Thursday, March 03, 2011

Г. Чхартишвили. Японец: натура и культура/Chkhartishvili on Japan's nature & culture

UPD: (совпадение) а в Японии сегодня Хина Мацури - праздник кукол и/или девочек.

Она взирает на мир из-за невидимого, но труднопреодолимого барьера. Барьер этот фортифицирован головоломным языком и пугающей письменностью. Япония среди великих стран - Великий Немой. Ее культурное общение с внешней средой происходит в основном на языке жестов и символов - изобразительного искусства, икебаны, спорта, архитектуры, моды, скуднотекстового кино.
Зато она чутко прислушивается ко всему, что происходит в мире, и через уникальную мембрану своей гипервосприимчивости вбирает все, что кажется ей полезным или занятным, не отдавая во внешний мир почти ничего своего. Непонятость - причина перманентной обиды Японца на Большую землю, и кольчуга, расставаться с которой ему не хочется. Вот почему иностранец, слишком хорошо знающий язык и обычаи аборигенов, вызывает у них не привычное в таких случаях умиление, а настороженность.

Всякий, читавший "Сегуна" и смотревший "Восходящее солнце", знает, что Японец скрытен, коварен, жесток, непредсказуем и фантастически шустер. На самом деле все ровным счетом наоборот: классическому Японцу скорее свойственны бесхитростность, чувствительность (слезы не возбраняются даже суровому самураю), почти экзотическая честность, абсолютная предсказуемость (Японец всегда играет только по правилам, он - истинный маньяк пресловутой fair play) и, скажем прямо, некоторая заторможенность.

Нынешние двадцатилетние очень мало похожи на отцов и совсем не похожи на дедов. Молодое поколение так потрясло воображение японского общества, что заслужило особое прозвище - Синдзинруй, Новое Человечество.
Синдзинруй отличается раскованностью, приличным знанием иностранных языков, легким отношением к вопросам семьи и брака, нежеланием надрываться на работе и вдумчивым отношением к досугу, который является главным жизненным интересом нового Японца. Побывав в Японии после трехлетнего (всего лишь) перерыва, я был сражен тем, что молодые токийцы - о ужас! - стали переходить улицу на красный свет, что раньше было совершенно немыслимо.

Но Японец умудрился преобразиться и чисто физиологически. За какие-то три десятилетия существенно изменились некоторые основные антропометрические характеристики нации. Средний японец стал на двадцать килограммов тяжелей, на двадцать лет долгожительней и на двадцать сантиметров выше. Не так давно, еще в конце семидесятых, автор этих заметок при своем вполне среднем росте возвышался над японской толпой почти что Гулливером, теперь же я теряюсь в ней так же, как в московской. У Японца вытянулись руки и ноги, чем и объясняются неожиданные успехи японских футболистов, теннисистов, гимнастов и балерин. Помните, Маяковский писал: "Если мы как лошади, то они как пони?" Так вот, забудьте. Завтра мы рядом с японцами будем как пони.

…у японцев начинают "размываться" монголоидные черты.
Это отдающее мракобесием наблюдение подтверждается и антропологами, которые объясняют подобное чудо революцией в рационе питания и образе жизни. Оказывается, у Японца заметно трансформируется строение черепа: удлиняется нос, заостряется подбородок, вытягивается лицо - в общем, настоящий триумф лысенковщины.

Космополитизируясь, японец приобретает новые, прежде не свойственные ему черты, но при этом умудряется не утрачивать своей национальной неповторимости, то есть в полной мере сохраняет японскость. На этом, в частности, стоит вся японская культура, в которой при постоянном возникновении новых течений, школ, направлений бережно сохраняется все старое и, казалось бы, отжившее.

Япония, как Илья Муромец, долго сидела на печи, два с половиной столетия полностью изолированная от мира, и, видимо, накопила бешенную дозу мутационной активности. Сто сорок лет назад Иван Гончаров писал, что японец вял, ленив, нелюбопытен и вообще "неинтересен". Вряд ли писатель был до такой степени ненаблюдателен - просто Японец с тех пор слишком уж преобразился.

Сегодняшний Японец живет дольше всех на свете, но от прочих подвидов homo sapiens его отличают особо доверительные, можно сказать, дрозофильные отношения с небытием.

Небоязнь смерти - еще один краеугольный камень японской культуры, еще одно объяснение редкостного таланта японца к мутагенезу. Смерть все время находится в поле зрения Японца, является постоянным атрибутом его экзистенциального интерьера, при этом ничуть не нарушая душевный уют. Отсюда лояльное, не осуждающее отношение к самоубийству.

А недавно я перелистывал стопку тетрадок с сочинениями японских четвероклассников на тему "Мое будущее". Там были нормальные детские мечтания: стану олимпийским чемпионом, получу Нобелевскую премию, никогда не женюсь и так далее, но каждое сочинение без единого исключения кончалось описанием собственной смерти. Десятилетние японцы излагали свои чаяния по этому печальному поводу безо всякой дрожи: наивно - "Буду убит во время зарубежного государственного визита"; романтично - "Совершу двойное самоубийство с любимым человеком"; неординарно - "Умру в 88 лет, поняв, что мне все равно не пережить родителей". Дети наглядно проиллюстрировали японскую рецептуру жизни: memento mori без трагического заламывания рук и возведения очей горе.

Не скрою, люблю японцев (вполне понимая всю политическую некорректность подобного заявления).
По-моему, они - интереснейшая нация на свете.
По-моему, их пример вселяет оптимизм и, стыдно вымолвить, веру в человечество.
По-моему, они демонстрируют всем нам, что человек может учиться на ошибках и
изменяться к лучшему.

статья полностью: Чхартишвили Г. Японец: натура и культура

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...