Thursday, March 24, 2011

«Полная иллюминация»: роман и его «волшебный реализм»/ Everything is Illuminated, by J.S.Foer

из книги (перевод - Василий Арканов): "Мама у меня смиренная женщина. Очень-очень смиренная. Она горбатит в маленьком кафе, удаленном на один час от нашего дома. Она презентует посетителям еду и питье, а мне говорит: «Я всхожу на автобус на час, чтобы работать весь день, делая вещи, которые ненавижу. Хочешь знать, почему? Ради тебя, Алексий-не-нервируй-меня! Когда-нибудь и ты станешь делать для меня вещи, которые ненавидишь. Это потому, что мы семья».

Книга меня ужасно утомила. Переводчик предупредил во вступлении, что от благосклонного читателя потребуется усилие – зато уж потом он будет вознагражден «полной иллюминацией». Поэтому взяла себя в руки и начала усердно продираться сквозь абракадабру нарочито дефективного английского в переводе на русский... Однако обещанной иллюминации – хоть полной, хоть частичной, - не случилось. Когда начались неожиданные экскурсы в историю еврейского штетла (как обогатился словарь) XVIII века – почувствовала себя обманутой...

...В фильме (за роман взялась после фильма, а также из уважения к вегетарианству Фоера) эти исторически-фольклорные вклейки благоразумно опущены. Но в романе автор, явно воспитанный в духе трепетного отношения к семейным традициям, голосу крови и прочему (это было видно уже по тому, столько места он уделяет своей бабушке в книжке про «Поедание животных» и в своих интервью) выступает еще тем коллекционером...

Совершенно блевотная история про отсохшую дедулину руку. Это называется «волшебный реализм»? (В одной из статей Фоера причисляют к 15 наиболее переоцененным современным американским авторам, добавляя, что произведение – «безобидная многокультурность для вечно скучающих», и что «нет более претенциозного романа в жанре «волшебного реализма»). Сдуру прочла про вдовицу с ватой в трусах и со всеми сопутствующими недержанию запахами... такое бывает, когда видишь какую-то пакость и не в силах отвести взгляд, будучи не вполне уверен, что это именно то, что ты думаешь. Чуть не стошнило... Впечатление, будто ни с того ни с сего тебя затолкали в какой-то паноптикум полюбоваться бородатой женщиной или безруким – ах, да – сухоруким мальчиком, который умеет ублажать старух. После этого читала с опаской – многое пролистывала, поскольку у молодого автора много «про это». Заманивает читателей или столь странно фантазирует? Если учесть, что фантазирует автор о собственных предках, в частности, о любимом дедушке, - становится уж совсем не по себе.

Кроме основной сюжетной линии – собственно, поездки американского еврея на родину предков в поисках сведений о жизни деда в годы Второй мировой, - есть еще две или больше. Поленилась вникать.

Безусловно, пишет Фоер умело. Я насобирала даже немного цитат из романа. Но писатель и тематика категорически не мои – фольклор, семейные саги, легенды народов мира, натурализм в изображении физиологических отправлений, - увольте.

из книги: «Ты очень смешной, Джонатан». — «Нет. Это последнее, чего бы мне хотелось». — «Почему? Быть смешным — великая вещь». — «Нет, не великая». — «Это почему?» — «Раньше я считал, что юмор — это единственный способ по достоинству оценить красоту и ужас мира, воспеть жизнь во всем ее многообразии. Ты понимаешь, что я имею в виду?» — «Да, конечно». — «А теперь я считаю, что все наоборот. Юмор — это способ укрыться от ужаса и красоты».

Красиво изложено. Вот только юмора в романе немного. Уж не знаю, чьи тут влияния – Рабле, Маркес, Павич, еврейский фольклор... Только не очень смешно. Рукоприкладство папаши, коленопреклоненность перед великой американской культурой, мордобои, повальная похоть... Мне было гадко, а не смешно. Своеобразное чувство юмора у писателя...

После фильма вывернутая речь книжного Алекса воспринимается с таким трудом, что не остается сил замечать смешное, не говоря уже о том, чтобы смеяться. Однако, позитив: образ Алекса в романе «подан в развитии», заметно эволюционирует – правда, чересчур заметно, как и шов-переход от хохота к возвышенной трагедии в киноверсии Шрайбера.

А как Фоер изобразил в книге несчастную сучку Джуниор-Джуниор! Это же надо так ненавидеть животных, - думала бы я, если бы не знала, что он автор «Поедания животных».

В общем, книга не понравилась. Начиная с чересчур затейливой композиции (письма украинского Алекса и его исковерканный язык, который, может, и смешил бы, если бы так не утомлял необходимостью продраться сквозь всю эту словесную шелупонь к смыслу; главы об историческом фольклорном прошлом еврейского местечка-штетла; плюс собственно история поездки Фоера по Украине – экое месиво) и описаний всяческих мерзостей, заканчивая, мягко говоря, неточностями исторического характера.

из книги: "Сообразительность вмиг бы все погубила. Ей нужен был кто-то, по кому можно было скучать, кого можно было трогать, с кем можно было говорить и вести себя, как дитя. Для этого он подходил идеально". 

**
«По вечерам, когда я оставался на ночь, мы с бабушкой выкрикивали слова с ее заднего крыльца. Вот что я помню. Мы выкрикивали самые длинные слова, какие только могли припомнить. Фантасмагория! — выкрикивал я». Он засмеялся. «Это слово я помню. Потом она выкрикивала какое-нибудь слово на идиш, которое я не понимал. Потом я выкрикивал: Допотопный!» Он выкрикнул это слово на всю улицу, что могло бы послужить причиной смущения, но только на улице никого не было. «А потом я смотрел, как вздуваются вены на ее шее, пока она выкрикивает новое слово на идиш. Наверное, мы оба были тайно влюблены в слова». — «И оба были тайно влюблены друг в друга». Он снова засмеялся. «Что за слова она выкрикивала?» — «Я не знаю. Никогда не знал их значения. Но они до сих пор у меня в ушах». Он выкрикнул какое-то слово на идиш на всю улицу. «Почему ты не спросил у нее, что означают эти слова?» — «Я боялся». — «Чего ты боялся?» — «Не знаю. Всего боялся. Я знал, что мне не следует спрашивать, и не спросил». — «Возможно, она жаждала, чтобы ты спросил». — «Нет». — «Возможно, ей нужно было, чтобы ты спросил, потому что без вопроса у нее не было повода тебе рассказать». — «Нет». — «Возможно, она кричала: Спроси же! Спроси меня, о чем я кричу!»

**
КАРТА МИРА, 1791, — было помечено на ней. Хотя формы материков выглядели незначительно измененными, мир был похож на тот, каким мы его знаем сегодня. «Это вещь высшей пробы», — сказал я. Такая карта стоит много сотен, а если повезет, то и тысяч долларов. Но что важнее, в ней сохранилась память о временах, когда наша планета еще не стала маленькой. Я подумал, что когда эта карта была изготовлена, можно было всю жизнь прожить в одном месте, не подозревая, что существуют другие.

**
"Она показалась ему намного старше по сравнению с тем, какой была три года назад в театре, и это заставило его задуматься, кто из них на самом деле изменился: он или она".

Отдаю должное – пишет Фоер умело и вдохновенно. Но о чём пишет... Помимо пакостной физиологии, в романе «фраппирует» и многое другое.

из книги: "По правде, меня фраппировало, что у героя не было каких-либо правовых тяжб и трений с охранниками на границе. У них есть сомнительная привычка брать вещи без спроса у людей в поезде. Однажды Отец ехал в Прагу горбатить для Туров Наследия, и, пока он был на покое, охранники удалили из его чемодана много вещей высшей пробы, что ужасно, потому что много вещей высшей пробы у него нет".

Из всех привычных стереотипов (в фильме они обыгрываются как-то легче и с большим юмором) – воры, оборванцы, английским не владеют, жрут мясо, ненавидят жидов, - «фраппирует» упоминание украинцев в качестве мучителей евреев, которые якобы даже фашистам рады были – всё лучше, чем украинские душегубы.

«Два года назад бабушка отдала ее [фотографию] маме и сказала, что это та самая семья, которая спасла моего дедушку от нацистов». — «Почему только два года назад?» — «Что ты имеешь в виду?» — «Что в ней стало по-новому, что она отдала ее твоей маме?» — «А-а, понимаю, о чем ты спрашиваешь. У нее были свои причины». — «Какие это причины?» — «Я не знаю». — «Ты осведомился у нее про надпись на обороте?» — «Нет. Мы ни о чем таком спрашивать ее не могли». — «Почему нет?» — «Она хранила эту фотографию пятьдесят лет. Если б она хотела что-то нам о ней рассказать, она бы рассказала». — «Теперь я понимаю». — «Я ей даже о своей поездке в Украину не мог сообщить. Она думает, что я по-прежнему в Праге». — «Почему так?» — «У нее об Украине нехорошие воспоминания. Ее штетл, Колки, всего в нескольких километрах от Трахимброда. Я полагаю, мы его тоже навестим. Но вся ее семья была убита, целиком — мать, отец, сестры, бабушка с дедушкой». — «Ее спас украинец?» — «Нет, она бежала еще до войны. Она была молода и ушла из семьи». - «Меня удивляет, что никто не спас ее семью», — сказал я. «Ничего удивительного. В то время украинцы к евреям относились ужасно. Едва ли не хуже нацистов. Это был другой мир. В начале войны многие евреи хотели идти к нацистам, чтобы те защитили их от украинцев». — «Это неправда». — «Правда». — «Не могу поверить в то, что ты говоришь». — «Загляни в книги по истории». — «Книги по истории такого не сообщают». — «Но что же делать, если так было. Украинцы славились ужасным отношением к евреям. И поляки тоже. Слушай, я не хочу тебя обидеть. К тебе это вообще не относится. Мы говорим про пятьдесят лет назад». — «Я думаю, что ты ошибаешься», — сообщил я герою.

Согласна с автором статьи – голливуд (плюс книга-бестселлер) с легкостью создаёт стереотипы... И подобное искажение фактов чревато поселением извращенных мифов в американских (и не только) головах.

И в финале книги, по иронии: "Попробуй жить так, чтобы ты мог всегда сказать правду".

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...