Sunday, July 10, 2011

Esquire № 68 июль-август 2011

Письмо главного редактора
Песенка спета

Этот текст нужно читать под песню Got My Own Thing Now группы Squirrel Nut Zippers, я серьезно. Просто найдите, включите песню, а потом читайте. А для посетителей сайта Esquire.ru я, пожалуй, попрошу прикрепить аудиофайл.
Нашли? Включили? Ну так вот.
В России ежегодно пропадает без вести около 100 000 человек. Я понимаю, что многим (не всем) под Got My Own Thing читать такое неудобно, но вы себя, пожалуйста, заставьте, это специальное такое упражнение. Так вот, по липовым заниженным официальным данным — около 100 тысяч. Уполномоченный при президенте РФ по правам ребенка Павел Астахов в мае 2011 назвал цифру 52 000 — 55 000 пропавших в год только детей, из которых 10 000 — 12 000 остаются ненайденными. То есть если считать, что в обычной школе 11 классов по 4 класса в параллели и по 30 человек в классе, то получается, что 8 школ детей бесследно исчезает к чертовой матери ежегодно с лица блядь земли. И если я правильно понимаю, то из 40 000 найденных детей далеко не все найдены живыми.
Вы Squirrel Nut Zippers слушаете?
Слушайте дальше.
НИИ Академии Генпрокуратуры в январе 2011 года сообщил, что за 2009 год было найдено 77 900 неопознанных трупов и 48 500 человек остаются ненайденными. То есть за год город размером примерно с мой родной Псков, даже по официальным данным, целиком распадается на неопознанные трупы и на пропавших без вести. В новом номере Esquire неутомимая Света Рейтер публикует свое очередное расследование, в котором призванные на поиски пропавшего мальчика милиционеры лепят снежную бабу и играют в снежки, в котором экстрасенсы обирают отчаявшихся родственников пропавших и в котором другие милиционеры ищут инопланетное кладбище, потому что туда их послали экстрасенсы. И в котором анонимный полковник МВД объясняет, что милиция и МЧС никогда никого не ищут, не могут искать и не будут искать ни за что на свете. До этого Рейтер уже писала душераздирающие тексты про умирающих орфанных больных, про условно-досрочно освобожденных скинхедов, про сирот, которым чиновники не дают попасть в приемные семьи, про живущих на сто долларов в месяц праведников мира, про коматозных больных, которых выписывают из больниц в состоянии комы и про производителей неработающих лекарств, которые рекламирует Путин.

Как изменилась ваша жизнь, дорогие читатели, после того, как вы прочли эти тексты? Лично моя — никак. Сегодня утром я по дороге на работу слушал «Радио Культура». В какой-то момент музыкальная трансляция прервалась, и ведущий сообщил: «Сегодня на западе Москвы в результате взрыва в музее пострадали пятеро детей и один взрослый. Подробности в нашем выпуске новостей». И включил песню Got My Own Thing Now группы Squirrel Nut Zippers. Если вас, дорогие читатели, коробит от такого саундтрека к новостям о пяти взорвавшихся детях, то вы просто не до конца современный человек. Дети пропали, ветераны голодают, коматозные дружной гурьбой идут домой — жизнь продолжается. Не можете всего этого выносить — катитесь к чертовой матери на необитаемый остров.
А мы, люди с крепкими нервами, поедем вечером в «Маяк», закажем два по сто без льда, врубим хорошую песню погромче, спляшем и подпоем:
Now I’m getting older
Everything is in full swing.
Now I’m getting bolder
Man, I’ve got to do that thing.

Филипп Бахтин
главный редактор Esquire

**
Власти в России не в состоянии не только разыскать, но и сосчитать те десятки тысяч человек, которые пропадают без вести каждый год.

Старший оперуполномоченный по особо важным делами следственного департамента МВД, Москва:
"Раньше была такая система: стояли по городу в важных пунктах вроде вокзалов щиты, на них вывешивали фотографии пропавших людей. Сейчас этого никто не делает.
По стране в год пропадают 90 тысяч человек. В среднем находятся 40% — большая часть живыми, но бывают и трупы. Я не готов называть конкретную цифру, но по большей части все неопознанные трупы неопознанными и остаются.

Уголовные дела по розыску вообще открывают крайне неохотно. Этих дел висит десятки за каждым отделом, показатели на отдел снижаются, проверяющие приходят, постоянно по башке долбят, за низкие показатели могут квартальной премии лишить, а это значит, каждый в отделе до 12 тысяч рублей в год теряет. Или, например, тринадцатой зарплаты лишат.

У нас дебильная система, потому что государство дебильное. Ну возбудили уголовное дело, и что? Работать-то все равно некому. Нужно, чтобы в отделе занимались розыском 30 человек, а в округе — сто пятьдесят. Нужно упаковать их техникой, машинами. Дать им возможность лазить по всей России. Дать им полномочия наказать тот же метрополитен за то, что там ориентировки не развешивают. Мы же не можем заставить их эти ориентировки повесить, у них свое начальство! Надо оплачивать оперативникам бензин, надо давать им деньги на то, чтобы они листовки с фотографиями пропавшего могли в людных местах расклеивать. Ни один опер не будет их за собственные деньги печатать и ходить вешать их тоже не будет, а если будет, то получит по башке за то, что шлялся неизвестно где и из отдела ушел на весь день. Какая у нас техника? Компьютер стоит, есть доступ к базам данных. Но отследить передвижения мы не можем: сел человек в автобус — и все. Вышел без паспорта в кармане из дома, потерял память — все. Найти мы его специально не сможем — только если его случайно кто-то опознает. Как его найдешь в Москве среди шестнадцати миллионов нашим количеством сотрудников? Это вопрос к министру нашему, не ко мне".

Пилот мотодельтаплана, МЧС, Орехово-Зуево:
в десяти метрах от тропинки, где трава по пояс, эта бабушка и лежала. Ее искали три дня. Я сверху увидел, что она голову подняла. Мы приземлились. Да, она. Да, жива. Самое плохое, что еще через три дня она все равно погибла — вроде сначала пошла на поправку, а потом хуже стало. У нас медицина сами знаете какая — пожарные вон сколько народу вытаскивают, а врачи откачать потом не могут.

К нам в Орехово-Зуево привозили на испытание несколько тепловизоров. Хороший прибор, от миллиона рублей стоит. Тепловизор может сделать дело на 80%, польза от них — громадная. Вы не мне задавайте вопрос, почему у нас нет таких приборов, а тем, кто занимается закупками. Кто на себя возьмет ответственность за технику? А если он упадет? Он же миллион стоит, дороже, чем наш самолет.

Доброволец Дмитрий Второв, аналитик, администратор сайта poiskdetei.ru, Москва:
Я сам прочесывал лес под Волоколамском. Там пропал мальчик Денис Ефремов с бабушкой, и начальник криминальной милиции попросил нас «закрыть» район — так следствие могло бы отработать версию, что мальчик с бабушкой вряд ли ушли в лес, и это был какой-то другой криминал. Все уже понимали, что мы ищем трупы — с момента пропажи прошло довольно много времени. Собственно, их ищут до сих пор. Нам тогда дали 20 милиционеров, с ними мы прочесывали территорию — как положено, цепью. Я был крайний, а с другого края шел еще один волонтер, Паша. Дело было в сентябре, и через каждые 200 метров мне приходилось останавливаться и пробегать, как лосю, по всей цепочке, чтобы выстроить милиционеров. Они сбивались в кучки по 3-4 человека и искали грибочки. Понимаете? Милиция не знает, как прочесывать лес. Они меня спрашивали, как мы идем по карте. Я говорю: «Видите, компас. Вот — азимут». А мне: «Что такое азимут?»

У нас есть два основных правила: мы обязательно связываемся со следствием и с родителями. Причем иногда нам не удается связаться с родителями, потому что нас блокирует следствие. И в очень большом количестве случаев мы, безусловно, статисты. А волонтер, как вы понимаете, человек неравнодушный — он приходит нацеленным на то, чтобы найти ребенка. В нашей концепции мы так и написали: каждый ребенок, живой или мертвый, должен быть найден. В России в год пропадает 15 000 детей. Когда мы говорим «15 000 в год», то мы эту цифру себе плохо представляем на самом деле. Когда мы говорим «48 детей в день», эта цифра становится отчетливей. Если мы представим, что из этих сорока восьми детей четверо пропадут без вести и навсегда, то станет понятно, что каждые 6 часов один ребенок в России пропадает навсегда и бесследно. Остальных находят с течением времени. У нас не ведется статистика, но можно примерно представить: на сегодня у нас в разработке 20 случаев пропажи детей. Трое из них найдены живыми. Пятеро — мертвыми».

Сергей Кушнерев, главный редактор и продюсер программы «Жди меня», Москва:
Мы очень тесно сотрудничаем с бюро регистрации несчастных случаев. И в частности, нас отдельно интересуют случаи, когда люди, попав в больницу, не могут сказать, кто они и откуда. Но такие бюро есть далеко не во всех субъектах РФ. Например, в Московской области их нет — вполне может оказаться, что в областной больнице лежит москвич, но его родственники об этом не будут знать. Хотя все просто — вышел за кольцо, и все.

Почему многие люди обращаются к нам, а не в милицию? Это происходит даже не потому, то у нас аудитория 60 миллионов в России, 20 — на Украине, и 10 миллионов в Беларуси, а потому, что мы все-таки имеем ресурс доверия. Чтобы тебе захотели позвонить и рассказать о том, что видели, нужно иметь репутацию, которая создается годами. Мы сотрудничаем с органами внутренних дел, закрываем для милиции много разыскных дел.

Алсу Мухаметова, волонтер поисково-спасательного отряда «Лиза Алерт»:
«Максим пропал в 12 часов дня. Милицию родители вызвали в 2 часа, но она приехала, когда уже стало темнеть. Начиная с 10 декабря его три дня искал сводный отряд из Волгограда. В те дни как раз снег пошел, и местные видели, как милиционеры играли в снежки и лепили снежных баб. Ближе к Новому году наступило затишье: в праздники я пыталась дозвониться до следователей из Урюпинска, но никто не брал трубку.


статья полностью

**
Буддизм и неврология согласны в том, что наши ощущения не соответствуют тому, как обстоит дело в действительности. Не существует неизменной, постоянной души, спрятанной в глубине нас. В общем, в главном неврология и буддизм сходятся. Как же так получилось, что буддизм так многое правильно понял? Я выступаю тут как сторонний наблюдатель, но мне кажется, буддизм как раз начал с эмпиризма. Основатели буддизма, возможно, не были знакомы с наукой, но эмпирические данные определенно использовали. Они наблюдали за миром природы, за его постоянным движением, сменой ролей, непостоянством: как садится солнце, как ветер гуляет в поле, как одно насекомое ест другое. Это непостоянство, которое буддисты называют «аничча» (Аничча (от палийского anicca, «бренный»), или анитья (санскр.) — наряду с дуккхой (страданием) и анаттой (анатманом, не-я) — один из трех признаков существования, центрального понятия буддистской мысли. Единственная реальность, не подвергающаяся процессу изменений, — нирвана, достижение которой является истинным завершением аниччи.), является одной из основополагающих доктрин буддизма.
статья целиком

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...