Wednesday, October 15, 2008

Ходорковский - Чхартишвили: эпистолярное интервью (Esquire, октябрь 2008)

Переписка. Комсомольский активист Московского химико-технологического института им. Менделеева, ныне заключенный, Михаил Ходорковский – дал эпистолярное интервью писателю Григорию Чхартишвили (круг интересов которого неизменно потрясает и вызывает пиетет).

"Когда редакция предложила мне взять интервью у любого человека, который был бы мне интересен, я сразу сказал: «Интересней всего мне было бы поговорить с Михаилом Ходорковским». Мне не дает покоя судьба бывшего самого богатого человека России. И вовсе не потому, что он самый богатый. Всякий раз, когда кто-то пробует заступиться за Ходорковского и его товарищей, обязательно раздается упрек: мол, у нас в стране много людей, которых держат за решеткой несправедливо. О них не пишут в газетах, их не опекает команда высококлассных адвокатов. Что ж вы, господа, так разнервничались именно из-за этого олигарха?

Объясняю, почему я так разнервничался. Именно на деле ЮКОСа мы потеряли независимость суда – институт, без которого не может существовать демократическое общество. Значит, к этой точке и нужно вернуться. Если восстановить справедливость и законность в деле Ходорковского, это поможет и всем остальным жертвам нашей охромевшей Фемиды.

По понятным причинам диалог проходил в эпистолярной форме. Он приводится без каких-либо сокращений".

Григорий Чхартишвили

МХ: Я не хочу много публиковаться на Западе, да и по многим вопросам хочется ругаться, а зачем моя ругань западному читателю? Чтобы еще раз в душе осудить Россию? Мне это неприятно и, главное, бессмысленно, Россию менять должны мы здесь. Но здесь – другие проблемы.

...Вот когда совершенно неожиданно для меня мне позволили дать интервью Financial Times (за что секретарь суда, по-моему, пострадала), в зале сидели и представители двух наших изданий – интересные ребята... Говорили долго, нам дали почти два часа. Financial Times опубликовала всё, что я сказал их журналисту (видимо, из соображений этики он ничего, что я говорил нашим, не взял). Наши журналисты отмолчались.
Что же касается режима – да, пока я был в лагере, после каждой статьи меня сажали в СИЗО. Может, так совпадало. Но на это мне плевать. Отбоялся.

ГЧ: Выбор - участвовать в подлости или нет – есть у каждого. Во времена Большого Террора судьи и прокурор штамповали обвинительные приговоры из страха за собственную жизнь. Во времена Брежнева, отказавшись судить диссидентов, они рисковали бы сами угодить в тюрьму или психушку. Сейчас речь идёт всего лишь о карьере.

МХ: Глупо будет звучать, но суд стал для меня возможностью увидеть и переоценить моих коллег, моих сограждан... Сегодняшняя номенклатура базируется на наличии компромата, т.е. возможности уничтожить «взбрыкнувшего»... Меня в суде поразило другое. Обвинение допросило более полутора тысяч человек, многих – с угрозами сделать обвиняемыми (некоторых сделали). Отобрали для суда чуть больше 80. И эти люди, которые вполне обоснованно опасались за свою судьбу, не взяли грех на душу... Да, сволочей еще хватает, но граждан уже больше, и идет дальнейший процесс превращения толпы в сообщество граждан.

МХ: Я оказался достаточно наивным человеком. У меня не было сомнений, что прокуратура сможет меня долго держать в тюрьме, но я почти до конца не верил, что суд сможет вынести обвинительный приговор без доказательств и, главное, вопреки очевидным фактам, да еще и в открытом процессе.

МХ: Я мог уехать, но после ареста Платона счёл это предательством. В конце лета съездил, попрощался на всякий случай со своими коллегами, которые уже были за рубежом, и вернулся в Россию.

Если бы с моими что-нибудь случилось, я бы наделал глупостей. Но они не сломались. Может, еще и из-за огромной поддержки хороших людей, из-за отношения, которое проявили к детям и в школе, и в детском саду, из-за писем, из-за незнакомых людей на улице. Всё-таки я люблю мою страну, мою Москву. Вроде, огромный безличный муравейник, а сколько душевности. ...я внутренне был уверен в людях, и они оказались даже лучше, чем я думал.

Я с детства хотел стать директором завода.

Деньги, положение – всё это важно, когда то, что ты делаешь, не расходится с твоим внутренним пониманием правильности. Когда же расходится – возникает ощущение несвободы. Но вырваться на свободу мешает сила привычки. Так и становишься рабом вещей, системы, положения, собственности. Убежден: единственный правильный поступок – бросить всё это и идти дальше.
Мы с женой, когда ощущали, что «тонем в вещах», просто брали самое необходимое и переезжали. У нас не было своей квартиры, постоянного дома, но мы были счастливы своей независимостью.

Пять лет тюрьмы – тоже постоянные переезды, многочисленные ограничения. С собой мало что потащишь. Жалко бросать накопленные книги, терять записи. Но они со мной, в голове. Остальное – ерунда. В этом смысле тюрьма делает человека свободным.

[//Кесьлевский: …Поскольку решений в тюрьме приходится принимать значительно меньше, человек за решеткой, как это ни парадоксально, ощущает себя более свободным.]

МХ: Что такое мораль? В ней нет логики. Подлецы часто успешнее приличных людей, но вот счастливее ли? Если бы были счастливее, то мы жили бы среди сплошных подлецов. В мире торжествовала бы сила и подлость. А ведь это совсем не так.
Я верю в человека.

Я, в общем, и до тюрьмы был не совсем атеистом. Бог, фатум, судьба, предназначение – мы почти все верим во что-то, что выше нас. Да и странно было бы не верить, живя в огромном, непознанном мире, сами себя толком не зная, считать, что всё вокруг – продукт случайного стечения обстоятельств.
Вера доказательств не требует, как известно. Но если Бога нет, а вся наша жизнь – это секунда на пути из праха в прах, то зачем всё? Зачем наши мечты, стремления, страдания? Зачем жить, в конце концов?
Я не могу поверить, что всё просто так. Не могу и не хочу. Мне небезразлично, что будет после меня, потому что я тоже буду. Мы живем не для того, чтобы только загрязнять воду и воздух.

Обнаружила полный текст интервью
фото добавлены мной

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...