Monday, March 01, 2010

Разговоры с Полом Боулзом (Танжер, 1989—1991)/conversations with Paul Bowles

в дополнение к материалам

беседовал Саймон Бисхофф (р. 1951) — фотограф и кинорежиссер. Фрагменты записей его разговоров с Полом Боулзом публикуются по изданию: Paul Bowles. How Could I Send a Picture Into the Desert? Zurich: Scalo, 1994.

Пол Боулз: Здесь ни у кого нет телефона. В доме никто не живет. Моя квартира иногда была единственной жилой, все остальные пустовали. Не удавалось сдать. Марокканцев они не пускали, только европейцев. Но обычно европейцы не хотят жить в таких маленьких квартирах: им нужно больше места, так что ничего сдать не удавалось. Теперь тут кругом марокканцы. После независимости сменился владелец, и им пришлось впустить марокканцев. Марокканцев начали пускать в рестораны. Раньше они могли ходить только в марокканские заведения, а всеми большими ресторанами владели европейцы, французы. Я пытался провести Ахмеда Якуби [Ахмед Якуби (1931—1985) марокканский художник, друг Пола Боулза] в один из ресторанов. Несколько раз его пускали. Потом вышел человек и сказал: Он не может сюда войти, мсье. Я спросил: Почему? А его жена сказала: Он наш враг.
В отели им тоже входить не разрешалось; они могли только ходить в свои кафе, в медине. Это была колония. Марокканцы были притесняемыми людьми, второго сорта.

...Хиппи для меня ничего не значили. Я всегда считал это буржуазным движением — молодые люди, которые хотят выбраться из буржуазной среды. Они не были пролетариями, многие из них бросали учебу и не хотели больше заниматься... Не было у них никакой идеологии. Ну, некоторые были мне симпатичны, другие не нравились - как любые люди.
Думаю, что хиппи или битники приезжали сюда, в Марокко, потому что слышали, что здесь можно легко и дешево найти киф. Наркотики были для них очень важны. Они вообще ничего не делали, только принимали наркотики. Если ты занят работой, у тебя нет времени, чтобы валяться и раздумывать о том, насколько плохи дела в стране или в твоей семье. Если ты по-настоящему работаешь, то можешь серьезно воспринимать только свою работу. Всё остальное второстепенно.

...повседневная жизнь — это работа. Так мне кажется. Просыпаешься утром и начинаешь работать, вот что такое повседневная жизнь! Конечно, этим всё не исчерпывается. Тебе нужно есть, дружить с кем-то, не со многими людьми — иначе не сможешь работать.
...С кифом было легче сосредоточиться, я не так волновался. Не знаю, может для кого-то это плохо, на всех действует по-разному. Многим киф совсем не дает работать.

...Многие замечательные книги — это всего лишь ложь: то, чего никогда не случалось и случиться не могло. Но если повествуешь особым образом, возникает более ясное ощущение реальности, чем от запротоколированной правды. Важнее всего конечный результат.

...вообще все погибнет. Я в этом уверен — упадок, не знаю, как сказать. Говоря «всё кончится», я имею в виду любой тип культуры или приемлемой жизни для конкретного человека. В будущем не останется места для личности: каждый будет поневоле частью группы... Человечество, полагаю, хочет только одного: чтобы было вдоволь еды. Люди могут жить без свободы, если у них хватает еды.

[марокканцы часто восхищаются Гитлером] В основном потому, что они слышали, что он убил много евреев. Это единственная причина.

Тут [в Танжере, а не в Фесе] было намного проще в финансовом смысле, намного лучше из-за Интернациональной зоны. И жизнь тут была проще. Очень космополитичная из-за Интернациональной зоны, полно европейцев и американцев. А там остаешься почти один.
...Джейн любила Танжер больше, чем Фес. Думаю, что, как большинству европейцев, Фес внушал ей клаустрофобию - из-за высоких стен, туннелей, лабиринта медины… Это её раздражало. Мне это нравилось, ей - нет.

...Достать европейскую или американскую туалетную бумагу невозможно. Вся только марокканская. Вообще, не понимаю я все эти законы. Вряд ли они догадывались, что европейцам очень тяжело обходиться без туалетной бумаги. Но если скажешь им, они отвечают: «Это мерзость! Это плохо, её вообще надо запретить. Цивилизованные люди не пользуются туалетной бумагой, они подмываются, как марокканцы!» Это кошмар, потому что когда марокканцы ходят в туалет, он весь залит водой, которую они не вытирают. Просто оставляют воду на полу.

«Вы нарушили закон, но если вы заплатите, мы забудем». Всё ради того, чтобы содрать деньги. [в Марокко] С тобой ничего не случится, кроме того, что придется раскошеливаться. Что бы ни произошло, приходится платить. Вот в чем все дело!

Поначалу у меня не было желания, потом не было времени учить арабский. Я был занят работой — писал, сочинял музыку. У меня не было желания учить его, потому что не было ничего, что бы я хотел прочитать по-арабски. А если хочешь научиться читать, нужно, как говорят Белые Отцы [французские миссионеры в Африке], заниматься восемь лет, целыми днями, с утра до вечера.
Джейн учила арабский в Париже, перед приездом сюда. Не очень долго учила. Здесь она через день училась диалекту. Говорить на нем можно, а читать нельзя.

...Даниэль Родо из «Либерасьон» написал мне четыре года назад: «Почему вы пишете?» Я выбросил его письмо. Я никогда не слышал о «Либерасьон», это мне ни о чем не говорило. Потом получил еще одно письмо: «Полагаю, что вы не получили моё первое письмо? Почему вы пишете?» Я и его выбросил, еще в большем раздражении. Потом кто-то другой написал мне: «Даниэль Родо пытается связаться с Вами и хочет получить ответ на свой вопрос». Тогда я немедленно ответил: «Дорогой Даниэль Родо, я пишу, потому что я жив!» Он решил, что это замечательно, и опубликовал. Это единственный внятный ответ, разве нет? Если вы писатель и вы живы, так почему бы вам не писать?

...[пианино] мне всё равно некуда поставить в квартире, нужен дом. Это была бы совершенно другая жизнь. Я не против, но это очень дорого! Прежде всего найти дом — тут ни одного не найдешь! Почти невозможно снять дом с обстановкой; пустой — да, но ведь придется покупать мебель. У меня вообще нет мебели! Здесь всё ужасно дорого и все равно плохого качества. Несколько месяцев уйдет на то, чтобы обставить дом. У меня нет времени, сил и даже интереса. Нет, я абсолютно счастлив здесь, пока мне дают здесь жить.

...Каждый год приходится обновлять вид на жительство. И когда это делаешь, нужны три копии письма из твоего банка с указанием точной суммы твоих денег, откуда ты их получил, как их перевели… много всего. Каждый год масса проблем.

...Не знаю, что с ней [Джейн] сделала Шерифа [прозвище Амины Бакалии, танжерской подруги Джейн Боулз], что она ей давала. Конечно, у нее было кровоизлияние в мозг. Но это, возможно, произошло от высокого давления из-за алкоголя. У всех врачей свои версии. Многие люди думают, что Шерифа давала ей что-то.
Но зачем ей это понадобилось? Джейн давала ей деньги каждый день. Если вы получаете от кого-то деньги, обычно в ваших интересах, чтобы этот человек был жив. Она могла давать ей что-то, чтобы помрачить её рассудок, так тут принято. Иногда они неточно определяют дозу и дают слишком много, парализуют жертву или сводят с ума, в зависимости от количества снадобий. Так что не знаю. Врач, лечившая Джейн, убеждена, что ей что-то давали, она всегда это говорила. Она 18 лет проработала в Марокко, в разных городах, и многим её пациентам давали так называемую «магию», а на самом деле - разного типа яды. Она говорила, что встречала похожие случаи. Но доказательств нет. Кто может сказать? Шерифа никогда ничего не говорила. А я никогда ее не обвинял. Только она одна знает, делала она что-то или нет…

...Можно объяснить, почему марокканцы влюбляются в европейцев: потому что у тех есть деньги! Но при этом они не имеют в виду то же самое, что и европейцы. Их представление о любви — это благополучие. Если кто-то обеспечивает им благополучие, они любят этого человека. Но они всегда опасаются, что благополучие может кончиться. И тут они начинают давать им наркотики, или подсыпать «магию» в еду, или даже пытаются убить.

...Якуби был «примитивным», его реакции были первобытными. Вот что меня восхищало. Когда он заканчивал картину, он сидел перед ней минут десять и играл на флейте — говорил, что вдыхает в нее жизнь, потому что где-то слышал легенду о Боге, который вдохнул жизнь в Адама, вылепив его из глины.
Я всегда старался, чтобы он был как можно примитивнее… ну, то есть оставался таким, как есть… Так что мы говорили только на диалекте. Он не знал ни слова по-французски, по-испански и, конечно, по-английски. В об­щем, приходилось очень трудно — ведь я не говорил по-арабски, знал только отдельные слова. Так что он учил меня, и мы общались. Ну, у него не бы­ло со мной особых проб­лем — не знаю уж почему — сначала жесты, гримасы, а потом я научился с ним говорить.

...За все отношения, которые у меня бы­ли, приходилось платить. У меня никогда не было бесплатного секса, даже когда я был намного моложе. Так что я принял это как должное.

...Я не ожидал, что марокканцы будут относиться ко мне как к личности. Я бы удивился, если бы это произошло. Думаю, это относится в целом к людям в странах Третьего мира. Они воспринимают нас как туристов. Да, Мрабет сказал, что он считает европейцев тлями, которые живут на листьях. Муравьи идут и доят их, но никогда не нападают, просто используют их, как коров… Так что он думает, что европейцы — тли для марокканцев. Марокканцы используют их. Главное, что они существуют за их счет, собирают молоко, или что там производит тля, и тащат к себе домой. Вот это очень точно отражает их точку зрения. При этом они думают, что европейцы уже и так все у них отобрали. Так что они просто пытаются забрать всё, что могут. Это с их точки зрения…

...Очень трудно хранить письма, когда ты все время путешествуешь. Они [письма Джейн] были очень забавные. Но что мне было с ними делать? Мне негде было их хранить!

У меня не было настоящей личной жиз­ни. В принципе. Ну, когда я приехал в Марокко, иной раз… но нет, не по-настоящему! У меня была личная жизнь с Ахмедом Якуби, да! Но иногда мы не встречались несколько месяцев или даже лет. Так что тут почти не о чем писать!
...Ну я приезжал, встречался с ним, он жил в отеле, я приходил в отель, не за­ставал его, приходил на следующий день, через день, пытался представить, где он может быть… Это не назовешь «отношени­ями»!
Думаю, были периоды, когда я был одержим им. Не знаю, можно ли это назвать «влюбленностью»? Не думаю, что это то же самое. Вряд ли.

...Нельзя оскорблять публику. Ведь публика в целом презирает все, связанное с гомосексуальностью. Они не будут это покупать, а если об этом говорят, они не хотят ничего слышать. Во всяком случае, так обстоят дела в Соединенных Штатах. Я не хочу писать преимущественно о гомосексуальности. У меня нет желания писать об этом, ну разве что иногда — пару рассказов, да. Но я не меняю то, что пишу, чтобы не шокировать публику, поскольку написанное мной её и так не шокирует. Вы меня пони­маете? Первый вопрос — будет ли книга опубликована? Если вас это не заботит, пишите что хотите.

Бисхофф: А как же «Дом паука»? Там вы добавили гетеросексуальную любовную сцену или даже целую главу, чтобы угодить издателю. Разве писатель не должен защищаться от такого оппортунизма или прагматизма? Выступать против такого давления официального со­знания?
Боулз6 У каждого писателя так или иначе возникают подобные проблемы. Я хотел, чтобы книга была опубликована, поэтому я согласился на предложение изда­теля.

...я думаю, что многие, кто приехал сюда, сошли с ума, потому что они потеряли ощущение этой границы. Они спутали фантазию и реальность — не знаю, почему. Может быть, это связано с кифом, смесью кифа и алкоголя, или с тем, что здесь удавалось осуществить свои сексуальные фантазии, на которые в других стра­нах не хватило бы денег. Секс здесь очень дешевый. Так что они могли заниматься тем, о чем мечтали. Думаю, что это связано: это отчасти и све­ло их с ума.

Мне кажется, я привлекаю безумцев, сам не знаю почему. Я все время замечал это в Мексике. Когда я ехал в поезде и в вагон заходил какой-то псих, он немедленно смотрел на меня и сразу шел ко мне. Я думал: «Боже мой! Эта женщина сумасшедшая, этот мужчина — сумасшедший...» А они подходили, садились и заводили со мной разговор.

источник

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...