Wednesday, October 29, 2008

Художница Сара Горовиц / Sarah Horowitz

В основу новой серии гравюр и рисунков Сары Горовиц (Sarah Horowitz) положен окружающий мир природы. С помощью памяти и наблюдений, Сара изучает формы своих объектов. Память о деталях натуры - самый важный элемент её работ.

Горовиц объясняет: «Черпая идеи работ из жизни, я должна забыть все маки и артишоки, виденные мной прежде, чтобы увидеть их заново, новыми глазами; увидеть то, что находится передо мной, но в то же время, для создания смысловой наполненности я обращаюсь к памяти».
(источник, перевод мой)
*
Сара Горовиц получила степень бакалавра, работая графиком (инталия - глубоко вырезанное изображение на отшлифованном камне или металле; литография; чеканка и оформление книг) в Амхерсте, университете штата Массачусетс, а также преподавал в Художественном музее и Государственном университете в Портленде. Она работала в студии Хансъюрга Бруннера (Hansjürg Brunner, род. 1942) в Берне, Швейцария; в Графической мастерской Эдинбурга, Шотландия, а также в студии Жака Барри (Jacques Barry) в Лионе, Франция.
С 2000 года является членом художественного Ателье Марс в Портленде.
Название её издательства, Weisedruck, образовано из двух слов: в честь печатного станка её дедушки в Швейцарии, Шудельдрук (Schudeldruck), и «Wiese», - поток, которым отмечена границ между Швейцарией и Германией, и который стал спасительным маршрутом для еврейских беженцев в годы Второй Мировой Войны.

Особая отметка: эта книга - личная копия художника, и не продаётся.
(источник, перевод мой)

Monday, October 27, 2008

"Кассовый психоз": потреблятство, фриганы, церковь Стоп-шоппинг / Stop Shopping

Андрей Лошак, из интервью (2006):

"— Сейчас вот снимал фильм про, скажем так, взаимоотношения людей с обществом потребления. Про религию консьюмеризма, с одной стороны, про протест, обществом потребления вызываемый, — с другой. Про «потреблятство» и про то, как ему можно противостоять.

Мы в Нью-Йорке снимали людей, которые едят с помоек. Это не нищие, это совершенно нормальные социально адаптированные американцы, для которых есть с помоек — гражданская позиция. Потому что Америка — страна перепроизводства и сверхпотребления. И они считают, что, переедая, они объедают весь остальной мир. У них ведь выбрасывается куча совершенно свежей прекрасной еды. Я ел её вместе с ними. С помоек. Я ел сэндвич с моццарелой, вкуснейший, завернутый в упаковку, горячий еще, только из магазина!.. У этих людей, антипотребителей, — больная совесть. Я понимаю, что выглядит это, наверное, смешно. Нелепо. Особенно когда происходит в самом сердце Манхэттена, на 42-й стрит, где все самые понтовые театры и самые жирные рестораны… И вот посреди всего этого шляются парни с мешками, и собирают выброшенную пищу, и пытаются обратить в свою веру как можно больше американцев…

...У нас пока шопинг-моллы — это новые церкви, в которых поклоняются языческим богам капиталистического изобилия. А там, на Западе, уже давно другое сознание. Там люди понимают хотя бы, что потреблять надо сознательно".

Андрей Лошак, «Профессия - репортёр»: Кассовый психоз (2006)

Московская молодежь: "Часы - 30 тысяч долларов. Потому что тут всё в брильянтах. Очень пафосно". Кумирами молодежи становятся не благодаря творчеству, а из-за «пафосного стиля жизни»: тратить здесь, сейчас и на себя...

Эллиот – студент нью-йорского университета, изучает математику. На его родине потребляют в 10 раз больше, чем в России, и он стыдится, что его родина бесится с жиру.

Фриганы (freegans) – возникшие в Манхэттене, всемирном центре потребления, группы за этическое потребление: вполне обеспеченные люди, питающихся с помоек по идейным соображениям. На мусорках - всё свежее и съедобное, выбрасывают просто потому, что завтра привезут еще более свежее.
Фриганы – санитары больших городов – утверждают, что на американских помойках можно найти столько еды, что хватило бы накормить всю голодающую Африку. В США выбрасывается 50% всей пригодной в пищу еды. Этого достаточно, чтобы накормить 8 миллионов людей, ежегодно умирающих от голода.


В России с пищевыми отходами поступают иначе: например, продают на рынке – в народе «Просрочка»...

Фриган Мадлен еще год назад получала почти 200 тысяч долларов в год. Теперь питается с помоек: «...по этическим соображениям. Это своего рода мирный протест. В нашем обществе отказ от потребления равносилен акту гражданского неповиновения».



Преподобный Билли и церковь Стоп-шоппинг (Reverend Billy and the Church of Stop Shopping) – к Десяти заповедям добавлена одиннадцатая: Не потребляй.

*
Из статьи "Апофеоз потребления" (2005):

"Джон Де Грааф (John De Graaf), автор книги "Эпидемия Потребления" (Affluenza: The All-Consuming Epidemic), отмечает, что в 1986 году в США было больше школ, чем торговых центров. В 2002 ситуация изменилась на 180 градусов: торговых комплексов стало больше, чем школ. Распространение идеологии массового потребления привело к тому, что в число любимых видов досуга многих людей ныне входит посещение магазинов. Примерно 70% американцев еженедельно посещает торговые центры с целью развлечения - церкви могут похвастаться значительно меньшей популярностью. По данным службы Gallup, среднестатистический американец тратит на походы в магазины 6 часов в неделю, на игру со своими детьми - 40 минут".

Sunday, October 26, 2008

«Кундеру я считаю вершиной всего того, что довелось мне переводить»/ Nina Shulgina, interview (2008)

Нина Михайловна Шульгина (pод. 1925) филолог, переводчик с чешского и словацкого языков, литературный критик, редактор журнала «Иностранная литература» (1977—1987).
Перевела с чешского: романы «Шутка» (1990), «Невыносимая легкость бытия» (1992), «Бессмертие» (1994), «Вальс на прощание» (1999), «Смешные любови» (2001), «Книга смеха и забвения» (2003), «Жизнь не здесь» (2007); с французского: роман «Неведение» (2007) Милана Кундеры.

Нина Шульгина: Перевод романа — это долгий бег с препятствиями. Переводом я занимаюсь с 1970 года. Первая моя публикация была в журнале «Иностранная литература» — рассказы словацкого автора Винцента Шикулы. В 70-80-е я переводила в основном словацкую литературу. Я тогда работала в штате журнала «Иностранная литература», в отделе литературы стран народной демократии. В 1987 году я ушла на «вольные хлеба», очень много было заказов, трудно было совмещать перевод и редактуру. Долгих пять лет после разлуки с журналом я сожалела об этом, ибо перевод — это и радость, и ужасное одиночество. Он требует сосредоточенности, уединения. Тогда у меня была полная большая семья, и я все время старалась куда-то скрыться. [Муж Н. Шульгиной – переводчик Михаил Владимирович Фридман; дочери Ирина  и Лидия – Е.К.]
В Домах творчества в Переделкине, в Малеевке, в Голицине находились друзья, люди, близкие по духу. Я дружила с Павлом Грушко, Евгением Солоновичем и многими другими — был свой круг, и одиночество скрадывалось. Писателю открыт мир, а переводчик наедине с чужим текстом, с чужой культурой. Хорошо, если ощущение мира, ментальность автора и переводчика совпадают, тогда легче. Так у меня было с Кундерой, с Шикулой, которых я с радостью и долгое время переводила.
(На фото: Нина Михайловна в 2016 году; фотограф Владимир Яроцкий)

После 1968 года [...] в основном я переводила словацких писателей, ибо их руководство было куда либеральнее [чешских].

Я окончила романо-германское отделение, основные языки у меня были английский и французский. Чешский и словацкий пришли ко мне после. А наш факультет в то время был замечательным. Зарубежную и древнюю литературу у нас преподавали Евгения Львовна Гальперина, Александр Абрамович Аникст, Пинский, Пуришев, Радциг и многие другие столпы словесности. Но к 1949 году все круто изменилось. Вот, к примеру, я начинала писать диплом у Гальпериной по Томасу Гарди, потом ее уволили, меня передали Мотылевой, ее тоже уволили, и защищалась я уже у Неустроева, специалиста по немецкой литературе. Заведовал кафедрой зарубежной литературы Самарин Роман Михайлович, человек небесталанный и знающий. Но он держал нос по ветру, а может, это были его искренние убеждения, но его стараниями были изгнаны с факультета блестящие лекторы, так называемые «космополиты».

У нас был прекрасный курс: впоследствии переводчик с французского, поэт Михаил Кудинов (его арестовали на втором или третьем курсе неизвестно за что), Лена Зонина, прекрасный литературовед, переводчик, близкий друг Сартра, Никита Разговоров и многие другие, ставшие впоследствии успешными литераторами. И хотя я очень любила английскую и американскую литературу (а можно ли ее не любить?!), по окончании факультета меня потянуло в сторону. По чисто духовным и практическим причинам. Английские перспективы оказались недоступными, все было забито. И вдруг для меня открылась Чехия, а потом и Словакия. Почти нетронутые просторы работы.

В 50-е годы?

Н.Ш.: Да, в самом начале. Из университета меня направили в Библиотеку иностранной литературы, и там я начала учить чешский язык, очарованная этой страной.

По учебникам?

Н.Ш.: Нет, довольно серьезно — с преподавателем-чешкой. Я проработала там полгода, но, мечтая об издательской работе, ушла оттуда, и вскоре меня приняли в «Издательство литературы на иностранных языках» (впоследствии «Прогресс»). Мне поручили заниматься чешской литературой, но я была недостаточно подготовлена для этого и потому прошла в МГУ весь курс чешского языка. А потом совершенствовала его уже в ежегодных поездках в Чехословакию, ибо у нас были с чешскими издательствами совместные издания.

У переводчиков с языков соцстран было больше возможностей бывать в странах «своего» языка?

Н.Ш.: То-то и оно. Помню слова Елены Суриц, с которой много общалась все в тех же Домах творчества. [Елена Суриц (Елена Александровна Богатырёва, род. 17 мая 1929) — российский переводчик прозы и драматургии с английского, немецкого, французского и скандинавских языков. Перевела «Записки Мальте Лауридса Бригге» Рильке. - Е.К.] 
Как-то она сказала: «Вот вас там знают, а нас в Англии — нет». Воистину так и было. Да, Англия есть Англия, закрытая страна, особенно во времена «железного занавеса». А в Чехию я ездила, как к себе домой, и в Словакию тоже. Там меня знали, ценили, и принимали замечательно, и премии вручали. Для чешских и словацких писателей было большой удачей опубликоваться в России. В Чехословакии у меня было много друзей, много знакомых прекрасных переводчиков с русского, в частности Лидка Душкова (я сейчас часто вспоминаю ее в связи с катастрофой Василия Аксёнова, она была его лучшей переводчицей). Я дружила с поэтом Людеком Кубиштой, переводившим Пастернака и многих русских поэтов. До 1968 года Чехословакия для меня — родной дом.

Когда вы пришли в перевод, кто кроме вас работал с теми же языками?

Н.Ш.: Была талантливая переводчица Наталья Аросева, сестра Ольги Аросевой. Отец этих трех девочек (две из них актрисы) был послом в Чехии. Правда, не все любили ее работы. В переводе многое зависит от характера переводчика: иной несет свой характер впереди автора, она была именно такая, а я, наверное, принадлежу к категории более мягких, покорных автору переводчиков, тех, кто старается особенно бережно относиться к тексту, но, конечно, не за счет русской речи.

В 1984 году в журнале «Иностранная литература» была опубликована дискуссия на тему «К проблеме передачи разговорной речи в переводах современной зарубежной литературы». Вот ваше высказывание на том «круглом столе»:
«Мне, как работнику журнала, порой приходится получать от иных членов редколлегии рукописи, в которых обильно подчеркнуты просторечия, диалектизмы, неологизмы, а уж о попытках переводческого речетворчества и говорить не приходится... переводчик не только может, но и должен быть на уровне современных достижений родного языка, учитывая при этом, конечно, уровень и возможности современного читателя». Такой позиции вы придерживались с самого начала?


Н.Ш.: Тогда я спорила с Соломоном Константиновичем Аптом, он придерживается более строгих, классических взглядов на перевод. Конечно, все зависит от текста. Я много переводила словацкую литературу, она совпала со взлетом наших «деревенщиков», поэтому немыслимо было ее переводить вне учета этой новой волны. Откуда мне, горожанке неведомо в каком поколении, знать просторечный, деревенский язык?.. Конечно, я много читала деревенской прозы, многое заимствовала из ее лексики.

[...] Кундеру я считаю вершиной всего того, что довелось мне переводить. Случилось так, что в 1986 году я поехала к своему родственнику в Голландию и открыла там Кундеру. В русской диаспоре все его читали — кто по-английски, кто по-голландски. Все о нем говорили, все обсуждали, были там и чехи, уехавшие из страны после 1968 года. Они-то и снабдили меня чешским оригиналом романа «Невыносимая легкость бытия».

Кундера — человек моего поколения. Он прекрасный переводчик Маяковского и сам начинал как поэт. Он мне близок по душевной расположенности, убеждениям, мне нравится его бескомпромиссность, образность, меня трогает всё, что относится к его судьбе. Думаю, переводя его книги, я выполнила свой долг перед литературой, перед своей профессией, перед Чехией. Мне даже казалось, что я искупаю грех моей страны, обрушившей на маленькую Чехию в 1968-м тонны танков. Я перевела семь его чешских романов и один французский.

Журнал «Меценат и мир», печатавший много моих переводов и статей, в следующем номере опубликует мою статью «Кундера в России». В ней я пыталась объяснить, почему в России он, как мне кажется, популярнее, чем в любой другой стране. «Почему?» — часто задаюсь я вопросом. Несмотря на свое отторжение после 1968 года от России, Кундера изначально связан с нашей страной, у нас общее культурное поле, общие мифологемы, да, «судьбы скрещенье»... Это одна из причин, почему и я пристрастилась к чешской литературе: ее культурное пространство родственно мне, а Кундера особенно оказался мне очень близким. Судьбу его и ему подобных (пардон, второго такого пока не родила чешская земля!) я переживала как свою собственную. Недаром, читая в Голландии «Невыносимую легкость бытия», я вся обревелась.

В статье «В стране под именем Милан Кундера» вы писали, что так рыдали в своей жизни лишь над двумя книгами — в детстве над «Обломовым» и в зрелости над «Невыносимой легкостью бытия».

Н.Ш.: Да, удивительное совпадение. В процессе работы над его книгами я много говорила с Кундерой по телефону, много переписывалась с ним, но лично познакомиться не довелось. Я проработала с ним бок о бок двадцать лет. Когда же вернулась из Голландии и предложила опубликовать в журнале ИЛ «Невыносимую легкость бытия»...

...они в ответ предложили вам перевести «Шутку».

Н.Ш.: Да, вы все знаете. Я за Кундеру билась, как могла. Николай Анастасьев, тогдашний главный редактор журнала, попросил прислать ему из Канады английский перевод романа. Он прочитал и сказал мне: «Ну что вы, Нина Михайловна, разве можно это печатать?..»
Хотя уже была перестройка, но советская оккупация 1968 года Чехословакии еще была табуизирована, вещи еще не называли своими именами.

Когда Кундера узнал, что я хочу его переводить, он спросил: кто переводчик? Думаю, для него важны были не только профессиональные возможности переводчика, но и его воззрения, его настрой. По совету моей коллеги я написала очень искреннее письмо, которому он был очень рад. Так началось наше сотрудничество.

Несомненно, его внимание к языку усилилось после тех вольностей, с которыми он столкнулся в переводах. Его «Шутка» в переводе на английский была совершенно неузнаваема. В «Нарушенных завещаниях» есть глава «Фраза», в которой написано: «Переводчики, не нужно нас содоминизировать».
Я даже не совсем понимаю, что он имеет в виду, каковы истоки этого слова. Оно от Содома или это неологизм? Он пишет: «Я констатирую это именно сейчас, когда пересматриваю перевод небольшого текста, написанного мною: я пишу "автор", переводчик переводит "писатель", я пишу "писатель", он переводит "романист", я пишу "романист", он переводит "автор", когда я говорю "стихи", он переводит "поэзия", когда я говорю "поэзия", он переводит "поэмы"».
Кундера не любит синонимов, а русский язык их требует: иногда вместо «стихов» можно написать «поэзия», ведь это зависит от ритма перевода. Поэтому с ним было хоть и прекрасно работать, но постоянно надо мной висел Дамоклов меч безусловной точности, все время приходилось быть начеку: держаться его текста, но при этом не предавать русского языка.

Последнюю книгу Кундеры «Жизнь не здесь» я делала уже без мужа. Муж мой [Михаил Владимирович Фридман (1922-2006)] был прекрасным литератором, переводчиком, замечательным человеком. Мне было спокойнее, когда он читал мой текст, он для меня был авторитетом бóльшим, чем любой редактор.

Я тщательный переводчик, бьюсь, пока не узнаю всё в тексте досконально, по возможности советуюсь с чехами. С Кундерой такого не было, язык у него классический, без особых сленговых закруток, но иногда в его текстах сложная логика, в таких случаях мой муж был мне незаменимым советчиком.

Кундера сам пишет, что зациклен на переводах своих книг. «Неведение» я переводила с французского, мы с мужем в тот год даже не могли уехать летом на дачу, ибо я сидела за компьютером и перепроверяла каждое слово и каждую запятую целых три месяца. Мы с Кундерой без конца переписывались, перезванивались. Он проверял все от корки до корки. Для него сущая трагедия, если в опубликованном рассказе не там проставлен абзац или не соблюдена его пунктуация. Иногда он придирается к вещам, которые по-русски несущественны, смотрятся на своем месте, но ему кажется, что здесь требуется иное слово, более точное.
Например, в моем переводе: «она предпочитала казаться...», а у него — «она хотела казаться...» Даже такой нюанс ему не по душе.

А почему «Неспешность» и «Подлинность» перевел Юрий Стефанов [Юрий Николаевич Стефанов (1939 - 2001)]?

Н.Ш.: Я никогда не думала о переводе Кундеры с французского. Стефанов умер, Кундера был очень озабочен выбором переводчика. Мой стиль перевода нравился ему, он считал его сродни своему стилю, вот почему он настоял, упросил меня взяться за перевод с французского. В университете это был мой второй иностранный язык, нынче уже сильно подзабытый. Но некоторые его чешские пассажи я проверяла по более поздним французским переводам, советовалась с ним, и он, верно, решил, что я одолею французский, и предложил мне перевести «Неведение».
Я бы никогда не взялась за эту работу, если бы рядом не было моего мужа, он прекрасно знал французский еще со своих лицейских времен в Бухаресте. Он мне очень помог...
Последний мой перевод Кундеры — роман «Жизнь не здесь».

Меня пленяют у Кундеры повторы фраз, эпитеты и фразы типа «Птицы случайностей слетелись ей на плечи».

Н.Ш.: Это из «Невыносимой легкости». Образ я сохраняю, конечно, но чуть трансформирую, приспосабливая к русскому языку. Долго я думала, как сделать фразу: «первая волна слез» или «мелкая волна слез». Кундера прежде всего музыкант, в его романах определенная мелодика. Мне нравятся некоторые куски моего перевода. Обычно переводчики говорят о том, что им не нравится в своих работах. «Невыносимая легкость» была моим первым переводом Кундеры, эта работа ему очень понравилась, жене [его] тоже, видимо, он еще кому-то давал читать ее, потому что долго держал, а потом написал: «Красивый перевод».

Давайте поговорим о переводе названий. Вы долго над ними работаете? Например, над «Невыносимой легкостью»?

Н.Ш.: Многие советовали мне написать «непереносимая легкость», но это другая мелодика, «р» мешает.

А сейчас мне грустно: книги Кундеры кончились, а на его уровне я уже ничего не найду. Просто никого не полюблю, как его. Я ему написала, что перевод «Жизни не здесь» раскупили на [ярмарке?] нон-фикшн за один день. С одной стороны, мне радостно, что он пользуется здесь таким успехом, а с другой — больно: это его и моя последняя чешская книга, больше мне нечего переводить. Он мне ничего на это не ответил, возможно, ему тоже стало грустно, не знаю.
Думаю, может, еще перевести его вариации на тему Дидро — пьесу «Жак-фаталист». В «Сатириконе» она шла, я видела ее. Вероятно, для постановки сделали подстрочник, а потом его сценически обработали, потому что литературного, книжного варианта пьесы нет. Правда, эта вещь маленькая, два листа. Даже не знаю, где можно напечатать эту пьесу, рассчитывая не на журнальную, а на книжную публикацию.

За эти двадцать лет, что я работала над Кундерой, я и других авторов переводила. На каждую книгу Кундеры уходил год — полтора, остальное время я заполняла другими работами. Для меня перевод — это образ жизни, особенно сейчас, после потери дочери [Лидии, умерла от рака в 2000 году] и мужа [умер в 2006 году]. Кундера меня держал, не дал мне сойти с ума от горя.
(На фото: Нина Шульгина с дочерью Лидией и её мужем, 1993 год, подмосковная дача - источник)

Как вы работаете с текстом? Сразу доводите каждую фразу «до совершенства» или вначале делаете черновик?

Н.Ш.: Зависит от текста. Для меня важен ритм, мелодика. Стараюсь переводить вещь большими кусками. Для Кундеры семь — сакральное число, в его книгах обычно семь глав, вначале я переводила четыре главы, отрабатывала, а потом остальные три. Стараюсь не делать грубый черновик, с самого начала фраза должна ложиться в следующую.

Перевожу я быстро. В уме перевожу быстрее, чем печатаю это на компьютере или записываю на бумаге. Но потом очень много работы по отделке текста. Раньше быстрее переводила, а потом очень упало зрение, ведь я работаю на компьютере с 1993-го года.
Переводить Кундеру я предпочитала сперва на бумагу, а потом перепечатывала на компьютере, текст иначе выстраивается.

[...] если берешь любой русский текст, в нем черт ногу сломит, будь то Толстой, Достоевский или наши современные писатели. Поэтому иногда переводы отдают переводизмом. Когда все вычищается, получается нивелированный, гладенький язык, а он должен быть несколько шершавым.

Иногда у меня в прозе встречаются стихи, у того же Кундеры или [Михала] Вивега, и я стараюсь перевести их сама. Здесь приходится придерживаться большей дословности, потому что стихи связаны с контекстом.

В заключение скажу, что перевод, что прозы, что стихов, дело условное. Куда лучше знать язык и читать в оригинале, ибо любой переводчик, будь то поэт или прозаик, совсем уйти от самого себя не может. Не все на свете возможно!

(С небольшими сокращениями.
Источник: Нина Шульгина: «Перевод романа — это долгий бег с препятствиями...» (2008);
UPD новый источник)

Friday, October 24, 2008

«Ах, как короток день!..» Лидия Шульгина/ Lidia Shulgina (1957-2000)

Лидия Михайловна Шульгина (03.07.1957 — 27.12.2000), художник, скульптор, иллюстратор; младшая дочь переводчиков Михаила Владимировича Фридмана и Нины Михайловны Шульгиной.

Её муж, Николай Александрович Эстис (род. 1937) — художник, член Союза художников России и Германии.
Сын — художник и литератор Александр Николаевич Эстис (род. 1987, Москва).

* * *
«Я родилась в семье, в которой царило почитание книги, которое я впитала с „молоком матери“. После некоторых сомнений и страхов (в основном со стороны родителей) я сделала выбор в пользу рисования... Московский полиграфический институт дал мне возможность соединить эти две страсти: рисование и книгу. В этом институте существовали и прекрасные живописные традиции, может быть, поэтому я до сих пор занимаюсь станковой живописью».

В 1974 году, закончив обе школы с отличием, Лидия поступает в Московский полиграфический институт на факультет художественного оформления книг. Уже в студенческие годы она участвовала в художественных выставках и на родине, и за рубежом: Франция, Италия, Германия, Норвегия, США. Тема дипломной работы оказалась во всех смыслах сказочной: иллюстрации к знаменитой книге Льюиса Кэрролла «Алиса в стране чудес».

«Больше всего люблю работать с детскими книгами. Всегда выбираю тексты, дающие максимальные возможности импровизации. Мне нужно чувствовать себя полноправным соавтором, работая с текстом, и создавать параллельный сказочный ряд в своих иллюстрациях. Это самое интересное и самое трудное... Прекрасные стихи и сказки, над которыми мне довелось работать, позволяли мне быть не просто иллюстратором, но и соавтором, создавшим свой сказочный мир, что стало фундаментом для всего моего творчества... Мне не нравится, когда иллюстрации отводится скучная роль растолковывать текст. Поэтому всегда стараюсь нарисовать полную картину мира, предлагаемого автором, в котором герои смогут жить самостоятельной жизнью, создавая новые ситуации. Про себя я называю это параллельной сказкой».

Книг у нее издавалось много. Всего с 1980 года вышло 40 книг с её иллюстрациями ― и не только в России.

Получив мастерскую, с 1985 года Лида стала писать маслом на холсте или на досках, привнося в станковую живопись свойственную ей манеру заселять пространство до отказа.

«Я живу в Москве, и моя жизнь ― московские улицы, обшарпанные каменные коробки, замотанные в платки бабки, полупьяные мужики, помойки и вороны. И я буду рисовать их снова и снова, ведь это моя реальность и никакой другой у меня нет. Но мужики и бабки отступают под натиском бородатых патриархов... И вот впереди уже встаёт бессменный вождь ― Моисей ведет свой народ мимо многоэтажных домов и разрушенных храмов в землю сбывшихся мечтаний и исполненных обетов... И тянется толпа, нездешняя и почти бесплотная, по моему листу, через мою душу, через мою судьбу, по моим улицам».

Она часто обращалась к библейским темам: «Не могу объяснить, почему всё, выходящее из-под моей руки, сразу попадает в стилистическое поле Библии. Каждый раз, закончив работу, я уже с тоской понимаю, что обязана прилепить ей библейское название, хотя, начиная работу, надеялась породить что-то совсем светское… Я почти не позволяю себе думать, что это уже призвание ― слышать голос Книги. Открыв Библию в первый раз, я поняла, что она давно живет внутри меня… Просто поражаюсь удивительной силе зова предков, оттуда, из глубин истории, из могил без надгробий, из ям и рвов, из печей душегубок».
[...]
«Как-то в метро я видела сцену: ехали двое уродцев, старик и с ним девушка. Я написала картину, она называлась „Московское метро“; там такая примитивная композиция ― ряд кресел, сидит старик, рядом стоит девочка. Все, кто смотрел картину, говорили: „А, это несение креста...“ Но там нет никакого креста. Просто каждая сцена превращалась в библейский сюжет уже не только во мне, но и в моих зрителях».

Технические трудности были Лидии неведомы, а скорость материализации произведений поражала. «Разрываюсь между желанием лепить фигуры, делать рельефы, раскрашивать стекла, иллюстрировать Евангелие и читать себе и Саше [сыну]... Ах, как короток день! Хотя сегодня изумилась ― откуда всё это: бесконечные рельефы, скульптуры, рисунки, стёкла, а ещё тексты, письма, а еще куча прочитанных книг, а сколько новых знакомых, выставок, поездок!.. Нет, время и впрямь понятие относительное».
(Лидия Шульгина с родителями и мужем, 1993 год, дача под Москвой)

[...] Старшая сестра Лидии, Ирина, писала: «...В тот летний вечер я бродила по квартире одна. Родные — на даче, со времени отъезда сестры в Германию прошло полгода. Раз в неделю она звонила родителям, писала счастливые восторженные письма: удобный, продуманный быт, творческий успех, с лёгкостью и интересом осваиваемое новое пространство незнакомого доселе языка и великой культуры. Просторные манящие горизонты, новые друзья — жизнь черпается жадно, полными пригоршнями, удача рука об руку с победой ведут её по неизведанному пути. И мы, оставшиеся в заполошной, заплёванной, задымлённой Москве, верили этим строкам, были счастливы этим счастьем, и — ни тени сомнения, ни вспышки предчувствия. А впрочем, эти письма не лгали, ведь жизнь, освещенная ими, была повернута к нам, как Луна, только одной, своей светлой стороной.

Телефон на зеркале разразился долгим, настойчивым международным звонком. Я подняла трубку, и она окликнула меня сестриным, полгода не слышанным голосом: «И-риш-ка!», — «и» — низкий, короткий звук, потом голос весело взмыл вверх и, чуть понижаясь, певуче тянул последний слог — всегдашнее, из юности и ранней молодости, телефонное обращение. «Как у тебя дела?», — восторженно заорала я в трубку, ещё не зная, не ведая, ещё вся во власти волшебного обмана ее писем. «У меня?» — и голос её на том конце провода замер на одну или две секунды: столько времени — не больше — надо для того, чтобы передвинуть стрелку на железной дороге, и поезд с беспечным пассажиром помчится совсем по другому пути. В эти секунды я поняла, что все не так уж радужно в её новой жизни. «Наверное, с мужем поссорилась», — ничего более драматического не пришло мне в голову. «Знаешь...», — и она выговорила свой чудовищный диагноз, свой приговор.

Стрелка передвинулась, и мой поезд на всех парах помчался в неизвестном, пугающем направлении. Ещё почти пять лет остаётся до крушения, ещё есть время надеяться и молиться, ещё мы увидимся несколько раз — и в заснеженной новогодней Москве, и около тёплого ласкового моря, и на немецкой земле — земле нашей последней встречи, нашего последнего прощания. Но пока ещё я не знаю всего этого, я просто сижу на полу около зеркала в прихожей вырастившего нас дома, сжимаю в руках телефонную трубку и малодушно реву, а сестра утешает меня, как будто это со мной, а не с ней, случилось несчастье».
Умение быть счастливым дается человеку свыше, и редко кому. Лидия Шульгина обладала этим драгоценным даром. Она радовалась, когда её поместили в отдельную палату. Радовалась, даже зная, что уже никогда не покинет её. Из последнего письма родным: «Верите или нет, ваше дело. А я наслаждаюсь. Читать, рисовать — всё вперемешку, трепаться с друзьями, спать вволю, есть вкусности... В общем, не болели бы бёдра, так не жизнь, а лафа».

Она прожила чуть больше 40 лет. «Счастливица» ― была названа одна из статей о её трагической и радостной судьбе. Действительно, это так: превозмогая недуг и боль, она продолжала до последнего вздоха жить

фрагменты; источник; фото с вебсайта

* * *
Художники Лидия Шульгина и Николай Эстис

[...] Они растили сына, организовывали совместные выставки, умножали число друзей. Оба были в высшей степени награждены, кроме своего таланта, еще одним даром – умением привлекать, притягивать к себе людей. В их обществе всегда царило безыскусное, искреннее, задушевное веселье. Особой теплотой дышали семейные праздники – отец Лиды, как настоящий человек–оркестр, играл одновременно на губной гармошке и гитаре, звучали русские, еврейские, молдавские, цыганские песни, исполненные на разные голоса, не всегда стройно, но с большим чувством, играли и веселились дети, Николай с азартом танцевал фрейлахс, и за всем этим из углов комнаты внимательно следили три зверя – две собаки и кошка. Жизнь семьи казалась незыблемой, несмотря на неизбежные трудности бытия в разваливающейся советской империи. Друзья дома это чувствовали. «Что бы ни было, – говорили они, – ваша семья будет всегда – и дети, и звери, и этот праздничный стол!». Но, к несчастью, они ошибались…

За окном тем временем наступали «лихие девяностые», страна расползалась по швам, разваливались издательства, на Запад и Ближний Восток уезжали друзья, в одночасье стали не нужны ни хорошие книги, ни настоящая живопись.

«Ездишь по Москве, как по паноптикуму – здесь жила одна подруга, здесь – другая, – с горечью говорила Лида. – Теперь – никого, все разъехались кто куда…».

В это мутное время Лидии и Николаю подворачивается возможность поехать в Германию – страну, в которой покаяние стало национальной политикой, страну, стремящуюся дистанцироваться от нацистского прошлого, возродить еврейское население, а с ним – вдохнуть новую жизнь в собственную культуру. «Такие люди нужны Германии» – сказала недоверчивому чиновнику о двух приехавших художниках пригласившая их галерейщица.

Они приехали в Германию в январе 1996 года, налегке, почти без вещей, рассчитывая оглядеться, организовать выставку. Поселились в чистом, спокойном городке Пиннеберге в окрестностях Гамбурга. В старом, милом двухэтажном доме им выделили мастерскую. Лидии – великой аккуратистке – чрезвычайно по душе пришелся порядок, продуманность немецкой жизни. «Такое впечатление, что о тебе все время кто-то думает», – восторгалась она. Увлеченная новыми впечатлениями, Лидия быстро овладевает языком, свободно общается. Как и везде, где бы ни появилась эта пара, вокруг них быстро образуется круг друзей и поклонников их творчества, им помогают в быту, в организации выставок.

Родным в Москву Лида пишет восхищенные письма: «Проехалась по всей окрестности, слушая барочную музыку и глядя на залитые неброским северным солнцем чистоту и красоту. И думала – Боже, как угоден моей душе этот миропорядок, воистину от слова “порядок”. Глаз, а вместе с ним и душа отдыхают на этих чистых, умытых полях, деревьях, домах, животных. И на людях тоже. И ничего-то больше и не надо. Вернуться бы в этот потерянный рай барочного искусства и жизни в природе».

Весной в Москву по делам, ненадолго приезжает Николай. В противовес радостному тону Лидиных писем, он отчего-то невесел, на некоторые вопросы отвечает уклончиво, кажется, в их немецкой жизни не все так благополучно, как пишет Лида. Или она что-то недоговаривает? «Может быть, между ними какие-то нелады?» – гадают родные.

Родители Лидии едут к ним. Где же ее роскошная грива? – на голове – лишь темный, плотный ежик волос. «Опрокинула на себя белила, – невозмутимо сообщает она. – Вот и решила постричься». «А что, так тебе к лицу, – отвечает ничего не подозревающая мать. – Отрастут!»

Да, волосы, выпавшие после жесточайшей химиотерапии, отрастут заново, да такими густыми, что расчесать их можно будет только с помощью африканского гребня, сделанного из черного дерева. И силуэт останется прежним, стройно-полногрудым, поскольку искусный протез скроет последствия страшной операции. И друзья из Москвы, Гамбурга, Нью-Йорка, Хайфы, Иерусалима, Амстердама будут слать все новые и новые «чудодейственные снадобья», утешая ее и себя рассказами о том, как «один знакомый моих знакомых уже совсем не вставал, но стал принимать это средство (травы, настойки, таблетки, вытяжки из диковинных растений) – и вот живет уже десять (пятнадцать, двадцать) лет!».

Но проклятая болезнь не сдавалась, лишь затаивалась на время и вновь накидывалась с удвоенной силой, постепенно завоевывала один за другим органы ее некогда цветущего тела, запуская когти-метастазы в кости, кровь, позвоночник. Цепляясь за последнюю надежду на то, что болезнь отступит, «стабилизируется», Лида таила от родителей ужасную правду, но в письмах к близким друзьям была предельно откровенна:
«Всё, что от меня, красивой, сильной, всемогущей осталось, это знание. Знание того, что ничто не стоит ничего, кроме возможности нормально “жить в своем теле”… Жить надо так, чтобы слышать писк наших задавленных физических тел, иначе они отомстят и отомстят страшно… Как хочется только одного – чтобы не было боли! Одну ночь сна, один день без боли! Вот и вся цель, к которой сводится жизнь отмщенного тела… Почему мы узнаём это только в такой страшной последовательности, когда все уже произошло и ничего не изменить?
А в остальном я живу и делаю выставки. Это то единственное, что я могу делать – когда могу встать».

Кажется, она подгоняет самое себя: «Скорее, скорее, можно не успеть!» и работает, по ее собственному выражению, «как одержимая», пребывая в «абсолютной творческой горячке». Все из того же полюбившегося ей материала – газетных листов – Лидия делает скульптуры библейских пророков и праведников размером почти в человеческий рост, лепит барельефы, придумывает особую технику рисунков темперой по стеклу. Она стремится проникнуть в сокровеннейшую суть вещей и событий, «увидеть в библейских темах и сюжетах пророчество и послание нам сегодняшним… Каждый, выброшенный в мир, начинает свой путь с выбора – не покориться, нарушить запреты и заповеди. И опять грозный Судия ломает и крушит нескладные фигурки. И нет конца…»

Спокойно и мужественно она сознает, что ее «теперешняя жизнь – это недолгий переход из света в тень», и это накладывает печать трагизма и обреченности на все ее творчество: ее пророки и ангелы застыли в скорбных позах, их лица искажены, рты открыты в безмолвном крике – они воссылают молитвы и покорно внемлют Всевышнему. «Она приехала сюда, чтобы возвратить нас к Богу», – с удивлением и искренностью говорят их друзья-немцы.

...А время Лидии неуклонно движется к концу. К одной из выставок она лепит фигуру ангела – почти в человеческий рост.
Они с Николаем долго думают, как сделать так, чтобы Ангел стоял – не хочется использовать проволочный каркас. Наконец находят решение.

На вернисаже пришедшие друзья и гости видят большого белого Ангела. Он стоит, опираясь на стул. Лидия подходит, садится на этот стул, и сотворенный ею Ангел оказывается у нее за спиной. Его нежное, удивленное, печальное лицо возвышается над её головой, он будто обнимает её за плечи, готовый взмахнуть своими легкими, прозрачными крыльями.

Ангел – последняя крупная работа Лидии. Она еще приходит в их с Николаем мастерскую, делает маленькие фигурки и рисунки, но сил у нее почти не остается.

Из письма родителям за шестнадцать дней до смерти:
«Верите или нет, ваше дело. А я наслаждаюсь. Читать, рисовать — все вперемежку… Целую вас, не рыдайте вы так в два голоса по телефону, у меня же сердце разрывается, что же я могу?»

*
Мать Лиды, собрав последние силы, приехала в Пиннеберг, на могилу дочери. Они с Николаем отправились на кладбище. Подойдя к могиле, в нескольких шагах оба заметили большую светлогрудую птицу. Что это за птица, ни тот, ни другая сказать не могли. Вокруг было тихо, светлый могильный камень с инициалами L и S утопал в цветах. Они долго пробыли у могилы, а птица неотрывно смотрела на них и не улетала. Наконец они собрались в обратный путь, но, пройдя несколько шагов, не сговариваясь, обернулись – птицы не было. Она скрылась куда-то, мгновенно и бесшумно, так же как скрываются в недоступные нам горние сферы наши любимые…

источник: Ирина Шульгина. Параллели и пересечения

* * *
Нина Михайловна Шульгина, из интервью 2005 года:

Все предыдущие 15 лет перевод Кундеры был для меня посланием – донести до русского читателя его образы, его мысли. И даже когда волею судьбы моё «бытие стало невыносимым» — кончина дочери, — он оказался для меня спасением, соломинкой, за которую я держусь вот уже четыре года. Спасибо Вам, дорогой Милан!

* * *
Нина Шульгина, из интервью 2008 года:

За эти двадцать лет, что я работала над Кундерой, я и других авторов переводила. На каждую книгу Кундеры уходил год — полтора, остальное время я заполняла другими работами. Для меня перевод — это образ жизни, особенно сейчас, после потери дочери и мужа [умер в 2006 году]. Кундера меня держал, не дал мне сойти с ума от горя.

Monday, October 20, 2008

Набоков, "Защита Лужина"

Как просто и чудесно:

Над жнивьем по бесцветному небу медленно летела ворона.

Когда скучаю по красивой речи, перечитываю Набокова – доамериканского, дололитинского. Эти гениальные находки, бесценные словесные жемчуга, визуальность описанного, безупречность сюжетного построения...
Раньше как-то недооценивала великолепия Набоковского Лужина (безоглядно обожая «Дар» и Цинцинната). А прочла – и вздохнула восхищенно: каков Мастер!

Sunday, October 19, 2008

Фредерик Пьер Бурден: хамелеон из Нанта / Frédéric Pierre Bourdin: “caméléon nantais”

Много лет дурача врачей и полицию, 30-летний француз Пьер Бурден (Frédéric Pierre Bourdin) без какого-либо злого умысла выдавал себя за ребёнка.

Дэвид Грэнн (David Grann) встретился с необыкновенным французом.

Пьер Бурден:
«Когда борешься с чудовищами, следи, чтобы в процессе не стать одним из них».

О своих впечатлениях от встречи с Бурденом журналист сказал: во время беседы его глаза шарили по мне, будто записывая. Один из полицейских назвал Бурдена «записывающим устройством человеков». К удивлению журналиста, Пьеру было известно его место работы, рождения, имя его жены, даже то, чем зарабатывают на жизнь его сестра и брат! «Мне нравится знать, с кем я встречаюсь,» - сказал Бурден...

В последние 10 лет Фредерик Бурден придумал множество разных образов, жил более чем в 15 странах и говорил на 5 языках, практически всегда изображая брошенных или подвергнувшихся издевательствам детей. Виртуозно изменял внешность. Проникал в приюты, сиротские и воспитательные дома, школы и детские больницы. Французский обвинитель назвал его «невероятным иллюзионистом, с чьим упрямством может сравниться только его же ум».
Не было обнаружено никаких сексуальных отклонений или педофилии, а также никаких финансовых мотивов. На правом предплечье Фредерика полиция обнаружила татуировку: “caméléon nantais” – хамелеон из Нанта.

Как часто бывало в случаях в Бурденом, власти понятия не имели, как его наказать.

Незаконнорожденный сын 18-летней Гислен Бурден, Фредерик Пьер Бурден родился 13 июня 1974 года в одном из парижских предместий. В официальных документах указано, что личность отца не установлена, но Гислен сказала журналисту [автору статьи], что это был Каси, 25-летний эмигрант из Алжира. Он оказался женат, она не сказала ему, что ждет ребенка.
Мать любила выпить и погулять ночь напролет. «Ей нравилось видеть, что я напуган», - говорит сын.
В пять лет Фредерик переехал к бабушке и дедушке в деревню около Нанта.
В 12 лет его отправили в Нант, в интернат для трудных подростков. Там он начал симулировать амнезию и теряться на улицах.
В 1990 году, в 16 лет, он сбежал и автостопом добрался до Парижа. Тогда же Бурден придумал свою «технику» и начал странствовать по Европе, приходя в детские дома и убегая из них в поисках «идеального приюта». «Всё, что я хочу – дом и школу, вот и всё. Я предпочитал уходить сам, а не давать увести себя».

В течение своей карьеры Бурден часто рассказывал правду, словно внимание, которое давало ему саморазоблачение, было столь же волнующим, как и сама афера.

К 18 годам он выдал себя более чем за десяток вымышленных мальчиков. Главные принципы самозванца: «придерживаться простого» и «хороший лжец использует правду».
Бурден становился знаменитостью. В 1995 он участвовал во французском телешоу «Всё возможно», где на вопросы о мотивах своего поведения отвечал, что ищет любовь и семью.
(Мать была жёстче в оценке: «Просто хочет оправдать то, кем он стал»).

Бурден: «Меня всегда спрашивают: Почему бы тебе не стать актером? Думаю, я был бы очень хорошим актером, типа Шварцнеггера или Сталлоне, но я не хочу кого-то играть; я хочу быть кем-то».

Он признавался, что одурачивать людей не так уж сложно. Обычно у человека есть свои представления о том, как должна себя вести окружающие, и он редко обращает внимание, если кто-то ведёт себя как-то иначе. Поэтому большинство мошенничеств полно логических несоответствий и даже нелепостей, которые впоследствии кажется до обидного очевидными.

В октябре 1997 года в Испании под угрозой тюремного заключения 23-летний Бурден присвоил себе личность 13-летнего Николаса Барклая, пропавшего три года назад мальчика из Техаса.
18 октября 1997 года член семьи Николаса ждали его в аэропорту. Мать Николаса поначалу замешкалась, но потом, как и все, приняла его.

Частный детектив Чарли Паркер начал расследование для телешоу, которое хотело снять невероятную историю возвращения 16-летнего Николаса Барклая.
Паркер обратил внимание на странный акцент юноши, а также сравнил уши Николаса-Бурдена и уши настоящего Николаса на фото; они отличались. Цвет глаз также не совпадал – Бурден в легенде рассказывал, что выкравшие его педофилы делали химические опыты, вследствие чего глаза изменили цвет. Офтальмологи заявили, что сие невозможно.
Когда о подозрениях Паркер рассказал членам семьи, они огорчились, но продолжали настаивать, что это их ребенок. Оказалось, что еще вопрос, кто кого обманывал: «Было очевидно, что Джейсон [24-летний сводный брат Николаса, наркоман] знал, что случилось с мальчиком».

Через пару месяцев в Штатах Бурден начал «расклеиваться» - перестал посещать занятия, стал нервным; однажды его задержала полиция за превышение скорости.
Несмотря на разногласия с Гислен, своей матерью, Бурден явно скучал по ней. В письмах он писал: «Я не хочу потерять тебя... Если исчезнешь ты, исчезну и я»...

Из записной книжки Бурдена:
Мои дни фантомы,
каждый - тень надежды,

Моя настоящая жизнь
никогда не начиналась,

Своих настоящих поступков
я не совершил.


5 марта 1998 года семья объявила, что считает «Николаса» самозванцем.
- Я Фредерик Бурден, и меня разыскивает Интерпол.
Он сдался спокойно.

В тюрьме Бурден утверждал, что в семье могли быть соучастники исчезновения Николаса: «Я действительно хороший обманщик, но всё же не настолько».
9 сентября 1998 года Бурден предстал перед судом в Сан-Антонио по обвинению в лжесвидетельстве, а также приобретении и использовании поддельных документов. Его приговорили к 6 годам лишения свободы.
«Я прошу прощения у всех. Хотелось бы, чтобы вы мне поверили, но это невозможно. Посадят меня в тюрьму или нет, - я и так узник себя самого», - сказал Бурден на суде.

В октябре 2003 во Франции Бурден снова принялся за хамелеонство, украв личность 14-летнего пропавшего мальчика. На этот раз его быстро разоблачили с помощью анализа ДНК.
Психиатры говорят: «Прогноз неутешительный. Мы с пессимизмом оцениваем возможность коррекции таких поведенческих отклонений». Члены семьи Бурдена – дядя, мать – также пессимистичны.

Бурден нашел работу в области телемаркетинга. 8 августа 2007 года он женился на француженке Изабель. Она сама была когда-то жертвой семейного насилия и увидела Бур дена по телевизору – он рассказывал о своем тяжелом детстве. «Я сказала ему, что в его жизни меня интересует не то, как он изменял правду, а то, почему он это делал, что он искал». У них родилась дочь.
Я спросил его, стал ли он другим человеком. Помолчав, он ответил: «Нет. Я стал самим собой».

Источники:
оригинал статьи (перевод мой),
Esquire октябрь 2008

Saturday, October 18, 2008

***

Прогулка пасмурным парком.
Ярко-красный мелколистный кустарник, огненный на общем грустно-сером фоне.
Бежевые поля, коричневые дали.
И вдруг – вызывающе-яркий жёлто-зеленый клен.
На самой верхушке огромного старого тополя умостилась ворона – качается и покрикивает, словно хвастаясь захваченной ею высотой.

В качестве иллюстраций подойдет архивный фотоальбом - Trukhanov Island, октябрь 2007

Friday, October 17, 2008

Esquire № 37, октябрь 2008

На обложке – псевдозадумчивый Сталлоне. Оказалось, у него, как и у (мягко говоря) недалёкого Эффлека, тоже есть «правила жизни». Ну-ну...

И всё-таки журнал – вне конкуренции. Да, выпуски с крайне непостоянным наполнением; спесиецизм, (из)обилие рекламы, часто противоречащей содержанию статей на соседней странице; зачастую - откровенный незамысловатый эпатаж...
Но - благодаря таким статьям, как о смертной казни и «гвоздю номера» – эпистолярному интервью Чхартишвили с Ходорковским – утвердилась во мнении, что покупаю его не просто в силу ритуальности.

Итак, еще из зацепившего (синим цветом - цитаты):

Достижения:
Самая аккуратная, спокойная и мудрая война:


«Я вас хочу также поблагодарить за ту мудрость, которую вы проявили в последнее время, особенно во время агрессии соседнего государства. Я нигде не называю этой войной. Сделано всё очень аккуратно. Всё было сделано отлично, очень спокойно, мудро и красиво».


Александр Лукашенко – Дмитрию Медведеву, 19 августа 2008 года

*
Статистика: Умри как мужчина

Данные о точных причинах смертей среди российских мужчин в возрасте от 16 лет, умерших в 2007 году от внешних причин [формулировка!].

Среди прочего
Онкологические заболевания (все типы): 51 962
Осложнения после хирургического вмешательства: 429

Убийства: 16 794

Случайное отравление алкоголем: 16 820

Случайное удушение: 4 204
Самоубийства: 28 029


*
Мечта:

Одинокие женщины из Великого Новгорода, где по статистике на одного мужчину приходится самое большое количество женщин во всей России, воспользовались методом субъективного фотокомпозиционного портрета и рассказали о своем идеале.
Поразительная иллюстрация, подтверждающая теорию генотропизма Леопольда Шонди! Все как одна, дамы создавали мужеподобные копии самих себя.

UPD: фото на обновленном вебсайте журнала

*
Феномен: Билли Миллиган (Billy Milligan)– человек с 24 личностями.

Уильям (Билли) Стенли Моррисон родился в 1955.

В 1960 году покончил с собой его отец.

В 1963 году мать Билли выходит замуж.

В 1964 отчим, Чарли Миллиган, насилует Билли.
В 1977 Билли арестован по обвинению в трех идентичных преступлениях: похищение с изнасилованием и убийством. Он утверждает, что убийство совершал не он, а одна из его альтер личностей – Адалана, застенчивая лесбиянка-поэтесса.


В 1977 году психиатр Корнелия Уилбур впервые установила диагноз Билли Миллигана: диссоциативное расстройство идентичности – такой диагноз ставится, если у человека имеется две или больше различающиеся идентичности, и каждая при этом обладает собственными взаимоотношениями с окружающей средой и самим собой.

С 1978 по 1988 год – Билли в психиатрической лечебнице.

В 1989 году прошла первая выставка картин Билли Миллигана (хорошо рисуют его идентичности Томми, а также Реген Вадасковинич, 23-летний жестокйи югославский коммунист).
Среди других идентичностей Миллигана:
Артур, образованный англичанин, владеет арабским, атеист; неэмоционален; 22 года

Дэвид, 8 лет, ранимые мальчик, принимающие все удары на себя

Аллен, 18 лет, мелкий жулик, играет на барабане, много курит.

Кристин, 3 года, милая девочка, рисует цветы и бабочек.


Сейчас Билли Миллиган на свободе, занимается программированием, физикой и математикой.


О книге «Множественные умы Билли Миллигана» (The Minds of Billy Milligan), англ.

*
Люди со вкусом:
отрывок из онлайн-чата между каннибалом Армином Майвесом и его добровольной жертвой Берндтом-Юргеном Брандесом, который происходил за три дня до того, как первый съел второго.


В начала 2001 года Армин Майвес поместил объявление на нескольких гомосексуальных сайтах, в котором сообщил, что ищет «хорошо сложенного мужчину, 18-30 лет, согласного стать жертвой каннибала». Программист Siemens Берндт-Юрген оказался самым настойчивым из более 400 претендентов [!!!], откликнувшихся на объявление.


*
Фантики Александра Гениса: Удельный бес – о картине Михаила Врубеля «Пан»

- Цветная фотография, - говорил Гоген, - наконец представит нам правду – настоящий цвет неба, дерева, всей материальной природы. Но каков настоящий цвет кентавра?
- Синий, - ответил бы Врубель.
Этим, своим любимым цветом, он красил сгущенную реальность, когда изображал «глубокий обморок сирени». Или «Демона», про которого Лермонтов так и написал: «Синело предо мной пространство».

Собственно, ему, пространству, не остается ничего другого. Когда мертвая и бесцветная атмосфера уходит в даль, она необъяснимым (что бы там ни говорил мой учебник физики) образом становится синим небом, оживляющим фантазию. Особенно ночью, когда голубое оказывается фиолетовым, а сны – явью.

Ночью мы знаем то ли меньше, то ли больше, чем днем, но никогда – столько же. Поэтому так дорог Врубелю иной – неверный – свет луны...

**
10 вещей от Ингеборги Дапкунайте читать не стала - что-то там накарябано "по-молдавски".

Thursday, October 16, 2008

Правосудие: Укол совести (Esquire, октябрь'08)

Укол совести / Esquire, октябрь 2008 / Сканирование и spellcheck – Е. Кузьмина

Как выглядит смертная казнь в современной Америке, рассказывает медсестра, готовящая заключенных к смертельной инъекции, и исповедовавший их тюремный капеллан.

КАРЕН, МЕДСЕСТРА, СТАЖ РАБОТЫ - 26 ЛЕТ, ПРИНИМАЛА УЧАСТИЕ В 14 КАЗНЯХ В ТЮРЬМЕ ГОРОДА ДЖЕКСОН, ШТАТ ДЖОРДЖИЯ.

[Согласилась дать интервью на условиях анонимности].

КАК ВЫ СЕБЯ ЧУВСТВУЕТЕ В КАМЕРЕ, ГДЕ ПРИВОДЯТ В ИСПОЛНЕНИЕ ПРИГОВОР?
Там, знаете, очень похоже на операционную, воздух такой - с прохладцей. Обстановка там довольно простая, собственно, кроме специальной койки ничего и нет, только плексигласовое стекло, чтобы можно было наблюдать, а за ним - скамейки, как в церкви. Туда сажают свидетелей, которые смотрят на заключенного на койке.

КАКОВА ВАША РОЛЬ ВО ВРЕМЯ КАЗНИ?
Когда заключенного вводят в камеру и привязывают к койке, заходим мы. Потом все, как в больнице: делаешь с ним то же самое, что и с обычным пациентом. Мы всегда с ними разговаривали и подробно им описывали, что делаем. Сначала надеваем на него жгут, потом обрабатываем спиртом, потом вставляем обычный катетер для внутривенных инфузий, по нему течет обычный физраствор. А потом уходим с объекта.

О ЧЕМ ВЫ ДУМАЕТЕ В ТОТ МОМЕНТ, КОГДА ИЩЕТЕ ВЕНУ СМЕРТНИКА?
В этот момент я думаю о том, что мне нужно сделать внутривенное переливание. Обычно мы поддерживаем беседу с заключенными. И они с нами всегда очень милы. Иногда даже говорят что-нибудь вроде: «А это совсем не так больно, как я думал». Так что они как обычные пациенты. Даже если умерщвляешь кого-нибудь, хочешь, чтобы это была как можно более быстрая и как можно менее болезненная процедура, хочешь оказать человеку уважение.

НУ А ПОТОМ, КОГДА ВЫ ВСЕ СДЕЛАЛИ БЫСТРО И БЕЗБОЛЕЗНЕННО?
Мы потом уходим за специальную занавеску. После этого, собственно, все и начинается - читают приговор, запускают свидетелей. Потом делают инъекцию... и все - что твой чиновник, что тюремное начальство, что свидетели, что охранник самый последний - они все очень тихо сидят. Смерть приходит быстро. Если посчитать, от начала инъекции до конца - шесть, семь, самое большее восемь минут. Ну а потом ты вроде как уходишь, и все... Особо даже не думаешь.

А О ЧЕМ ГОВОРИТ МЕДПЕРСОНАЛ ДО И ПОСЛЕ ИНЪЕКЦИИ?
Пока мы ждем, мы вообще-то говорим о чем только можно, обо всем, но только не об этом. Мы стараемся не сосредотачиваться на том, что произойдет. Знаете, мы можем даже обсуждать, кто что съел на ужин, или основную работу, с которой только что ушли, или семьи. Обычные такие разговоры.

НУ А КАК ЖЕ КЛЯТВА ГИППОКРАТА «НЕ НАВРЕДИТЬ»? ПОЛУЧАЕТСЯ, ВЫ НЕ ЗАБОТИТЕСЬ О СВОИХ ПАЦИЕНТАХ.
Во время казни я отношусь к ним как к людям, которые смертельно больны. Когда их осудили, им вынесли диагноз - смертельная болезнь. Все эти апелляции, которые они подают, - это такая химиотерапия, радиация, типа того. И если апелляции не удовлетворили, смертельная болезнь приходит к своему естественному концу. Поэтому я считаю, что, как и любой другой пациент, они хотят достойно дойти до этого конца. А достоинство, как мне кажется, они могут себе обеспечить в том случае, если им помогают специально обученные люди.

ВАМ БЫЛО БЫ ТЯЖЕЛО, ЕСЛИ БЫ ВЫ НЕ ПРОСТО СТАВИЛИ КАТЕТЕР, А НАЖИМАЛИ БЫ КНОПКУ И ОТПРАВЛЯЛИ ИМ В КРОВЬ ЯД?
Я бы не хотела делать сами инъекции.

ПОЧЕМУ?
Это, наверное, довольно странно, потому что, если честно, особой разницы я не вижу... Я не против того, чтобы вставлять в вену иголку, потому что я это умею, я этому училась. Но отвечать за передозировку - этого мне бы не хотелось.

ТО ЕСТЬ ОПРЕДЕЛЕННЫЕ ЭТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ДЛЯ ВАС ВСЕ ЖЕ СУЩЕСТВУЮТ?
Да.

А КАК, В КАКОЙ МОМЕНТ ВЫ ДУМАЕТЕ ОБ ЭТОМ?
Знаете, я верю в смертную казнь, и я верю, что, когда кто-то доходит до инъекции, они ведь, знаете, уже подали все свои апелляции - и их отклонили. Но я думаю, что саму инъекцию должен делать кто-то из тюремной системы.

ПОТОМУ ЧТО ДАТЬ КОМУ БЫ ТО НИ БЫЛО ПЕРЕДОЗИРОВКУ, ЭТО ДЛЯ ВАС ЧТО?
Этого нельзя делать сознательно.

КОГДА КТО-НИБУДЬ ГОВОРИТ ВАМ: КАРЕН, ТЫ КАК МЕДСЕСТРА СТАЛА АГЕНТОМ ГОСУДАРСТВА. И ЭТО ГОСУДАРСТВО ИСПОЛЬЗУЕТ ТВОИ НАВЫКИ В СВОИХ ЦЕЛЯХ, ДЛЯ УБИЙСТВА. ЧТО ВЫ НА ЭТО ОТВЕЧАЕТЕ?
Вообще-то я этого не чувствую. И я медсестра далеко не только в тюрьме для смертников. И несмотря на то что, может быть, пару раз в год я работаю на государство и помогаю им приводить в исполнение приговоры, я не чувствую, что это принижает меня как медсестру. И как человека. Просто кто-то ведь должен это делать. Мне кажётся, что я фактически призвана это делать, потому что у меня есть все необходимые навыки.

ПОНИМАЮ, ЭТО ТРУДНЫЙ ВОПРОС, НО СЧИТАЕТЕ ЛИ ВЫ СЕБЯ ПАЛАЧОМ?
Нет. Не считаю. Я не знаю никого, кого считала бы палачом. Даже людей, которые нажимают кнопку, я палачами не считаю. Я так себе это представляю, что палач - это государство. А мы просто следуем процедуре.

РАССКАЖИТЕ О КАЗНИ, КОТОРАЯ ДЛЯ ВАС БЫЛА ПО-НАСТОЯЩЕМУ ТЯЖЕЛОЙ.
Был один заключенный, который уже после совершения преступления обратился в христианство и очень много об этом рассказывал. Но когда пришло время его казни и он произносил свое последнее слово, все, о чем он говорил, - это какие замечательные люди работают в тюрьме, как они ему помогали все эти годы и относились к нему как к человеку. А потом сказал, что, хотя он знает, что спасен и попадет на небеса, Бог ждет, что он понесет наказание за свое преступление... и человеческое наказание за убийство, которое он совершил, - смерть. Так что он принимает его по доброй воле. Плакали все, даже все офицеры. Знаете, как-то особо не ждешь, что эти здоровенные ребята заплачут, особенно по заключенному. А тут - у всех глаза на мокром месте. И это было хорошо... потому что он по доброй воле принял наказание... Такое не забывается.

ВАС КОГДА-НИБУДЬ ПРИТЕСНЯЛИ ЗА ТО, ЧТО ВЫ ПРИНИМАЕТЕ УЧАСТИЕ В КАЗНЯХ?

Меня-то можно считать, что и нет, если сравнить с другими людьми, с которыми я работала... Некоторым докторам вообще подкидывали записки в машины, звонили и называли убийцами. Конечно, все сводилось к таким вот запискам, но ведь никогда не знаешь, что у этих людей на уме.

МЫ ГОВОРИЛИ С ПЯТЬЮ ВАШИМИ БЫВШИМИ КОЛЛЕГАМИ, ВРАЧАМИ, КОТОРЫЕ УЧАСТВОВАЛИ В КАЗНЯХ. НИ ОДИН ИЗ НИХ НЕ СОГЛАСИЛСЯ НА ИНТЕРВЬЮ, ДАЖЕ НА УСЛОВИЯХ АНОНИМНОСТИ. ВАС ЭТО УДИВЛЯЕТ?
Не особо, как раз из-за нападок, которым многие из них подвергаются. Я могу понять, почему им страшно, - они боятся потерять свою практику, боятся за свою карьеру. Думаю, больше всего они боятся реакции своих пациентов.

А ЧЕГО БОЯЛИСЬ БЫ ВЫ, ЕСЛИ БЫ НАЗВАЛИ СВОЕ ИМЯ И ПОКАЗАЛИ ЛИЦО?
Что люди, с которыми я сейчас работаю - пациенты, их близкие и все такое, что кто-нибудь из них меня увидит и решит, что я убийца. Мол, «как я могу доверить вам жизнь близкого человека, если вы занимаетесь этим». В районе, где я живу, большинство людей - они с пониманием, они меня поддерживают. Но людям, которые меня не знают, я предпочитаю ничего не рассказывать.

**
КЭРРОЛЛ ПИКЕТ (Carroll Pickett), СВЯЩЕННИК-АБОЛИЦИОНИСТ, 15 ЛЕТ (в 1982-1997 ГОДАХ) БЫЛ КАПЕЛЛАНОМ В ТЮРЬМЕ «СТЕНЫ» В ШТАТЕ ТЕХАС, ОКОРМЛЯЛ 95 ЗАКЛЮЧЕННЫХ-СМЕРТНИКОВ, АВТОР КНИГИ «В ЭТИХ «СТЕНАХ» (Within These Walls), ПОРИЦАЮЩЕЙ СМЕРТНУЮ КАЗНЬ. (оригинал интервью)

ЧТО ЗАСТАВИЛО ВАС СТАТЬ КАПЕЛЛАНОМ КАМЕРЫ СМЕРТНИКОВ?
Я служил в Техасе, в городе Хантсвилл. Однажды мне позвонил руководитель системы местных тюрем - он был прихожанином моей церкви - и попросил год у него поработать. Я согласился, и он определил меня в тюремный блок «Стены». Тогда смертные казни там еще не исполнялись.

КАК ВЫ ОТНОСИЛИСЬ К СМЕРТНОЙ КАЗНИ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ СТАЛИ КАПЕЛЛАНОМ?
Я был типичным техасцем. Я вырос в Южном Техасе, где шериф был королем округа, который не ошибается. Смертная казнь воспринималась как отмщение, и я думал, что так оно и должно быть. Так в наших краях думало большинство. Дикий Запад, можно сказать.

ЧТО ВЫ ПОЧУВСТВОВАЛИ, КОГДА В 1982 ГОДУ УЗНАЛИ, ЧТО В ВАШЕЙ ТЮРЬМЕ БУДЕТ КАЗНЬ?
Мы все были шокированы. Это был первый опыт использования смертельной инъекции, в то время никто в мире еще ни разу этого не пробовал, к тому же никто из нас никогда не видел казни. Мы все ждали этого с очень-очень сильной тревогой.

КАК ВЫ СПРАВЛЯЛИСЬ СО СВОЕЙ ЧАСТЬЮ РАБОТЫ?
Я воспринимал это не как работу, а как служение. В нашем блоке был тюремный госпиталь, и там, на третьем этаже - мы называли его «коридором смерти», - содержались люди, которые умирали от рака, СПИДа и так далее. Я навещал их, был рядом с ними, когда они умирали. Это было моим служением. Когда начались казни, я отнесся к этому как к служению умирающему человеку. Мне было необходимо отстраниться от мысли о том, что смертельная инъекция - это не вполне то же самое, что любая другая смерть.

ОПИШИТЕ ВСЮ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ ДЕЙСТВИЙ С ТОГО МОМЕНТА, КОГДА ПРИГОВОРЕННОГО ПРИВОДЯТ В КОМНАТУ ИСПОЛНЕНИЯ СМЕРТНОГО ПРИГОВОРА, И ДО ОКОНЧАТЕЛЬНОГО ЗАВЕРШЕНИЯ ПРОЦЕДУРЫ.
Я вместе с двумя надзирателями ждал в комнате для исполнение смертного приговора. Конвой из команды «коридора смерти» приводил туда заключенного. Они снимали с него наручники и кандалы, а затем наши надзиратели раздевали его и проводили полный обыск (включая обыск всех полостей), чтобы убедиться, что у него нет оружия. Затем его отводили в камеру. После этого приходил начальник тюрьмы и представлялся ему. Потом он представлял меня и советовал заключенному поговорить со мной. Это должно было немного снять напряжение - так заключенный мог иметь дело хоть с одним человеком, который не был одет в серое (цвет формы надзирателей. - Esquire).

Сначала я просматривал его бумаги, чтобы выяснить, что он хотел сделать со своими деньгами и телом, а затем переходил к его списку посетителей. Все, что происходило после этого, касалось только нас двоих. Мы старались выполнить все, что хотел осужденный, если это было в пределах разумного. Около шести он принимал душ и ел свою последнюю трапезу. Некоторые ели, а некоторые нет. Есть такая книга - «Тайная вечеря: Знаменитые последние трапезы «коридора смерти», - в которой якобы перечисляется все то, что они там ели, но это не совсем точно. Там описано, что они заказывали, но некоторые из них ели, а некоторые - не могли.

В полночь приходила команда, которая должна была пристегнуть его. После того как мы получали официальное распоряжение, входил начальник тюрьмы, и я говорил: «Пора идти». Они отпирали большую тяжелую железную дверь, и заключенный с надсмотрщиками шли на два или три шага впереди меня в комнату казни. Они пристегивали его девятью ремнями. После этого входил начальник тюрьмы и спрашивал, не жмет ли ему где-нибудь, не болит ли чего. Иногда им не нравилось, что смялась рубашка или брюки, или что-то еще. Тогда надсмотрщики все поправляли, а потом уходили.

Затем и начальник тюрьмы выходил, и тогда у нас было немного времени, около минуты, когда мы оставались наедине. Для заключенного это была последняя возможность что-то мне сказать. После этого возвращался начальник, который приводил посетителей (членов семьи. - Esquire). Когда все входили, раздавался этот громкий, тяжелый звук двери - его я никогда не забуду. Она очень громко хлопала. Начальник тюрьмы спрашивал осужденного, есть ли у него последние слова. Обычно мы заранее репетировали речь. В девяти случаях из десяти я говорил ему, что если его последнее слово будет не слишком длинным, скорее всего, оно будет точно передано. Но корреспондентам тяжело там находиться. Некоторые падали в обморок, некоторым становилось плохо, - а из-за таких вещей процесс не прерывают.

Когда заключенный заканчивал говорить, я подавал сигнал начальнику тюрьмы, или сам заключенный поворачивал голову и закрывал глаза. Начальник тюрьмы снимал очки - это был сигнал, - и люди, находившиеся в комнате, из которой к осужденному были протянуты трубки, пускали тиопентотал натрия. Заключенный засыпал, обычно на это уходило секунд семь-двенадцать. Это настолько сильный препарат, что в большинстве случаев после этого я уже не мог прощупать пульс. Тем не менее после этого они вводили еще два препарата. Это продолжалось около шести минут. После этого входил врач, проводил краткий осмотр и констатировал время смерти. Я оставался с ним до тех пор, пока его тело не забирало похоронное бюро. А потом я говорил с его семьей, если они хотели.

КАКИМИ БЫЛИ САМЫЕ РАСПРОСТРАНЕННЫЕ СТРАХИ ЛЮДЕЙ, КОТОРЫЕ ЖДУТ СВОЕЙ СМЕРТИ?
Чаще всего они боялись, что будет больно. Больно - если это можно так назвать - было только в момент введения иглы. Кроме того, я вынужден был развеивать некоторые заблуждения. Например, они слышали, что в Техасе есть машина, которая иногда не работает; они вычитывали это в какой-то книге. До некоторых доходили слухи о том, что, если семья не забирает тело, его просто выбрасывают в канаву позади тюрьмы.

ЧАСТО ОСУЖДЕННЫЕ ИСПОВЕДОВАЛИСЬ В СВОИХ ПРЕСТУПЛЕНИЯХ?
Довольно часто. Одна из процедур, которую мы разработали, заключалась в том, что в 10 часов я объяснял им всю процедуру. Я рассказывал, как их пристегнут, что будут делать при этом надсмотрщики, как будут введены иглы. Обычно у них было много вопросов. Поскольку с пяти часов к ним не допускали посетителей, я был единственным человеком, с которым они могли поговорить. Поэтому с десяти до полуночи они по-настоящему раскрывались. Они говорили практически обо всем.

ПРОИСХОДИЛО ЛИ КОГДА-НИБУДЬ В КОМНАТЕ ДЛЯ ИСПОЛНЕНИЯ СМЕРТНЫХ ПРИГОВОРОВ ЧТО-ТО ТАКОЕ, ЧТО ПО-НАСТОЯЩЕМУ ВАС ПОРАЗИЛО?
Один парень захотел петь. Это многих удивило, особенно надсмотрщиков и начальника тюрьмы. Он готовился к смерти, но его вера была достаточно сильна, чтобы ему хотелось только петь. Он спел 15 песен, пел почти до полуночи.

ЧТО ВЫ ЛИЧНО ЧУВСТВОВАЛИ ПО ОТНОШЕНИЮ К ЭТИМ ЛЮДЯМ?
Многие не могут этого понять, но с некоторыми из заключенных мы стали настоящими друзьями - настолько, насколько можно стать друзьями за один день. Я никогда не видел никого из них до того момента, как они приходили к нам в блок. И я никогда не читал их дела. Я узнавал, что они совершили, только если они сами мне об этом рассказывали.

ВАМ СЕЙЧАС ТЯЖЕЛО ОБ ЭТОМ ГОВОРИТЬ?
Да, тяжело, потому что я вспомнил каждого из них. Большинство заключенных задавало мне один вопрос: «Как штат Техас может убивать людей за то, что те убивают людей, и при этом говорить, что убивать людей плохо?» Они постоянно об этом спрашивали, снова и снова, один за другим, и я думаю, что это правильный вопрос.

КАК ИЗМЕНИЛАСЬ ПРОЦЕДУРА ПРИВЕДЕНИЯ В ИСПОЛНЕНИЕ СМЕРТНОЙ КАЗНИ ЗА ТО ВРЕМЯ, ЧТО ВЫ СЛУЖИЛИ В ТЮРЬМЕ?
Когда мы начинали, мы не знали, что и как делать. Первые несколько раз мы пристегивали их в 11 часов вечера, чтобы в полночь они точно были готовы. Один из них, Джей Ди Отри, был пристегнут сразу после одиннадцати, и он лежал там практически до полуночи. Он провел почти час привязанным в комнате для исполненная смертных приговоров. Это было очень жестокое наказание. Мне это не понравилось, потому что все это время мы провели с ним там вдвоем.

КАКАЯ КАЗНЬ, В КОТОРОЙ ВЫ ПРИНИМАЛИ УЧАСТИЕ, БЫЛА САМОЙ ТЯЖЕЛОЙ?
Первая была очень тяжелой, потому что я впервые видел, как умирает здоровый молодой человек. Но, наверное, самым тяжелым был молодой мальчик, Карлос де Луна, у которого не было отца, и к концу дня он установил со мной отцовско-сыновние отношения и стал задавать мне вопросы, которые обычно сыновья задают отцам. Я сказал ему, что первый укол усыпит его, и что, скорее всего, это займет от семи до двенадцати секунд. Он, как и все они, хотел только, чтобы это произошло как можно быстрее. Я помню, что в тот раз медикамент действовал дольше. Он открыл глаза и посмотрел на меня, как бы спрашивая: «Что происходит?» Это заняло больше времени, чем я ему обещал. Эти большие карие глаза - я до сих пор их вижу, спустя 15 лет.

СКОЛЬКО ВРЕМЕНИ В СРЕДНЕМ ВАМ ТРЕБОВАЛОСЬ, ЧТОБЫ ПРИЙТИ В СЕБЯ ПОСЛЕ КАЖДОЙ КАЗНИ?
Не думаю, чтобы я оправился хоть от одной из них. Но я всегда должен был снова быть на работе на следующее утро в восемь часов. Однажды ночью у нас казнили двух человек подряд, одного за другим, и я не знаю, смогу ли я когда-нибудь оправиться от этого.

ИСКАЛИ ЛИ СОТРУДНИКИ ТЮРЬМЫ БЕСЕДЫ С ВАМИ?
У нас бывали групповые беседы. Некоторые надсмотрщики уходили с работы, а некоторые просили перевести их. В этот процесс вовлечено много людей, которые страдают из-за этого. Жертва не одна, их гораздо больше. Не то чтобы я не обращал внимания на тех, которых убивали, но жертв было намного больше - в том числе я, начальник тюрьмы, другие участники, и кроме того, члены семьи осужденного. Чем дольше я служил, тем отчетливее сознавал, что мы просто создаем все больше и больше жертв.

КАК ВЫ ПРОДЕЛАЛИ ПУТЬ ОТ ОТСУТСТВИЯ СОБСТВЕННОГО ОТНОШЕНИЯ К СМЕРТНОЙ КАЗНИ К ОСОЗНАННОМУ ПРОТИВОСТОЯНИЮ ЕЙ?
У меня есть чувство, что Бог хотел, чтобы я продолжал работать с этими людьми. Если бы мои чувства проявились раньше, чем я ушел оттуда... невозможно работать в тюрьме, не будучи на людях ее сторонником. Там было несколько надсмотрщиков, которые стали противниками смертной казни, и их попросили уйти или перейти в другое место. Я чувствовал, что, пока я остаюсь там, я должен думать только о том, чтобы сделать абсолютно все, что в моих силах, чтобы служить тому человеку, который должен умереть.

КАКОВЫ БЫЛИ ВАШИ ОЩУЩЕНИЯ, КОГДА ВЫ НАКОНЕЦ СМОГЛИ ВЫСТУПИТЬ ПРОТИВ СМЕРТНОЙ КАЗНИ?
Моя пресвитерия (церковный руководящий орган. - Esquire) всегда поддерживала мою службу, несмотря на то, что церковь выступает против смертного наказания. В тот день, когда я ушел оттуда, я смог сказать: «Я с вами, ребята. Я против этого, и теперь я сделаю все, что смогу». Кроме того, теперь мне стало намного проще с людьми, которые не принимали смертной казни и были при этом моими друзьями и моей семьей, хоть они никогда и не говорили мне, что им не нравится то, что я делаю.

ЧТО СЕГОДНЯ БОЛЬШЕ ВСЕГО БЕСПОКОИТ ВАС В СМЕРТНОЙ КАЗНИ?
Ее бессмысленность. Это месть. Сейчас мы видим, как благодаря анализу ДНК людей освобождают из «коридора смерти»; выясняется, что по меньшей мере сто человек из тех, кто там находится, невиновны.

Смертная казнь - это болезнь нашего общества, это жестокое и странное наказание. Говоря в терминах юриспруденции, мы совершаем предумышленное убийство.

ЧТО ВЫ ГОВОРИТЕ ЗАЩИТНИКАМ СМЕРТНОЙ КАЗНИ?
Что таким образом мы создаем больше жертв, чем решаем проблем. И мы отнимаем то, что невозможно вернуть.

УЧИТЫВАЯ ВСЕ ТО, ЧТО ВАМ СЕГОДНЯ ИЗВЕСТНО, СЧИТАЕТЕ ЛИ ВЫ, ЧТО КОГДА-НИБУДЬ БЫЛО ВРЕМЯ, КОГДА СМЕРТНАЯ КАЗНЬ ЯВЛЯЛАСЬ ЦЕЛЕСООБРАЗНЫМ СПОСОБОМ ВЕРШИТЬ ПРАВОСУДИЕ?
Я не думаю, что когда-нибудь она помогала обществу или приносила ему облегчение. По моему мнению и по мнению осужденных, жизнь в тюрьме без надежды на освобождение является намного более тяжелым наказанием. Однажды меня случайно заперли в камере размером 5 на 9. Поверьте, это не очень весело. Большинство этих людей жизнь в тюрьме страшит больше, чем возможность смертной казни.

фото добавлены автором блога

Wednesday, October 15, 2008

Ходорковский - Чхартишвили: эпистолярное интервью (Esquire, октябрь 2008)

Переписка. Комсомольский активист Московского химико-технологического института им. Менделеева, ныне заключенный, Михаил Ходорковский – дал эпистолярное интервью писателю Григорию Чхартишвили (круг интересов которого неизменно потрясает и вызывает пиетет).

"Когда редакция предложила мне взять интервью у любого человека, который был бы мне интересен, я сразу сказал: «Интересней всего мне было бы поговорить с Михаилом Ходорковским». Мне не дает покоя судьба бывшего самого богатого человека России. И вовсе не потому, что он самый богатый. Всякий раз, когда кто-то пробует заступиться за Ходорковского и его товарищей, обязательно раздается упрек: мол, у нас в стране много людей, которых держат за решеткой несправедливо. О них не пишут в газетах, их не опекает команда высококлассных адвокатов. Что ж вы, господа, так разнервничались именно из-за этого олигарха?

Объясняю, почему я так разнервничался. Именно на деле ЮКОСа мы потеряли независимость суда – институт, без которого не может существовать демократическое общество. Значит, к этой точке и нужно вернуться. Если восстановить справедливость и законность в деле Ходорковского, это поможет и всем остальным жертвам нашей охромевшей Фемиды.

По понятным причинам диалог проходил в эпистолярной форме. Он приводится без каких-либо сокращений".

Григорий Чхартишвили

МХ: Я не хочу много публиковаться на Западе, да и по многим вопросам хочется ругаться, а зачем моя ругань западному читателю? Чтобы еще раз в душе осудить Россию? Мне это неприятно и, главное, бессмысленно, Россию менять должны мы здесь. Но здесь – другие проблемы.

...Вот когда совершенно неожиданно для меня мне позволили дать интервью Financial Times (за что секретарь суда, по-моему, пострадала), в зале сидели и представители двух наших изданий – интересные ребята... Говорили долго, нам дали почти два часа. Financial Times опубликовала всё, что я сказал их журналисту (видимо, из соображений этики он ничего, что я говорил нашим, не взял). Наши журналисты отмолчались.
Что же касается режима – да, пока я был в лагере, после каждой статьи меня сажали в СИЗО. Может, так совпадало. Но на это мне плевать. Отбоялся.

ГЧ: Выбор - участвовать в подлости или нет – есть у каждого. Во времена Большого Террора судьи и прокурор штамповали обвинительные приговоры из страха за собственную жизнь. Во времена Брежнева, отказавшись судить диссидентов, они рисковали бы сами угодить в тюрьму или психушку. Сейчас речь идёт всего лишь о карьере.

МХ: Глупо будет звучать, но суд стал для меня возможностью увидеть и переоценить моих коллег, моих сограждан... Сегодняшняя номенклатура базируется на наличии компромата, т.е. возможности уничтожить «взбрыкнувшего»... Меня в суде поразило другое. Обвинение допросило более полутора тысяч человек, многих – с угрозами сделать обвиняемыми (некоторых сделали). Отобрали для суда чуть больше 80. И эти люди, которые вполне обоснованно опасались за свою судьбу, не взяли грех на душу... Да, сволочей еще хватает, но граждан уже больше, и идет дальнейший процесс превращения толпы в сообщество граждан.

МХ: Я оказался достаточно наивным человеком. У меня не было сомнений, что прокуратура сможет меня долго держать в тюрьме, но я почти до конца не верил, что суд сможет вынести обвинительный приговор без доказательств и, главное, вопреки очевидным фактам, да еще и в открытом процессе.

МХ: Я мог уехать, но после ареста Платона счёл это предательством. В конце лета съездил, попрощался на всякий случай со своими коллегами, которые уже были за рубежом, и вернулся в Россию.

Если бы с моими что-нибудь случилось, я бы наделал глупостей. Но они не сломались. Может, еще и из-за огромной поддержки хороших людей, из-за отношения, которое проявили к детям и в школе, и в детском саду, из-за писем, из-за незнакомых людей на улице. Всё-таки я люблю мою страну, мою Москву. Вроде, огромный безличный муравейник, а сколько душевности. ...я внутренне был уверен в людях, и они оказались даже лучше, чем я думал.

Я с детства хотел стать директором завода.

Деньги, положение – всё это важно, когда то, что ты делаешь, не расходится с твоим внутренним пониманием правильности. Когда же расходится – возникает ощущение несвободы. Но вырваться на свободу мешает сила привычки. Так и становишься рабом вещей, системы, положения, собственности. Убежден: единственный правильный поступок – бросить всё это и идти дальше.
Мы с женой, когда ощущали, что «тонем в вещах», просто брали самое необходимое и переезжали. У нас не было своей квартиры, постоянного дома, но мы были счастливы своей независимостью.

Пять лет тюрьмы – тоже постоянные переезды, многочисленные ограничения. С собой мало что потащишь. Жалко бросать накопленные книги, терять записи. Но они со мной, в голове. Остальное – ерунда. В этом смысле тюрьма делает человека свободным.

[//Кесьлевский: …Поскольку решений в тюрьме приходится принимать значительно меньше, человек за решеткой, как это ни парадоксально, ощущает себя более свободным.]

МХ: Что такое мораль? В ней нет логики. Подлецы часто успешнее приличных людей, но вот счастливее ли? Если бы были счастливее, то мы жили бы среди сплошных подлецов. В мире торжествовала бы сила и подлость. А ведь это совсем не так.
Я верю в человека.

Я, в общем, и до тюрьмы был не совсем атеистом. Бог, фатум, судьба, предназначение – мы почти все верим во что-то, что выше нас. Да и странно было бы не верить, живя в огромном, непознанном мире, сами себя толком не зная, считать, что всё вокруг – продукт случайного стечения обстоятельств.
Вера доказательств не требует, как известно. Но если Бога нет, а вся наша жизнь – это секунда на пути из праха в прах, то зачем всё? Зачем наши мечты, стремления, страдания? Зачем жить, в конце концов?
Я не могу поверить, что всё просто так. Не могу и не хочу. Мне небезразлично, что будет после меня, потому что я тоже буду. Мы живем не для того, чтобы только загрязнять воду и воздух.

Обнаружила полный текст интервью
фото добавлены мной

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...