Thursday, July 22, 2010

Время и свобода. Мураками Харуки, из интервью разных лет/ Haruki Murakami, misc from interviews

(1995 год):
До этого момента я был по уши погружен в западную культуру - начиная, наверное, лет десяти или двенадцати. Не только в джаз, но и в Элвиса, и в Воннегута...
Думаю, так вышло из-за желания побунтовать против отца (он был учителем японской литературы) и прочих японских ортодоксов. В шестнадцать я бросил читать японскую литературу и взялся за русских и французов - Достоевского, Стендаля и Бальзака в японских переводах. А потом за четыре года старших классов освоил английский и начал читать американские книги - подержанные "покеты" из лавок букинистов. Читая американские романы, я мог убегать из своего одиночества в совершенно иной мир. Поначалу я ощущал себя в них, как на Марсе, но постепенно освоился, и стало очень уютно...

- В первой сцене "Норвежского леса" герой сидит в кресле самолета, и все дальнейшие события романа - его воспоминания в воздухе. То есть, видимо, писать вы начинали не с этой сцены?
- Да, начинал я не со сцены в самолете, а со старого наброска о светлячках. Весь "Норвежский лес" я писал как продолжение этой коротенькой истории, и это позволило мне самому разузнать, что случилось дальше с каждым из шести ее героев. Трое из них умирают, трое остаются в живых, но тогда я и сам не знал, кто умрет, а кто выживет. Одно из моих главных удовольствий - писать и в процессе написания узнавать, что случилось дальше. Без этого удовольствия писательство не имело бы смысла.

В детективном же стиле "хардбойлд" меня привлекло то, что главные герои таких историй всегда очень "оторванные" индивидуалисты. Такие "волки-одиночки". Мне это интересно, потому что индивидуалистом или одиночкой в Японии жить очень нелегко. Мне постоянно приходится об этом думать. Я писатель, я одиночка, и я - индивидуалист.

...когда я писал от третьего лица, я начинал чувствовать себя кем-то вроде бога. Но я не хочу быть богом. Я не могу знать всего на свете. И не могу писать обо всем на свете. Я - это просто я. И писать хочу так, как пишу я. Я не имею себя в виду как главного героя, но я могу предвидеть, что думают и переживают мои герои. Писательство позволяет мне совершать прогулки в своем подсознании; и этот процесс я использую для создания историй. Это самое увлекательное из всего, чем я когда-либо занимался. В моем случае, рассказывать хорошую историю - это все равно что брести по улице. Я люблю эту улицу. И, гуляя по ней, все вокруг замечаю, слышу, вдыхаю ее запахи. Когда так делаешь, мир начинает меняться. Все начинаешь испытывать по-новому - свет, звуки, эмоции. Во что такое писательство для меня.

... сам я никогда не был активистом. Я чувствовал: грядет что-то новое, и меня это вдохновляло, но я не люблю группировок и организаций. Я никуда не вступал.

Мнение о том, что моя проза "не японская", мне кажется очень поверхностным. Сам я считаю себя японским писателем. Конечно, я пробую разные стили и использую разный материал, но я пишу по-японски, для японцев и описываю японское общество. Мне кажется, те, кто постоянно рассуждает о том, что я слишком "пропитан Западом", ошибаются. ...я - японский писатель, да и не могу быть никем иным.

- ...люди в ваших романах по-прежнему одиноки; материальные блага не приносят им счастья, и они все так же ностальгизируют по "добрым старым 60-м"...
- Это - одна из причин, почему "Норвежский лес" разошелся такими огромными тиражами. Японский читатель все так же тоскует по миру, в котором оставалось бы место для идеализма. Однако уже после этой книги мне захотелось создать героя, который бесконечно одинок в этом огромном и сложном обществе денег и информации. Так появились "Охота на овец" и "Дэнс". Сегодня японцев приучают верить, что шикарный БМВ и новенький компьютер сделают их счастливыми и избавят от ощущения вселенской изолированности. А о том, что это ложь, никто не говорит вслух, и люди превращаются в циников и лицемеров. Вот в чем проблема: это новое общество кажется таким огромным и всесильным, что уже и не разобрать, как от него защищаться, с чего начинать атаку... Но все когда-нибудь меняется.

...по большому счету, японцы так и не поняли, что происходило во Второй мировой войне. Да, бомбардировка Хиросимы и Нагасаки - это кошмар. Но то, что японцы вытворяли в Китае или в Перл-Харборе - не меньший кошмар. Сегодняшние люди не знают, что там происходило. Они не думают о том, что именно привело Японию к бомбардировке Хиросимы и Нагасаки. Не задумываются о японской интервенции в Китае и налетах на Перл-Харбор. Сегодняшние японцы хотят быть жертвами войны. Раз нас бомбили - лучше уж мы будем жертвами. Виноваты - не мы. А те, кто сидит в правительстве, в Императорском дворце и в Парламенте. Но все дело в том, что именно мы, японцы, были агрессорами, и только мы сами виноваты во всех этих зверствах. Наше прошлое и будущее связаны друг с другом. Но люди не желают об этом думать.

Многим в Японии, как я заметил, не понравился весь этот секс в "Норвежском лесе". Уж не знаю, почему, но некоторых это раздражало. А кое-кто даже посчитал это "порнографией" и записал меня в сексуальные маньяки (смеётся)... Но это, конечно же, глупости. Я просто писал о сексе, потому что это очень важная часть человеческой жизни, вот и все.

Из Японии я уехал потому, что успех моих романов усложнил мою жизнь, мне стало физически сложно там находиться и писать дальше. Я стал знаменитым, а это очень неудобно в повседневности. Европа мне очень понравилась, там красиво и весело - но лично мне было трудно сосредоточиться на работе. В Италии меня окружали в основном итальянцы, в Греции - греки, и я постоянно ощущал себя иностранцем, чужаком, пришельцем с другой планеты. И только здесь, в Америке, это чувство исчезло. Как раз это мне и нравится в Штатах - вокруг тебя все такие же, как ты сам, можно запросто встречаться с людьми, заводить знакомства, дружить. А потому - легче всего сосредоточиться на работе. Здесь всем до лампочки, знаменитость ты или нет.

Большинство американцев на личном уровне - очень добрые люди. Но они слишком часто уверены в собственной правоте. А это порой приводит к заносчивости и неадекватной оценке того, что происходит на самом деле.

**
(1997 год):
У каждого автора есть своя техника - что он может, чего не может для описания таких вещей, как война или другие исторические события. Я не мастер писать о таких вещах, но я пытаюсь - потому что чувствую: это необходимо. У меня в голове как будто множество выдвижных ящиков, а в них - сотни и сотни разных материалов. И я достаю оттуда те материалы и образы, которые сейчас пригодятся. Война - это очень большой ящик у меня в голове, просто громадный. И я чувствовал, что придет время - и я воспользуюсь им, вытащу из него что-нибудь и напишу об этом. Не знаю, почему. Возможно, потому что это история моего отца. Мой отец - из поколения, которое воевало в 40-е. Когда я был маленький, отец иногда рассказывал о войне - не очень часто, но это много для меня значило. И мне захотелось узнать, что же случилось дальше. С этими людьми, с поколением моего отца. Такие воспоминания - своего рода наследие.

Всю жизнь после окончания университета я сам жил, ни от кого не завися. Никогда не принадлежал никакой компании или системе. В Японии жить таким образом очень непросто. Тебя оценивают по тому, в какой фирме ты служишь или какой системе принадлежишь. Для большинства японцев это чрезвычайно важно. И в этом смысле я всегда был аутсайдером. Было довольно тяжело, но мне всегда нравился такой стиль жизни. И в последние годы молодежь в Японии старается, по возможности, жить именно таким стилем жизни. Они не верят ни в какие фирмы. Еще десять лет назад "Мицубиси" или другие фирмы-гиганты были непоколебимы. Теперь это не так. Особенно в самое последнее время. Молодые люди не доверяют вообще ничему. Они хотят быть свободными. Нынешние система, общество не принимают таких людей. Если по окончании университета они не идут наниматься в фирму - им приходится быть аутсайдерами. И на сегодняшний день такие люди составляют уже солидную группу в обществе. Я очень хорошо понимаю, что они чувствуют. Мне 48, а им за 20 или за 30 - но вот у меня есть страница в Интернете, где мы с ними переписываемся, и они мне шлют письма, и сообщают, что им нравятся мои книги. Как странно! Мы с ними такие разные, но можем понимать друг друга очень естественно. Мне нравится эта естественность. Я чувствую, наше общество постепенно меняется... Мы обсуждали с ними героев моих книг. Похоже, мои читатели действительно сопереживают моим героям, испытывают к ним симпатию. Я хочу верить, что это так. Что мои истории действительно созвучны их естественному желанию быть свободными и независимыми людьми.

Я - исключение. В Японии даже писатели собираются в общества. Один я ни во что не собираюсь. Еще и поэтому, кстати, я продолжаю "бежать" из Японии. Это моя привилегия. Я могу ездить куда угодно и жить где мне вздумается. А в Японии все писатели входят в какие-то объединения, кружки и сообщества.

В прошлом году я написал книгу о зариновой атаке в Токийском метро 1995 года. Я опросил 63 жертвы происшествия - из тех, кто в тот день ехал в поезде. Я сделал это потому, что хотел послушать, что думают обычные японские люди. Ведь это был самый обычный день, утро понедельника - полдевятого или около того. Все едут в центр города. Вагоны битком набиты - ну, вы знаете, час пик, - все притиснуты друг к дружке вот так (сжимает плечи)... И вот этих обычных людей, которые так много и тяжело работают, этих обычных японцев вдруг травят газом ни за что ни про что. Полный идиотизм! И мне захотелось узнать - как они пережили все это? Что это были за люди? И вот я начал опрашивать их, одного за другим. Это заняло у меня год - и в итоге я остался под большим впечатлением, узнав всех этих людей поближе. Я всегда терпеть не мог всех этих служащих фирм - клерков, бизнесменов... Но после интервью с ними во мне поселилось нечто вроде сострадания. Я, честное слово, не знаю, зачем они все так тяжело работают. Некоторые из них встают каждый день в полшестого утра, чтобы ехать на работу в центр Токио. Это более двух часов на поезде, поезд забит вот так (снова сжимает плечи). Даже книгу не почитать. Но они живут такой жизнью лет тридцать - сорок подряд! Для меня это невероятно. Они возвращаются домой в десять вечера, и их дети уже спят. Единственный день, когда они видят своих детей - воскресенье. Это ужасно. Но они не жалуются. Я спросил их, почему - они говорят: а что толку? Так живут все - а значит, для жалоб нет оснований...
[1999: - Опасны ли они?
- Опасны. Если им прикажут убивать - они будут убивать. Я очень люблю их, но в то же время очень боюсь. Я... не знаю. Пока не знаю.]

Я просыпаюсь каждое утро в 6 и ложусь каждый вечер в 10. Каждый день бегаю по утрам, плаваю в бассейне и ем "здоровую" пищу. Я ужасный реалист. Но когда я пишу - я пишу мистику. Это очень странно! Чем серьезнее то, о чем я хочу сказать, тем больше там мистики.

...меня всегда привлекали колодцы, и очень сильно. Стоит мне где-нибудь заметить колодец, я непременно подхожу и в него заглядываю.

...для меня подсознание - terra incognita. Я не собираюсь это анализировать - а Юнг и все эти люди, психиатры, вечно анализируют природу сновидений и ищут скрытые значения в чем ни попадя... Я так не хочу. Я просто воспринимаю это как объект целиком. Может, это и есть метафизика - но, мне кажется, я умею правильно распоряжаться своей метафизикой.

*
1997-1998, из блиц-интервью:

Лично я бегу, пожалуй, по трем причинам:
1) Я могу это делать один. Всегда могу. Почти никаких дополнительных аксессуаров для этого не требуется. И денег тратить не нужно.
2) Нет нужды ни с кем и ни в чем состязаться. Скорее, это состязание со Временем, которое сам себе устанавливаешь.
3) Когда бежишь, можно разговаривать с собой о чем угодно. И никто не влезет посреди беседы с вопросом: "Дорогой, что ты хочешь сегодня на ужин?"

Именно в три часа ночи каждый из нас чувствует себя самым одиноким существом на Земле. Таким одиноким, что хочется умереть. А для того, чтобы не просыпаться в три ночи, нужно изо всех сил двигаться днем. Тогда накопившаяся усталость не позволит Вам проснуться до самого рассвета.

Сам я боюсь высоты. Туда, где высоко, забираться не могу. Хотя в самолете - никаких проблем. А еще у меня караокэфобия, такэситадорифобия, формаслужащихметрофобия, литобъединениефобия, структурализмофобия, катапультофобия, спортклубофобия, ричардклайдерманофобия, пельменефобия, встречивыпускникофобия, ктокогоперепелофобия и застарелая вечерняя мангафобия.
В общем, скучать не приходится.

Мне кажется, я - из того типа людей, которых "течением не уносит". Что для этого нужно? По-моему, просто хорошо понимать, чего ты хочешь больше всего на свете.

*
(1999 год):
Люди спрашивают меня, что им нужно делать, чтобы стать писателем. А я не знаю, как им ответить. Если у тебя нет таланта - это пустая трата времени. Но жизнь сама по себе, в той или иной степени, - пустая трата времени. Так что я не знаю...

Мой любимый писатель - Достоевский. В "Братьях Карамазовых" есть все, о чем когда-либо захочется написать, и все, что когда-либо захочется прочитать. Я называю это "абсолютным романом". Вот что мне хотелось бы написать когда-нибудь.

Легче писать о своей стране, когда ты далеко. На расстоянии можно увидеть свою страну такой, какая она есть.

Я приехал в университет и влюбился в свою нынешнюю жену. Я нашел нового себя в Токио - и потом уже не уезжал оттуда, за исключением поездки в Америку. Моя жена из Токио, из центра Токио. Но я всегда знал, что люди в Кансае превосходят людей в Токио.
[…] Но на кансайском диалекте невозможно говорить о метафизике - он не создан для таких материй. Привыкнув к токийскому диалекту, я вдруг обнаружил, что могу говорить ясно и просто, по-прежнему используя мою старую добрую кансайскую замысловатость. Это лучшая комбинация! В Кансае люди выражают себя примерно на 60 процентов. А в Токио они расскажут вам о себе на все 80. В Кансае люди очень замкнутые. Они скрывают свои чувства. Говорят двусмысленно. Токийцам нелегко уразуметь, о чем говорят люди в Кансае. Там у них столько путаницы - особенно в Киото. Мой отец из Киото, такого рода людей иногда бывает очень трудно понять.

У меня никогда не было наставника в писательстве. Перевод был моим учителем. Переводя, я выучился почти всему. Я люблю книги Трумана Капоте, Рэймонда Чандлера, Фрэнсиса С. Фитцжеральда, Рэймонда Карвера. Я учился писать у них. Это великолепные писатели. Мне кажется, когда я переводил их, я смог понять, как они писали. Я разбирал их произведения и собирал опять, как часы.

- И как вы относитесь к публичным чтениям?
- Терпеть не могу. Слишком много дурацких вопросов и слишком много автографов.

Герои моих книг - очень одинокие люди. Но у них есть хотя бы их стиль и их стремление выжить. А это много значит. Они не знают, для чего они живут и каковы их цели, но им все-таки приходится жить. Это своего рода стоицизм - выживать только на своей одержимости. Иногда это почти религиозность. Вы можете называть это постмодернистским взглядом - жить бессмысленную жизнь только на своем вкусе, своем стиле. Порой мои читатели бывают поражены таким стоицизмом.

Рассказывание историй лечит. Если ты можешь рассказать хорошую историю, ты можешь быть исцелен.

*
(2001 год):
Я редко возвращаюсь к своим книгам и перечитываю то, что написал. Отчасти из робости перед самим собой, отчасти из страха разочароваться в своей работе. Гораздо лучше, мне кажется, сосредоточиться на том, что хочешь сделать в будущем.

Одно из преимуществ перевода своих произведений на другие языки, по крайней мере для меня, - это возможность посмотреть на собственные мысли в новом обличье. Возможность отстраниться от собственного текста и бесстрастно, хладнокровно прочесть его наконец глазами постороннего, считывая на другом языке то, что я вполне мог не прочитать на родном.
Я сам долгое время занимался переводами (с японского на английский), одержимый, возможно, тем самым чувством отстраненности, которую и дает перевод.

**
(2002 год):
Меня не было в Японии как раз в тот период, когда "баббл" - экономический "мыльный пузырь" - раздулся до предела: у всех скопилось много лишних денег, цены на жизнь подскочили, все дорожало - земля, акции... И как раз когда этот пузырь лопнул, случились две трагедии подряд: гигантское землетрясение в Кобэ (1995 г.) и газовая атака "Аум-синрике" в токийском метро. Япония, в которую я вернулся, пребывала в шоке, в полном хаосе. Но я просто чувствовал, что должен вернуться, что мне нужно быть здесь, понимаете?

Для меня Повествование - это что-то вроде внутренней энергии, которая за меня все решает... В общем, чем больше я буду об этом рассказывать, тем дальше мы будем забредать в миры Карла Юнга. В миры, где существует Мандала воли. Но определяет эту Мандалу некая энергия человеческого подсознания. По крайней мере, лично мне очень сильно так кажется.
- В этом смысле - можно ли считать вас атеистом?
- Ну, в общем... Хм-м... Просто мой отец был кем-то вроде буддийского священника.
- Да? А разве не школьным учителем?
- Ну, он вообще-то учитель, но параллельно был и священником. А дед мой владел небольшим храмом в Киото, до сих пор этот храм стоит... Так что в моем воспитании было очень много всего из буддизма. И хотя сам я человек не религиозный - на психологическом, подсознательном уровне от предков, конечно, сильно влияние получил.

- Это что-то среднее между "душой", "сердцем" и "сознанием", так?
- Японское "кокоро" обязательно включает и теплоту. То, что связывает память с человеческой теплотой. Где-то ближе к tenderness, что ли... Немножко от mind, немножко от soul - и в то же время чувствуешь, как бьется живое сердце. В моем же романе вы можете считать, что потерявший тень - это потерявший теплоту, смысл один и тот же.

- Буквально вчера я узнал, что вы заново переводите на японский "Над пропастью во ржи"...
- Да, я уже закончил.
- Чем же, по-вашему, будет отличаться "Сэлинджер по Мураками" от "классической" японской версии тридцатилетней давности?
- Мой друг и коллега, переводчик Мотоюки Сибата, уже написал об этом статью. Он выделяет по крайней мере два главных отличия. Во-первых, в оригинале все повествование строится на разговорной речи - той самой речи, какой мы с вами пользуемся прямо сейчас. В этой речи активно употребляется местоимение "you". Но в той версии, которую читали в Японии до сих пор, все "you" опущены. Такая вот особенность. В Японии, как вы знаете, местоимения второго лица употребляются редко, все стараются обходиться без них...
- Да уж, ни "тыкать", ни "выкать" здесь не принято.
- Вот именно. А старый перевод был выполнен так, как здесь принято. А я взял и перевел все эти "ты пошел", "ты сказал". И уже от этого вся атмосфера произведения здорово изменилась - как, по крайней мере, считает Сибата-кун. Ну, и еще одно... В старой версии основной акцент делался на конфликте между личностью и обществом, личностью и истэблишментом. А у меня он превратился, скорее, в противостояние "душа и внешний мир". Я думаю, восприятие произведения будет очень сильно отличаться, если вместо социальной сатиры читателю предложат историю одной человеческой души.
- На вчерашнем семинаре Сибата-сан выразил надежду, что теперь аудитория этой книги в Японии значительно расширится.
- Ну, по крайней мере, я надеюсь, читателю станет гораздо проще анализировать мысли и поступки героя-тинейджера.

...я не очень люблю семью как понятие. Не люблю, хотя от этого никуда не денешься. Из детства у меня мало что осталось в памяти о семье, и мне всегда было гораздо интереснее пробираться по жизни в одиночку. Детей у меня нет, на то свои причины. Всей семьи - жена да я. Захотелось куда-нибудь за границу - сорвались, уехали да живем сколько влезет...

Я не хочу ничему принадлежать, вот в чем дело. Ни фирме, ни группе, ни фракции, ни литературному объединению, ни университету... До сих пор я неплохо жил без всего этого, и слишком к такой жизни привык.

...удивляюсь я тем же вещам, что и раньше.

- И о чем вы думаете, когда бежите?
- Да ни о чем... Потею и пива хочу.
- Пива? Но если верить американскому журналу "Salon Magazine", вы в тридцать три года бросили пить, курить и стали бегать по утрам.
- Пить? Пить я не бросил. Курить бросил, это да...
- Тогда придется срочно развенчать этот миф в России. А то одна рассерженная читательница даже прислала и-мейл: "Спросите у Мураками, почему он сам пить бросил, а герои у него в книжках не просыхают?"
ХМ (смеется): - Да не бросал я! Выпиваю, как все нормальные люди...

Японское общество очень патриархально. В каком-то смысле оно подобно жестко организованной фирме, в которой все подчиняется воле сильнейшего, мужского начала, этакой "воле отца". Я все это очень не люблю. То, что вокруг слишком много сурового мужского начала, сверх всякой необходимости. Мне всегда хотелось выправлять этот дисбаланс и выписывать женщин с мягкостью и любовью.

*
(2003):
Конечная цель, которой я добиваюсь в романах, кроется в романе Достоевского "Братья Карамазовы". Он просто напичкан всякими важными элементами, характерными для романа. Все эти элементы, соединенные в единое целое, формируются в прекрасную вселенную.

Время и свобода - куда лучше того, что можно купить за деньги. Это мое убеждение неизменно с давних пор.

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...