Tuesday, February 03, 2009

Толстой «Анна Каренина» / Tolstoy, Anna Karenina

С интересом (несколько патологического характера, гадливым) почитала чрезвычайно популярные ныне интерпретации этого романа (судя по высказываниям пользователей Интернета, по крайней мере). Особенно злобствует некая лесбиянка – от неё досталось и Толстому, и Набокову за его «Лекцию по русской литературе», посвященную роману. Квинтэссенция высказываний сводится к следующему: «Какая же дрянь эта ваша Анна Каренина. Поганая баба, которая испортила жизнь депутату Верховного совета. Сгубила карьеру блестящего офицера, не ставшего генералом. Пристает ко всем, – любит, не любит, плюнет, поцелует, – своих детей ненавидит. Всем нагадила и в итоге бросилась под паровоз!» Что ж, стиль желтых газетенок добрался уже до разборов классических – бессмертных - литературных произведений (поистине, как и было сказано, Интернет - забор)...

Недавно перечитывала роман – он, среди прочих достоинств, хорош тем, что, время от времени к нему возвращаясь, в каждом (своем) возрасте обнаруживаешь (для себя) что-то новое... Помню, когда читала роман несколько лет назад, впечатлением было – восхищение. На этот раз (старею?) ощущения противоречивые.

Очень интересно читать размеренное и подробное повествование об укладе жизни того времени; хороша Толстовская речь - не идеальна (отметила для примера некоторые неуклюжести:
«Говорить было нечего, но ему хотелось слышать звук ее голоса, так же как и взгляд, изменившегося теперь при беременности».
«"Без поспешности и без отдыха" - было его девизом. Он вошел в залу, раскланялся со всеми и поспешно сел, улыбаясь жене».
«в лице ее, в то время как она говорила об актрисе, было злое, искажавшее ее лицо выражение»), но красива в своей легкой архаичности...

Несносно показалось морализаторство, излишне выпирающее. Дотошные и скучные описания сельскохозяйственных затей Левина (никогда толком не могу запомнить всех перипетий линии Левин – Кити; их отношения смешиваются с Безуховым – Ростовой из «Войны и мира», очень уж похожие персонажи). Мерзости лицемерного «света»... Идеальные, по Толстому, женщины – ограниченные, порабощенные материнским инстинктом (о Кити: «Да, кроме интереса к дому (это было у нее), кроме своего туалета и кроме broderie anglaise, у нее нет серьезных интересов. Ни интереса к моему делу, к хозяйству, к мужикам, ни к музыке, в которой она довольно сильна, ни к чтению. Она ничего не делает и совершенно удовлетворена»; Стива - Левину «Ты, кажется, представляешь себе всякую женщину только самкой, une couveuse. Занята, то непременно детьми»).
И эти англицированные жеманные клички вместо нормальных имен, используемых только стариком князем – Дашенька, Катенька (что делать - реалии времени)...

Гадок перекормленный кобель Стива (Набоков: "Стива Облонский, легкомысленный, никчемный брат Анны") – симпатичным он кажется лишь в паре эпизодов, на фоне остальных персонажей – когда, например, очертя голову спасается от впавшего в театрализованный спиритизм Каренина под руководством лицемерной фанатички Лидии Ивановны («она христианка, а она все сердится, все у нее враги и все враги по христианству и добродетели»).
Метание мыслей Стивы (во время визита к Каренину и встречи со спиритом-сновидцем): «Мари Санина радуется, что у ней умер ребенок... Хорошо бы покурить теперь... Чтобы спастись, нужно только верить, и монахи не знают, как это надо делать, а знает графиня Лидия Ивановна... И отчего у меня такая тяжесть в голове? …Говорят, что они заставляют молиться. Как бы меня не заставили. Это уж будет слишком глупо. И что за вздор она читает, а выговаривает хорошо. Landau - Беззубов. Отчего он Беззубов?...
[…] вышел на цыпочках и, как из зараженного дома, выбежал на улицу и долго разговаривал и шутил с извозчиком, желая привести себя поскорее в чувство.»

Каренин мерзковат – поначалу просто физически:
«Походка Алексея Александровича, ворочавшего всем тазом и тупыми ногами, особенно оскорбляла Вронского»,
«Он засмеялся злым и холодным смехом»,
его «пронзительный, детский и насмешливый голос»,
«Неподвижные, тусклые глаза Каренина».

Позже - как безвольная составляющая своего лицемерного мирка:
«он заметил, что другим в гостиной это показалось чем-то особенным и неприличным, и потому это показалось неприличным и ему»;
«Одно честолюбие, одно желание успеть - вот все, что есть в его душе, а высокие соображения, любовь к просвещению, религия, всё это - только орудия для того, чтобы успеть»;
«Всю жизнь свою Алексей Александрович прожил и проработал в сферах служебных, имеющих дело с отражениями жизни. И каждый раз, когда он сталкивался с самою жизнью, он отстранялся от нее».
После – вполне будто бы сносен:
«Алексей Александрович ждал, что страсть эта пройдет, как и все проходит, что все про это забудут и имя его останется неопозоренным»;
«Алексей Александрович не мог равнодушно слышать и видеть слезы ребенка или женщины. Вид слез приводил его в растерянное состояние, и он терял совершенно способность соображения»;
жалок «Он не мог теперь никак примирить свое недавнее прощение, свое умиление, свою любовь к больной жене и чужому ребенку с тем, что теперь было, то есть с тем, что, как бы в награду за все это, он теперь очутился один, опозоренный, осмеянный, никому не нужный и всеми презираемый»,
но и мерзок одновременно («злая машина»).

Набоков: "Конечно, нельзя забыть о Каренине, муже главной героини, сухом, добропорядочном господине, жестоком в своих холодных добродетелях, идеальном государственном служащем, косном бюрократе, лицемере и тиране, охотно принимающем поддельную мораль своего круга. В иные минуты он способен на добрые порывы, на широкий жест, но быстро забывает об этом и ради них не может поступиться своей карьерой".
Жалко сына Карениных, ни в чем не повинного, растерянного, обреченного Анной («С одной матерью ему было хорошо») расти в такой обстановке («[отец] стал особенно холоден к сыну и имел к нему то же подтрунивающее отношение, как и к жене»).

Анна – дивный образ, яркий, чувственный, чуждый лжи:
«почему для других, для Бетси например (она знала ее скрытую для света связь с Тушкевичем), все это было легко, а для нее так мучительно?»;
«Я дурная женщина, я погибшая женщина, но я не люблю лгать, я не переношу лжи, а его [мужа] пища - это ложь».

Но страсть Анны к блестящему, умному, но фатоватому Вронскому с его гадким сводом правил («Правила эти несомненно
определяли, - что нужно заплатить шулеру, а портному не нужно, - что лгать не надо мужчинам, но женщинам можно, - что обманывать нельзя никого, но мужа можно, - что нельзя прощать оскорблений и можно оскорблять и т. д. Все эти правила могли быть неразумны, нехороши, но они были несомненны, и, исполняя их, Вронский чувствовал, что он спокоен и может высоко носить голову») вызывает мало сочувствия – они были обречены с самого начала. Не любовь, а эгоизм, половое влечение. (Анна: «Если б я могла быть чем-нибудь, кроме любовницы, страстно любящей одни его ласки; но я не могу и не хочу быть ничем другим»). В пылу похоти она забывает о любимом сыне, бросает его (отказавшись от развода, который ей тогда предлагал муж) – потом вдруг опамятовывается, начинает скучать, жаждет увидеться…

А Вронский, удовлетворив страсть после 10-месячной «травли» жертвы, разочарован («Он скоро почувствовал, что осуществление его желания доставило ему только песчинку из той горы счастия, которой он ожидал»), начинает хвататься за каждый мимолетный каприз, принимая его за желание и цель (не была ли таким капризом его страсть к Анне?). Он, как и она, погружен только в себя («Чего он искал во мне? Любви не столько, сколько удовлетворения тщеславия»); ему и в голову не приходит, что Анна может тосковать по сыну.

Поразительно, что сама Анна в пронзительной и безжалостной ясностью понимает всё это – в конце...
Незабываемое в романе - последний, роковой день Анны; он передан гениально, непревзойденно, с невероятной силой, - каждый раз мороз по коже; словно сама погружаешься в этот омут безысходности.

...Софья Андреевна Толстая записала слова автора: «Он говорил, что задача его сделать эту женщину только женственной и невинной». То есть, Толстой словно соглашался с мыслями Анны: «Я не виновата в том, что Бог меня сделал такою, что мне нужно любить и жить…»

Анна - красивый литературный персонаж (читала о её прототипах); но в действительности, думаю, такой дамы попросту не могло быть, поскольку все они, изменявшие и переживавшие развод, всё равно оставались «продуктами своего общества». Вряд ли какая-то дама решилась бы покончить с собой, даже в положении Анны…

А еще как-то запало в память славное фаталистическое словцо "образуется", которое любил старый слуга Стивы.

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...