот момент я не мог ничего никому объяснить. Мне казалось, я вот-вот соскользну с лица земли. Я просто хотел, чтобы ты меня поняла. И обняла. Без всякой логики и объяснений. Но никто никогда...»

«Седьмой» (1996) – потрясающей силы описание тайфуна с гигантскими – живыми, как жуткие змеи - волнами высотою в трехметровый дом... Мураками: «[рассказ] возник из мыслей, пришедших мне в голову, когда я занимался сёрфингом и глядел на волны».
После цунами марта 2011 читается особенно пронзительно-ознобово. Кстати, по NHK World недавно была документалка о цунами-2011 – 10-метровой высоты волнорез отразил первый натиск волн высотою в 5 метров, но второй удар воды был сокрушителен – превысил 10-метровое спасительное ограждение, перехлестнул своим адским громадным языком...

Рассказ «Зеркало» (1981-82) – очень напоминает Кортасара, чуть меньше - Борхеса.

В истории про «Охотничий нож» (1984) запомнились краткие, но ёмкие описания – штришки, - пейзажев; лунная ночь, море, скалы...
«Плавая в такой чистой воде, я видел собственную тень на песчаном дне, словно я был птицей, скользящей в небесах».
Когда плаваю, эти слова часто вспоминаются.

«Хороший день для кенгуру» (A Perfect Day for Kangaroos, 1981-82) в английском безошибочно перекликается со знаменитым Сэлинджеровским рассказом про рыбку-бананку; перевести бы - «Хорошо ловится кенгуру»! Да и персонажи истории, – словно ровесники Холдена из другого времени и страны.

«Коты-человекоеды» (1991) – об умении бросить всё:
«Бросить работу не так сложно, заключил я. Едва принимаешь решение избавиться от чего-либо, - мало от чего нельзя отказаться. Нет, не мало. Как только ты принял решение – не остается ничего, от чего невозможно было бы избавиться. А едва начал выбрасывать – обнаруживаешь, что хочется избавиться от всего».

Педантично датированная «Рвота 1979», написанная в 1984 – о склонном к промискуитету (попросту блудливом) парне, которого ни с того, ни с сего стало неудержимо рвать. Бредово-фарсово в духе Хармса, но и экзистенциально-печально, в духе японца (хоть и космополита) Мураками.

«Год спагетти» (1981/1982) читан когда-то в русском Esquire за 2006 год и выставлен на Книжную полку.

Леденящий сердце, хотя и поэтичный «Ледяной человек» (1991), возникший (почти как поэма про Слепую иву) из сна – из сновидения Йоко, жены писателя.

«Бухта Ханалей» (2005) о японке-матери, приехавшей за телом погибшего сёрфера-сына, о её судьбе (одаренная пианистка-самоучка).

- Я не «принадлежу» никакому поколению. Я - просто я. Не начинайте впутывать меня в какие-то группы, пожалуйста.
- Ну, точно! Вы и есть бейби-бумер! Сразу принимаете всё слишком всерьез. Точно как моя мама.
- И с вашей дражайшей мамой не путайте меня тоже.

Рвотные «Крабы» (2003-04), почти без изменений вошедший в «Норвежский лес» «Светлячок» (1983).
«Где я скорее всего это найду» (2005) с дивным – японская поэзия в прозе, - отрывком:

Я положил телефонную трубку. Некоторое время посидел, медленно вертя в руках новенькую ручку, уставившись на пустой блокнот, лежавший передо мной. Белый блокнот напомнил мне свежевыстиранную простынь, только что из прачечной. Простыня навела меня на мысль о пятнистой кошке, растянувшейся на ней в приятной дреме. Этот образ – дремлющая кошка на свежевыстиранной простыне – помог мне расслабиться.

«Перекати-камень в форме почки» (2005), где таинственная героиня - канатоходка и верхолаз - дает характеристику произведениями персонажа-писателя, напоминающего, конечно же, самого Мураками, ёмко называя их уравновешенными, сбалансированными: в её устах – высшая похвала, знак творческого качества.
А у писателя – свой секрет мастерства:

«...никогда никому не говорить о произведении, над которым работаешь. Это может сглазить историю. Если он облечет это в слова, а слова вылетят из его рта, некое важное Нечто испарится подобно утренней росе. Тончайшие тени смысла сплющатся в плоскую декорацию».

Завершает сборник «Обезьяна из Синагавы» (2005) – полусказка, полупритча, о том, что завидовать плохо, а терять собственное имя – еще хуже.

Итальянцы в 1971 году экспортировали не спагетти, а одиночество; Харуки Мураками неустанно и щедро обогащает нас им же, - поэтическим, вдохновенным, печальным и подчас комичным.

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...