Friday, November 02, 2007

Наталья Нестерова: «Я просто работаю», интервью (2004)/ artist Natalia Nesterova, interview

интервью Натальи Игоревны Нестеровой, весна 2004 года:

«Если вы будете все время смотреть на страдание, то в какой-то момент просто намылите веревку. Искусство должно поднимать человеческий дух, а не разрывать душу на части», – считает художник Наталья Нестерова

Наталья Нестерова – известный художник и очень закрытый человек.
С 1988 года живет между Москвой и Нью-Йорком. В Нью-Йорке работает, в Москву возвращается к дому, друзьям, мастерской и студентам.
Никаких анекдотов и случаев из жизни не рассказывает, кроме разве тех, когда ее путают с той Натальей Нестеровой, что основала университет. Нестерова – одна из лучших художников-семидесятников, ее работы есть в крупнейших музеях мира – Гуггенхейма, музее Людвига в Кельне, в музеях Монреаля, Пекина и многих других. Ее выставки проходят и в России, и за рубежом, а единственное, что выдает даже всеведущий Интернет, – это сухая справка: действительный член Российской академии художеств, профессор факультета сценографии РАТИ, лауреат Государственной премии, лауреат премии «Триумф». Перед своим юбилеем Наталья Нестерова согласилась дать интервью «Итогам», хотя о себе и своем творчестве она рассказывает односложно, предпочитая говорить об искусстве вообще.

— Наталья Игоревна, вы живете в Москве и Нью-Йорке, почему стали жить на два города?
— Не знаю. Не могу объяснить. Может, потому, что там работать лучше. Я думаю, что скоро совсем переберусь в Америку.

— Русское искусство сейчас востребовано на Западе?
— Русское искусство на Западе очень мало знают. Всего несколько имен из авангарда: Гончарова, Ларионов, Малевич, Кандинский, ну и еще Кабаков. А после Кабакова – тишина.

— В позапрошлом году центр Помпиду купил полотно Дубосарского и Виноградова, это ли не известность?
— Это не та известность. Я думаю, что решение Помпиду было во многом политическим: центр очень изменился за последнее время, сейчас они выставляют красные мотоциклы как художественные объекты. И под эту концепцию Виноградов и Дубосарский очень подходят.

— Что же мешает русскому искусству стать известным?
— Сейчас – ничего.

— Что тогда может помочь?
— Работать надо. Недавно по телевизору видела, как у Натальи Дуровой спрашивают: «Что для вас успех, слава?» А она отвечает: «Мне это все неинтересно. Я просто работаю». Вот и я просто работаю, потому что жизнь художника – это не слава и выставки, а работа. А известность зависит от кураторов, от того, что за выставки они делают, от их личного вкуса.

— Но и куратор тоже как-то должен узнать о существовании художника?
— Многие занимаются саморекламой. Я – нет. Во-первых, я художник, а не оратор. Во-вторых, чтобы заниматься саморекламой, нужно знать, как это делается, и иметь к этому склонность. Я же не имею ни того, ни другого. Предпочитаю, чтобы эту функцию за меня выполняли кураторы и галереи. В-третьих, мне это уже не надо – на меня работает время. Я сейчас на пороге юбилея, и шестьдесят лет – это уже много. Почти сорок лет я работаю, за это время написала около полутора тысяч работ. А в мастерской, как вы видите, их немного меньше. Значит, они куда-то разошлись, внедрились, следовательно, меня знают.

— Ваши работы висят в музеях?
— Да, в Русском музее, в Третьяковке, в провинциальных музеях.


— Последнее время часто говорят, что живопись изжила себя как жанр. Как вы думаете, в чем причина подобных мнений?
— Время идет вперед, появились другие технологии, другие способы и производства искусства, и общения с ним. Во многом это мнение пришло из Америки, где другие пространства, требующие другого искусства. Я живу в центре Нью-Йорка и, когда выхожу на улицу, попадаю в лес домов, чувствуя себя при этом очень уверенно. А в Москве на улице мне кажется, что я нахожусь в чистом поле, так скучно и одиноко. С каждым годом в Москве остается все меньше друзей. А человеческие потери невосполнимы. Иногда так оглянешься и понимаешь, что диалог-то вести не с кем. А вообще мне слышать рассуждения о том, что живопись умирает, больно. Потому что я родилась в доме, заполненном картинами, живопись – это моя жизнь. Для меня признать, что она умерла, значит то же, что убить своих предков.

— Видимо, у тех, кто пророчит живописи смерть, другие воспоминания детства.
— Знаете, генетика – очень страшная и очень сильная вещь. Потому что то, откуда мы появились, что мы видели в первые годы жизни, навсегда остается самым главным. Я, например, очень печалюсь, что Лаврские переулки, в которых я родилась, уничтожили при постройке «Олимпийского» и в детство мне теперь никогда не вернуться. Когда на выставках современного искусства я вижу очень много отталкивающих работ, я всегда думаю, что у этих художников что-то не сложилось в детстве. Потому что как иначе объяснить, что их больше интересуют плевки и помойки, чем деревья и небо. Мимо всех этих физиологичных ужасов современного искусства я всегда прохожу, закрыв глаза.


— Может, просто нужна привычка?
— Общение с любым искусством – это привычка. Почему у нас не любят и не знают скульптуру? Потому что у нас ее не преподают. Не учат смотреть и понимать. А искусство – это как иностранный язык: пятьдесят раз повторил, на пятьдесят первый – понял. Хотя у нас все-таки нет настоящего музея современного искусства, как центр Помпиду или МoМА (Museum of Modern Art), где можно было бы смотреть и учиться. Есть только выставки. Хотя и они проходят не там, где должны. Выставке «Москва – Берлин», на мой взгляд, все-таки не место в Историческом музее. Выставки современного искусства должны проходить в современных стенах.

— Но у нас нет «современных стен». Что же, не открывать выставок?
— Выставки, конечно, можно разместить где угодно. А вот для музея все равно будут нужны новые стены.

— Может, подойдет ЦДХ?
— Это очень немузейное здание. Нужно построить другое, более приспособленное для современных экспозиций, но при этом еще и уютное. Когда будет музей, русских художников наконец—то узнают в мире, потому что именно музеи и занимаются промоутерской деятельностью, рекламой. Сейчас в Бостоне проходит выставка «Таити Гогена», ее по всей стране рекламируют, там с утра в понедельник – толпы народу, а у нас о той же «Москва – Берлин» никто на каждом углу не кричит.

— Но не все же искусство можно поместить в музей?
— Современное искусство сейчас больше подходит для дома, потому что меняются дома, меняются интерьеры, люди меняются. Мое архаичное искусство скорее для музея, чем для дома. Дома не должны висеть проблемные вещи. Интерьер требует чего-то легкого, отвлеченного. Центром дома должен быть человек, а не картина.

— Но для того, чтобы попасть в музей, нужно уже быть кем-то...
— Знаете, самое сложное, но и самое важное для художника – стать узнаваемым. Нужно придерживаться некой последовательности. Хотя все зависит от индивидуальных качеств человека, у кого-то разбрасывание превращается в стиль. Но для меня все-таки главное – узнаваемость. Это когда вы идете по большой выставке и вдруг поворачиваете голову, потому что этот художник вам знаком и он вас притягивает. У художника должен быть внутренний стержень и должно быть что-то, что он хочет сказать зрителю, причем не с натугой, а с легкостью. Русским художникам не хватает легкости. От русских всегда исходит страдание.


— Ну, это у нас национальная черта...
— Но эту национальную черту не все хотят видеть на стенах в доме. Если вы будете все время смотреть на страдание, то в какой-то момент намылите веревку. Искусство должно поднимать человеческий дух, а не разрывать душу на части.

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...