Tuesday, July 05, 2011

твердая почва звонких метафор: Джон Апдайк, "Кентавр"/ John Updike The Centaur (1963)

На столе стоял маленький стеклянный кувшин, в каких моя бабушка хранила яблочное повидло. Стекло было мутное. Я взял кувшин, приложил к нему ухо и услышал тихий голос, отчетливый, как у врача, который, проверяя слух, называет цифры, и этот голос повторял едва слышно, но явственно: «Я хочу умереть. Я хочу умереть».
(Апдайк, "Кентавр")

Некогда прочла его «Иствикских ведьм», после голливудской экранизации, но в памяти о том романе осталось мало.

За «Кентавра» давно собиралась взяться, заинтригованная высказыванием об этой книге Милана Кундеры в интервью:
«Покидая Чехословакию, мы с женой могли взять с собой всего несколько книг. Среди них был «Кентавр» Джона Апдайка – книга, многое во мне затронувшая, – с её агонизирующей любовью к униженному, побежденному отцу».

Неплохая рекомендация. Предчувствия не обманули: наконец-то за долгое время - знакомство с книгой, которую читаешь с интересом и наслаждением (обычно пробавляюсь перечитыванием).

Отличный язык, горечь и юмор, эрудиция и роскошные описания зимней сельской природы...
Структура романа поражает красотой и захватывает: события нескольких зимних дней конца 1940-х происходят в американской глубинке, потом на какое-то время переносятся в будущее, в 1960-е, а всё это вместе переплетается с древнегреческими мифами – автор проводит параллели между американским средним классом из глубинки - и древнегреческими богами.

Джон Апдайк: «Замысел книги возник из нескольких строк, встреченных мною в собрании легенд и древних мифов. Ныне ими открывается роман. В этих строках меня потряс образ Хирона, жертвующего, подобно Христу, собой и своим бессмертием ради человечества. Мне захотелось пересказать, заново прочитать эту легенду. В моем воображении она сливается с воспоминаниями из моего детства в Пенсильвании 1947 года».

Читая цитаты, ловишь себя на мысли, что роман – восторженное воспевание, талантливая песнь боли, физической и душевной боли разнообразных оттенков и интенсивности. Впрочем, это вполне объяснимо – ведь Джорж Колдуэлл пребывает в ожидании рокового диагноза.

Метания Питера, его сына-подростка, напоминают Сэлинджеровских персонажей. Лишь один из многих примеров сходства: чечетка в ботинках на размер меньше («как копытца») – немедленно вызвала в памяти Холдена, бьющего чечетку по «каменному полу умывалки»....

Википедия поведала: Юный Питер Колдуэлл имеет много общего с самим Апдайком: оба обожают живопись («я, насмотревшись диапозитивов о болезнях скота и вредителях кукурузы, чувствовал, что задыхаюсь в этой тесноте, нырял в морозный воздух и, еле доплыв до дому, приникал к альбому репродукций Вермеера, как человек, который чуть не утонул, приникает к спасительному берегу»), страдают псориазом («шершавые созвездия, разбросанные по моему телу»), живут в сельской Пенсильвании; у обоих отцы работают учителями в школе.

Вероятно, из опыта работы - наблюдение и описание отчаявшимся учителем Джоржем Колдуэллом образовательного процесса и мучителей-учеников:

«Уж кому, как не учителю, это знать: люди всё забывают, что им ни скажи. Я каждый божий день смотрю на тупые физиономии и вспоминаю о смерти. Никакого следа не остается в головах у этих ребят. Помню, когда мой старик понял, что умирает, он открыл глаза, посмотрел с кровати на маму, на Альму, на меня и сказал: «Как вы думаете, меня навеки забудут?» Я часто об этом вспоминаю. Навеки. Ужасно, когда священник говорит такое. Я тогда перепугался насмерть».

«Отцы-основатели в своей бесконечной мудрости рассудили, что дети – противоестественная обуза для родителей. Поэтому они создали тюрьмы, именуемые школами, и дали нам орудие пытки, именуемое образованием. В школу вас отдают, когда родители уже не могут справиться с вами, а идти работать вам еще рано. Я – платный надзиратель за общественными отбросами, за слабыми, хромыми, ненормальными и умственно отсталыми».

«Он сторонится бывших учеников – эти понурые фигуры напоминают ему цельные освежеванные туши, висевшие на крюках в холодильнике большого отеля в Атлантик-Сити, где он когда-то работал. Дохлятина.»

“Well, yes, it is the warmest book I wrote.”

**
На волне интереса к писателю прочла когда-то проигнорированные его «правила жизни». Собственно, никаких откровений, но есть занятное:

Я изучаю средний класс, живущий в маленьких городках. Мне нравится середина. Именно в середине происходит столкновение крайностей, здесь неустанно правит двойственность. В домах происходит нечто сложное и жестокое, и это стоит изучать.

Чудо превращения намека на мысль в мысль, мысли — в слово, а слов — в металл, чернильный отпечаток никогда не приестся меня интересуют технические стороны книгопечатания — от шрифта до клея для переплета. Разница между вещью, сделанной хорошо, и вещью, сделанной плохо, имеет силу везде — во всех кругах ада и на всех небесах рая.

Меня пугает то, что действительность может оказаться безразличной к твоему присутствию. Молния, скользкая дорога — все может смести тебя с лица земли в одно мгновение.

Америка делает нас зависимыми — здесь еды больше, чем мы можем съесть, поэтому возникает чувство, что, чтобы съесть свою долю, нужно есть все время.
[прямо эхо Гениса с его «американцами, которые едят беспрерывно, как бактерии»].

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...