Monday, November 26, 2007

неча на зеркало пенять...

главный закон консьюмеристской цивилизации. В формулировке Ролана Барта он звучит так: "реклама не создает, а отражает массовую психологию". Это значит, что вся наша культура работает на обратной связи. Нам продают лишь то, что мы покупаем.
(Генис, "Пейзажи": Прозрачный пейзаж)
Мода стала всеобъемлющей, а значит, в нее нельзя не попасть. В ней ценится не стиль, а эклектика, не вкус, а беспринципность, не самовыражение, а утонченный обман. Вместо того чтобы маскировать наши недостатки, подчеркивать достоинства и выражать дух эпохи, мода учится расщеплять индивидуальность, создавая фантомные личности. Благодаря рекламной экспансии, мы постоянно живем накануне праздника.
(Генис, "Вавилонская башня")

UPD
еще на тему - у Славоя Жижека

Friday, November 23, 2007

Суйбокуга / суми-э, суми-е / Sumi-e

Суйбокуга (или как его ещё называют суми-э, суми-е) – японская живопись тушью. Изначально китайский стиль был заимствован японскими художниками в XIV веке, а к концу XV он превратился в основное направление живописи Японии.
Суйбокуга монохромна. Она характеризуется использованием черной туши (суми), твердой формы древесного угля или производимой из сажи китайской туши, которая растирается в тушечнице, разбавляется водой и наносится кистью на бумагу или шелк. Но даже тушь позволяла использовать многочисленные градации серого для создания объемности, богатства произведения, его глубины и многоплановости.
Суйбокуга иногда допускает использование настоящих цветов, но только в качестве дополнительных – тонких и прозрачных – мазков, которые всегда остаются подчиненными основной линии, исполненной тушью.

*
Наиболее наглядно влияние дзэна сказалось на японской живописи, известной под названием сумие, и японской поэзии, называемой хайку.
Сумие не представляет собой живописи в строгом смысле слова: это своего рода черно-белый эскиз. Чернила делаются из сажи и клея. Используемая для рисунка бумага довольно тонка и поглощает большое количество чернил. Причина, по которой для передачи вдохновения художника выбран такой материал, заключается в том, что это вдохновение должно быть передано, по возможности, в кратчайшие сроки. При этом недопустимы никакая медлительность, никакое стирание, никакое повторение, ретуширование, никакая переделка, никакое «лечение», никакой монтаж. Художник должен постоянно, всецело и непроизвольно следовать за своим вдохновением, он просто позволяет ему управлять его руками, пальцами и кистью. Можно сказать, что кисть выполняет работу сама, независимо от художника, который просто позволяет ей двигаться, не прилагая никаких сознательных усилий. Если между кистью и бумагой появится какая-либо логическая связь или размышление, весь эффект пропадает. Художник жанра сумие вовсе отказывается от воспроизведения оригинала и творит из собственного воображения. Этот жанр представляет собой попытку, утверждает Судзуки, заставить дух двигаться по бумаге, каждый мазок кистью, убеждает он, должен пульсировать в такт с сердцем живого существа (источник)
картины с сайта

Tuesday, November 20, 2007

День без покупок: суббота, 24 ноября 2007 / Buy Nothing Day (UK)

Наш призыв прост: меньше покупайте – больше живите!
Что бы мы ни покупали - это влияет на нашу планету. «День без покупок» разоблачает негативные последствия потреблятства для окружающей среды и этическую сторону проблемы. Развитые страны – это лишь 20% населения Земли – потребляют более 80% природных ресурсов, причиняя невосполнимый вред окружающей среде.

Бесспорно, «День без покупок» не означает, что ваш стиль жизни стоит поменять лишь на один день. Мы обязаны быть сознательными потребителями. Супермаркеты предлагают широкий выбор товаров, но это не должно быть в ущерб окружающей среде и развивающимся странам.

Участвуйте, не участвуя. Это бесплатно!

Конец ноября – неофициальное начало международного сезона шоппинга. Тысячи активистов и сознательных граждан в 65 странах мира смогут пройти 24-часовой курс потребительского оздоровления в ежегодный "День без покупок", всемирный феномен, впервые имевший место в Ванкувере, Канада.

Вместо того, чтобы присоединятся к рядам зомби, марширующих по торгово-развлекательным центрам и к массовому снятию средств с кредиток, участники «Дня без покупок» посвящают время себе, своим семьям и друзьям, чтобы оградить их и себя от потреблятства и хоть на один день вернуть(ся) к жизни. В прошлые годы СМИ называли это мероприятие отдыхом, семейным праздником, некоммерческой уличной вечеринкой или даже общественным протестом с политическим оттенком. Принять участие в этом празднике может любой, просто проведя день не потратившись на покупки.

Причины участия в «Дне без покупок» столь же различны, как и его участники. Для некоторых это своеобразное бегство от маркетинговых манипуляций сознанием и истерического потреблятства, ставшего характерной чертой предпраздничных дней и всей нашей культуры в целом. Другие используют этот день для распространения информации об экологических и этических последствиях чрезмерного потребления.

Перевод на русский - мой; источники: http://www.buynothingday.co.uk/ // http://adbusters.org/metas/eco/bnd/index.php

Friday, November 16, 2007

"Записки Мальте" Рильке / Rainer Maria Rilke

Взахлёб читая в отрочестве Сэлинджера – узнала из его книг Рильке, настоящем поэте:
«Он говорит, что стихи написал единственный великий поэт нашего века. Он сказал: надо было мне хотя бы достать перевод. Или выучить немецкий»...
Я немецкий не выучила, увы. Начала читать Рильке в переводах.
Потом нашла восторженный отблеск его у Цветаевой.
«Записки Мальте» читала когда-то давно. Помню, что и тогда они потрясли меня своим надрывным отчаянием.
Описание смерти деда – когда он не знал, куда деть свое тело и лежал на полу...
Читая о посмертной маске юной утопленницы, вспомнила Кундерину Аньес – ее улыбка после смерти была столько же обманно-непостижима.
А выпуклые воспоминания Мальте – детство, болезни, эти сплетающиеся в картины узоры на стенах – напомнили виртуоза-Набокова.

Wednesday, November 14, 2007

"От мазута черноморские рыбы и птицы будут гибнуть в течение 10-15 лет..."

"Что, если Земля – ад какой-то другой планеты?"
Олдос Хаксли

Без слёз это видеть - невозможно; несчастные невинные создания гибнут десятками тысяч.

"Количество птиц, гибнущих от загрязнения мазутом в Керченском проливе, будет только расти. Об этом заявил главный ветеринарный врач Московского зоопарка Валентин Козлитин, вернувшийся из зоны бедствия в составе группы волонтеров Всемирного Фонда Дикой Природы.
Произошедшее 11 ноября крушение танкера в Керченском проливе привело к выбросу около 2 тысяч тонн мазута в воды Азовского и Черного морей. В результате погибли тысячи птиц, в том числе занесенных в Красную книгу.
"Поток птиц, которые гибнут, будет только усиливаться", - заявил Козлитин. "Скорее всего, большая часть птиц, которым суждено погибнуть, еще не погибла, потому что пролет птиц, идущих с севера на юг на зимовку, еще идет, и туда подтягиваются все больше и больше птиц, которые также садятся в эту "лужу", - пояснил он.
"У птиц, которые уже попали в мазут, если ими никто не занимается, шансов выжить практически нет", - добавил ветеринар.
По словам Козлитина, "именно сейчас еще есть шанс помочь многим птицам, которые туда еще только подлетают". В то же время, добавил он, в зоне бедствия "по большому счету птицами никто не занимался и не занимается".


"Власти не организуют спасение птиц вообще никак, и, наоборот, всячески ограничивают и затрудняют работу немногочисленных волонтеров", - сказал Козлитин.
По данным ветеринара, птицы погибают в первую очередь от обезвоживания, истощения и переохлаждения".

источник

Старик Олдос прав.
Причем люди выполняют в этой преисподней роль чертей, измывающихся над всем живым.

Tuesday, November 13, 2007

искусство - удовольствие

По наводке Динни прочла "разговорчик" с Толстой. Начала читать с удовольствием, но вскоре сия дама озадачила немотивированным употреблением ненормативной и полусленговой лексики. Неприятное послевкусие.

ТОЛСТАЯ: Ну, в общем, да. Я плохо схожусь с людьми. Я на самом деле облегчаю людям общение с собой – я провожу большую работу, но для меня – это труд. Я общаюсь с большим количеством людей – у меня на это есть привычка, мне это не страшно. Я не могу с отдельными людьми сходиться. Раньше я лучше сходилась, а теперь хуже, потому что я неприлично себя веду. В том смысле, что я перестаю слушать человека иногда. Внутренние уши закрываю. Я знаю, что он сейчас скажет. А человек же не знает, что я такой-то тип людей натренировалась распознавать. Мне становится скучно, я теряю внимание. Чтобы его сохранить, надо делать усилие, это усилие мне неприятно, я потом долго прихожу в себя. Общаться поверхностно я не люблю, а тесное общение, которое требует увлечения и душевных сил – оно начинает грузить, тяготить.

Я человек такой уединенный, мне не нужно особенной компании, я не скучаю наедине с собой, мне всегда есть чем заняться. В основном я с бумагой имею дело, с Интернетом, я люблю читать. То есть, у меня односторонняя связь, поэтому, когда я выхожу, то как Лужин в «Защите Лужина», – с живыми людьми совершенно непонятно как общаться.

так называемый creative writing – обучение художественному письму (чему обучить нельзя)

Creative writing – это у американцев идея фикс. Помню, они нас в свое время в универе доставали...

Шесть лет подряд делать нелюбимое дело! Это очень тяжело.
Подумаешь. Большинство - всю жизнь...

Вы хотите спросить – для чего существует искусство? Ни для чего.
ИЗ ЗАЛА: Наверное, есть какой-то смысл.
ТОЛСТАЯ: Удовольствие. Если оно искусство.

...я замечаю, что люди стали писать с чудовищными ошибками. И им все равно, вот что. Они безграмотные, и им все равно.

смотрение телевизора и чтение книг – это абсолютно противоположный процесс. Потому что не надо делать усилие, чтобы смотреть телевизор, это он все время верещит, верещит, верещит, его можно только заткнуть. Он активен по отношению к тебе. А книга – ты активен по отношению к ней, потому что ее надо читать, надо свой мозг двигать по страницам – туда, перевернуть, дальше, дальше, дальше. Любит он это или не любит, я не знаю. Есть жвачные какие-то, а есть которые мясо едят, есть и каннибалы. Разные люди есть. Если вы хотите эту жвачку, если у вас глаза не слипаются и челюсть не падает, слюнка не течет на воротник – читайте. Вас никто не заставляет. Телевизор даже можно заставить смотреть: вы пришли, а он работает, есть такие кафе, рестораны, в которых насильственные телевизоры. А книгу никто вас заставить не может читать.

Я не хочу всходить на вершины и не хочу плавать синхронным плаванием.

ИЗ ЗАЛА: У вас блог свой есть?
ТОЛСТАЯ: Нет. Это мне совсем не надо.
ИЗ ЗАЛА: Очень жаль.
ТОЛСТАЯ: Мне это чуждо по разным причинам. Я совершенно не хочу немногими мыслями, словами, идеями, образами разбрасываться попусту. Я их лучше в дело приберу. Я – Плюшкин. А потом – кому это я буду сообщать?
ИЗ ЗАЛА: Людям!
ТОЛСТАЯ: В книге почитают. В другой форме. Переваренный продукт, ламинированный. А вот так – что в голову пришло, как акын… Нет. Я же говорю – я социопат.

ИЗ ЗАЛА: Писательство – это в некотором роде лекарство от шизофрении?
ТОЛСТАЯ: Лекарство не только от шизофрении, а от всего лекарство. Это вообще терапевтическая вещь, безусловно.

Monday, November 12, 2007

Художник-акварелист Константин Кузема


Родился 15 апреля 1962 года. Петербуржец.

Учился: 1980-1986 - Ленинградский политехнический институт. Преподавал математику и электротехнику в техническом колледже.

В 1989 году увлекся акварельной живописью и оставил преподавание.

С 1998г. член Санкт-Петербургского Союза художников России. Вице-председатель Санкт-Петербургского Общества акварелистов.
Невероятное мастерство! Прозрачность, хрупкость, воздушность - Воды.
Гениальные акварели.

Как котолюбу мне особенно нравятся прелестные акварельные портреты кота художника.

Источник
Акварели Невской Волны

Friday, November 09, 2007

Александр Генис в "Школе злословия": Интернет - это забор

Впервые Гениса я прочла сравнительно недавно. Это были его публикации ("Заповеди" и "Некрологи") в журнале «Эсквайр».

В «Школе злословия» хохочущий и болтливый – устно он так же быстро и красиво сыплет словами, как и письменно, - Генис произвел чрезвычайно приятное впечатление.

Несколько высказываний Гениса из передачи:

В русском языке гораздо больше знаков препинания, чем в любом другом языке. Например, тире. Когда чего-то не знаешь – ставишь тире. Пунктуация помогает заменять мысли чувствами. Эпический язык, подходящий для романов – мы не можем поставить точку.

В конце концов каждый американец спрашивает: А правда, что вы читали «Войну и мир»? Папаша Буш - не этот, а тот, старый, - сказал, что он в 18 лет прочитал «Войну и мир», чтобы закалить волю и стать президентом.

Диккенс – это Гоголь; у него каждая фраза – смешная, на гротеске; ничего в простоте. Переводят всё это таким тургеневским стилем. Именно поэтому Диккенса никто не понимает, пока не прочтет по-английски.

Набоков – русский писатель. Который писал по-английски. Он придумал английский, который богат придаточными предложениями.

…в Америке есть фантастически популярная женщина – Офра [Уинфри]. Афроамериканка, которая ведет популярную передачу. Она более популярна, чем всё человечество вместе взятое. И раз в год она назначает книгу, которую будут всё лето читать её зрители. И год назад этой книгой стала «Анна Каренина». В результате вся Америка скупила «Анну Каренину» – это значит, что «Анна Каренина» из недели в неделю становилась бестселлером!

Кто добирается до интернета? Интернет, в сущности - это забор, каждый дурак пишет, что хочет, обычно из трёх букв, потому что это проще написать. Стёб, глупости... Ничего умного в интернете прочитать нельзя.

По поводу последнего из приведенных высказываний, отчасти соглашусь с уважаемым Александром Александровичем: сказано красиво. Но всё же он излишне категоричен. Вот, например, я нашла в Интернете его книги, которые мне безумно нравятся. Или, опять же, вот эту передачу (телевизор я не смотрю). Так что правильнее сказать, что в Интернете есть всё. Просто придурки и хамы, радуясь такой возможности и анонимности, спешат высказать своё мнение, которое - по определению - можно в расчет не брать.

Sunday, November 04, 2007

Художница Наталья Игоревна Нестерова / Natalia Nesterova, Russian artist, master of painting


«Всё поле написанных Натальей Нестеровой полотен заполнено тайной тревогой ожидания. Стоит тебе лишь ненадолго отвести взгляд от картины, оставить ее без присмотра на секунду, как что-то произойдет очень важное не только в жизни персонажей, но и твоей собственной. Такой талант у Натальи Игоревны».
(Ю. Рост)

* * *
Наталья Игоревна Нестерова родилась в Москве 23 апреля 1944 года в семье архитекторов.

из интервью: Своим единственным учителем считаете своего деда — художника Николая Ивановича Нестерова, который учился с Фальком и выставлялся с «Голубой розой». Чем вы ему обязаны?
Наталья Нестерова: Всем. Он умер, когда мне было 7 лет. Именно тогда я поняла, что какая-то моя жизнь окончилась. И это правда. Он для меня рисовал, смотрел, как я рисую. То, что он в меня вложил, я несу всю свою жизнь. Он меня выпустил как бы из пращи, и с тех пор я лечу и лечу. Он дал движение моим мыслям и чувствам.

1968 - Окончила Московский государственный художественный институт им. Сурикова.
Наталья Нестерова (ученица Дмитрия Жилинского) ныне профессор живописи Российской академии художеств.
С 1969 г. – член Союза художников. Профессор Московского государственного института им. В. И. Сурикова.

из статьи: Училась сначала в Московской средней художественной школе, что была в Лаврушинском переулке напротив старой Третьяковки, потом – в Суриковском институте, у вполне правоверных (в тогдашнем понимании слова) советских художников. Участвовала в официальных выставках типа «К 100-летию Ленина» или «50 лет ВЛКСМ».

Востребованность и признание Нестеровой с первых шагов (в Союз художников СССР ее приняли в 25 лет) в обстоятельствах нынешней жизни кажутся чуть ли не подозрительными: других, говорят, в советское время бульдозерами разгоняли. Но надо же принять во внимание и профессиональные достоинства работ, и в общем довольно терпимую по отношению к подлинному таланту атмосферу художнического цеха.

В России она активно выставлялась в 1970-е, а с конца 1980-х начала работать в США.
Ее работы приобретали музей Гуггенхайма в Нью-Йорке, музеи Монреаля, Пекина, других городов.
С 1992 года профессор кафедры сценографии Российской Академии театрального искусства (РАТИ).

«Работы Нестеровой – универсальны. Человек в пейзаже – это не русский или американец, это человек как явление природы, как часть ее замысла. Этим отличаются и картины Нестеровой 1980-х годов, и те, которые написаны в начале ХХI века»
-Александр Герцман, президент фонда IntArt-

«За стиль, манеру и круг затрагиваемых тем ее причисляют к числу наиболее известных отечественных мастеров-семидесятников. В своем творчестве Нестерова часто обращается к традициям примитивистов. Она заставляет зрителя задуматься над обыденностью окружающего мира, используя для этого необычное сочетание деталей и гротеск. Ее картины отличаются чистым цветом, четким контуром, экспрессией красок. Жизненные сценки, праздничные гуляния, отдых на берегу моря, игры в карты, во всем этом отражен сложный мир человеческих переживаний».
-Григорий Заславский, обозреватель-

*
из статьи (1993 год):
Картины Нестеровой музейны, галерейны, дворцовы, гостинны. В обыкновенном жилище сосуществовать с ними невозможно. При них нельзя читать, спать, сосредоточиться на чем-нибудь. В ее мастерской голова ворочается, глаз тянется к мольберту с незаконченной работой.
Искусство – садик неогороженный. Разбираются в нем все, занимается – кто захочет. Сегодняшняя ситуация в искусстве напоминает несанкционированный митинг.
Слава Богу, есть и личности. Нестерова одна из немногих. Она не заняла свою нишу, она создала ее. И занимает это единственное место спокойно и просто.


Наталья Нестерова о себе (1997):

«Свою жизнь я не представляю без моей работы. Она поглощает мое воображение, чувства, мысли. Я думаю о ней всегда, где бы я ни находилась, что бы ни делала, что бы со мной ни происходило в разные моменты моего существования.

Я родилась в семье архитекторов. Мой дед, Николай Иванович Нестеров, был прекрасный художник. На стенах нашего дома висели его работы, в которые я уходила странствовать. Он рисовал мне, маленькой, картинки, учил меня играть и чувствовать. Я помню, как отправлялась путешествовать в карете, сделанной из кресла, с валенком вместо головы лошади.

Потом я начала рисовать сама, и с тех пор, как помню себя, это занятие меня не разочаровало, не утомило, и интересно, как в детстве.

Бабушка моя говорила: «Не идешь вперед, идешь назад». Меня научила относиться к себе очень критически опять-таки моя бабушка. Она была «ваше высокоблагородие».

Мне все время кажется, что я еще ничего не достигла; я учусь и стремлюсь к тому, что убегает и скрывается от меня. Поэтому жизнь моя подобна преследованию ускользающей нити. Может быть, в какой-то момент мне и понравится то, что я делаю, покажется, что я чего-то достигла, тогда, я думаю, моя работа закончится. А пока я или бегу, или плетусь, или несусь вслед за своими мыслями, пытаясь выразить или воплотить их на холсте. А как мне это удается – судить вам».


*
из статьи (2004):
Когда о художнике говорят слишком много как о человеке, значит что-то не то, значит, практически ничего не скажут о нем как о художнике: слишком личные достижения перекрывают профессиональные. Непростой пример Натальи Нестеровой, как, обладая всевозможными артистическими достижениями, можно просто работать. Работать много.

*
Александр Герцман
«Старинные часы – свидетели и судьи...» (2004):
Поиски метафизических истоков жизни всегда связаны у Нестеровой с пространством и временем.

Работам «часовой» серии, являющейся квинтэссенцией выражения магии времени, характерна яркая сценическая фарсовость, сочетающаяся в то же время с по-рембрандтовски приглушенной цветовой гаммой. Здесь царствуют часы, со всей их эстетической роскошностью и властной красотой, будучи главными персонажами картин, в то время как часовщики выполняют лишь функцию «лакеев в драматической постановке».

В «Часах на берегу» разбросанные по песочному берегу человеческие фигуры играют роль живых часовых цифр и стрелок, по-прустиански повествуя историю потерянного времени и скоротечности жизни. Конструируемые нестеровскими персонажами песочные замки и песочные животные столь же эфемерны в этом мире, как и песочные часы. Нестерова создает театр жизни, который превращается здесь в цирковую игру то ли с утерянной, то ли с найденной жизнью. Персонажи жизненного карнавала художницы становятся дирижерами поворотов судьбы нa зыбком, изменяющемся «песочном» циферблате истории.


*
Фаина Балаховская «Отражения отражений», о выставке 2005 года:

Наталья Нестерова давно получила все сущие в России художественные регалии и награды. Профессор и академик живописи, лауреат самой противоречивой Государственной премии и самой громкой премии общественной («Триумф»), она заработала на родине все, что возможно, – кроме внятной выставки в Третьяковской галере. То, что нам показывают, – осколки от большой, настоящей ретроспективы.

Картины разных лет плотно, без воздуха, периодов и акцентов развешаны в не очень большом зале. Поместилось не все – темы оборваны, большие циклы представлены фрагментарно. Получился концентрат. Очень живописный – поверхности холстов аж дымятся от плотных размашистых мазов, контрастных фактур. И без того сложные, многодельные, перенасыщенные смыслами, идеями, символами, страхами картины Нестеровой перебивают друг друга, не дают сосредоточиться на главном.

Хотя главное вроде бы заявлено – выставка называется «Отражение утраченного времени». Зафиксированное глазом, припечатанное плотными слоями масла к холсту остановившееся мгновение Нестеровой совсем не прекрасно. В нем – ужас и страх Божий. Перед жизнью и – отдельно перед искусством. Фигурки, похожие на парковую скульптуру, закрытые масками или изуродованные судорогой лица, читались в советском прошлом метафорой. Теперь очевидно, что это – просто кошмар. Страшный сон.

Нестерова существует не в своем времени – его нет в картинах. А, как принято было в ее поколении, в истории искусств. Вытравливая из себя по капле влияние примитивов, потом сюрреалистов, она многие годы борется с великими художниками прошлого, будучи не в силах принять себя. Густые живописные слои, как скорлупа, защищают мощнейший темперамент, с трудом обретающий формы и стыдящийся всего слишком личного – лица, тела, движения.



Герои Нестеровой – кургузые притворяшки – по-прежнему покорны модным в позднесоветской художественной среде (теперь уже непонятно почему) карнавальным теориям; они движутся загадочно и заняты примерно тем же, что и двадцать лет назад. В основном странными и необязательными – прогуливаются, едят, сидят, играют. Но боятся они постоянно – самих себя, а также птиц, ветра и прочей окружающей действительности. В библейских циклах доминирует странное ощущение человеческой придавленности – невозможно разогнуться, взглянуть в лицо. Автор страшится Страстей Христовых не больше, чем обычной жизни, но и не меньше.


*
из статьи:
Ирония в картинах есть почти всегда, и гротеска хватает, но ощущение тревоги все равно присутствует. Нестерова работает много, работать для нее так же естественно как, например, говорить, только она не доверяет словам всего и силится изобразить неуловимое. Такое впечатление, что невозможность этого толкает ее вперед, и потому она пишет снова и снова. Ее феноменальная производительность при этом никак не приобретает характера ремесленной тиражности – все делается всерьез и поиску нет предела.



см. также:
Н.И.Нестерова на вебсайте Коллекция: мировая художественная культура;

подборка статей (1970-2004 годы) о художнице;

Наталья Нестерова, подборка публикаций за 2005 год

Saturday, November 03, 2007

Беседы с художницей Натальей Нестеровой / artist Natalia Nesterova, interviews (2004, 2007)

Юрий Рост «Та, что держится за кисть...» (2004)

...и тогда задумываешься.
А надо бы раньше. Но раньше не было времени. Оно было занято восторгом от жизни и уверенностью, что на моем веку всё изменится.
Проходит век.
Наталья Игоревна Нестерова – небольшая, великая (сейчас ее нет в Москве, и это можно произнести) женщина, построившая свой живописный мир.
Картины в мастерской повернуты лицом к стене, чтобы не общались с художником и не мешали еще чистым холстам, которым только предстоит быть «замазанными» мощно, по-мужски.
Она одна.

Ну и единственная такая. Рядом может ужиться только живой человек. Но людей вне картин не так уж и много. А на холстах – беспокойная неподвижность. Даже если что и происходит – все равно все замерли в предчувствии. Что-то должно произойти. Сейчас. Отвернуться невозможно: как раз и случится.

Мир Нестеровой невесел и напряжен. Время и времена, пройдя через Наташину душу, не окрасились светом. Что было раньше – тому и научились: жестокость, убожество, безразличие, предательства, измены.

Оптимизм в нашей ситуации – это истерика. – И улыбается. – Человеку радости выпадает немного. Ну правда.
— Правда, правда.

Она уверена, что человек всегда один, но ей в одиночестве совсем не скучно. Она держится за кисть, которая помогает ей справиться не с тем, что ее окружает, а с тем, что ее заполняет.
Знаки – послания одинокой кисти – вступают в диалог с другими одинокими душами, показывая, что они не одиноки в одиночестве своем.
Это не спасает.

Люди на ее картинах не общаются. Они сосредоточенно отдельны.
Создавая их, Нестерова пыталась освободиться от мучающих мыслей. Напишет – и это уходит. На время. Или не уходит вовсе. Только персонажи, наделенные ее вопросами, убывают из ее судьбы.
И она опять начинает держаться за кисть.
И сады у нее в напряжении, и города, и птицы.
Вообще птицы. Как вообще люди, как вообще мечты, как сны, из которых остается тоже что-то общее. Вообще.

На огромных розовых крыльях она подскакивает, подпрыгивает и летит где-то в районе все-таки своего дома на Арбате. От людей – к свободе. К цепи самоограничений.

Человек всюду проник. От него никуда не денешься. Он постоянно порождает зло и несправедливость. Он, мне кажется, - самое страшное животное. Он всё разрушает. И себя. В массе особенно.


Лет десять назад я повстречал Сергея Аверинцева и осторожно спросил: бывают ли хорошие народы? Я рассчитывал, что он выскажет некое соображение, которое позволит мне скорректировать собственные подозрения. Но он ответил четко, без всяких возможностей трактовки: хороших народов не бывает. Люди же могут быть хорошими.


Я плохо думаю о толпе, массе, очереди, собрании, обществе. А хороших людей как не любить. (Ты знаешь моих друзей.) Этого, который въезжает в Иерусалим на осле, я люблю. А человеческую икру, которая Его предает, – нет.

Она написала много людей и много ангелов. Поровну не получилось. Некоторым ангелов не хватило. Защищаться надо самому.
Когда-то давно умная, мягкая, все понимающая мама и друг Наташи Зоя Николаевна сказала мне:
— Ангелы могут быть только такие, какими их пишет Наташа, – с тяжелыми крыльями, которые несут тяжелых людей.


Мы не легки.

Недавно, войдя в мастерскую, я увидел новую картину, которая меня удивила. Цветущий яблоневый, вишневый (не важно) сад и трех людей. Двух мужчин и женщину спиной к нам.
Там не было тягостного или напряженного ожидания событий. Там что-то уже произошло. Они это пережили и теперь спокойны...
Дай Бог пережить и нам.

* * *
«Самый страшный зверь — это человек»

Беседа с Натальей Нестеровой, фото Ю. Рост; источник

Вся наша жизнь — изображение, утверждает художница Наталья Нестерова. Что касается ее жизни — так точно. В России только что вышла монография о ней, в Париже готовится ее выставка. С Натальей Нестеровой специально для «Огонька» побеседовал корреспондент «Известий» во Франции Юрий Коваленко

Вы живете то в Москве, то в Нью-Йорке, то в Париже. Чем объясняется охота к перемене мест?

Наталья Нестерова: Я начала ездить очень поздно и поэтому в свое время многого «недоглядела». И сейчас не то чтобы я стремилась это компенсировать, «доглядеть», но перемена мест способствует творчеству.

Не думаете ли перебраться на Запад на постоянное место жительства?

Наталья Нестерова: Пока нет. Я же не эмигрировала, а как бы выбрала второе государство, в котором время от времени существую. Разве что к старости уеду в Америку, где у меня второй дом.

В Америке вам лучше работается?

Наталья Нестерова: Мне работается везде примерно одинаково, но на Западе комфортнее — в плане добывания красок, холстов...

Влияет ли как-то среда обитания, атмосфера того или иного города на ваше творчество? Или вы пишете как бы одну картину?

Наталья Нестерова: Скорее последнее. Но бывают какие-то всплески, которые подвигают меня на что-то новое. Я непрерывно иду по спирали — то есть ухожу и возвращаюсь к каким-то определенным темам, видениям. Но моя спираль лежит на боку. Суть моих работ на протяжении 10-15 лет почти не меняется.

Где бы вы ни писали, вы остаетесь русским художником?

Наталья Нестерова: Нет, я, пожалуй, не отношусь к тем, кого называют «русский художник». Наверное, только живописцы и композиторы могут существовать в любых местах земного шара.

Ну а такой «певец русской природы», как Левитан, смог бы работать в Америке?

Наталья Нестерова: Почему бы и нет? Там бы он «пел» другую природу. Думаю, с не меньшим удовольствием. Национальность художника не имеет никакого значения.

Как вам самой живется в Москве?

Наталья Нестерова: Москву я уже совершенно не воспринимаю. Город моего детства, город моей юности исчез. У нее был свой облик. А сейчас Москва мне кажется провинциальной и безликой. К сожалению, теряют свое лицо и города провинциальные. Я недавно ездила в Саратов, который мне казался невероятно красивым, и увидела слепок с московского пешеходного перехода. Тогда как Париж, Венеция или Сиена лица не потеряли.

Почему же это произошло? Кто в этом виноват?

Наталья Нестерова: Время… Россия как никогда теряет уровень культуры. Эта культура вначале была утрачена за 70 лет советской власти. Она уже очень обтрепалась. Из старого ничего уже не сошьешь, а новую материю пока не изобрели. Огромные средства употребляются не на то, что надо.

Российские художники — да и вообще живописцы — всегда тяготели к артельности — будь то передвижники, нонконформисты, импрессионисты или кубисты. Вы же по сути своей одиночка…

Наталья Нестерова: Я боюсь толпы. Это связано и с возрастом. Когда была моложе, я участвовала и в творческих группах — пока у меня не было своей удобной мастерской. А когда она появилась, то необходимость такого участия отпала… Многое зависит не от художников, а от искусствоведов, кураторов, которые по собственным представлениям объединяют или разъединяют художников, иногда противопоставляют их, сталкивают лбами. Я, конечно, всегда предпочитаю одиночество.

«Ты царь, живи один»?

Наталья Нестерова: Ты крот, живи один. Но все это не исключает интересного дружеского общения.

В живописи много примеров того, как один творец опровергает другого. Искусство — это борьба, в которой выживает сильнейший?

Наталья Нестерова: Борьба и война — занятие исключительно для мужчин. Я же не хочу ни с кем воевать. Всякое разрушение ни к чему хорошему не приводит.

Однажды вы заметили, что ваше искусство находится между «маскарадом и трагедией».

Наталья Нестерова: Для меня жизнь — это просто трагедия. А маскарад — способ прикрыть трагедию, надеть веселую маску на искаженное лицо.

В чем вы видите эту трагичность?

Наталья Нестерова: Для меня — это уходящие близкие люди, уходящее мое время, потеря сил, интересов. И с будущим я никаких для себя надежд не связываю.


Известный писатель Владимир Орлов, автор романа «Альтист Данилов», назвал свое эссе «Таинственный мир Натальи Нестеровой» (1990). Ощущаете ли вы сами себя одним из персонажей мира, который вы считаете трагическим карнавалом?

Наталья Нестерова: Нет, я скорее зритель. Я натура не артистичная, внутри очень скованная. Да и карнавал по своей сути трагичен. Он заканчивается, и остаются только растоптанные маски, туфельки и, наверное, сердца

Не хотелось ли вам все начать с чистого листа и поменять свою творческую манеру? Пикассо, например, сегодня был одним, а завтра — совершенно другим…

Наталья Нестерова: У меня этого не бывает. Пикассо никогда не входил в круг моих почитаемых и любимых художников. Такая многосторонность меня не устраивает. Для меня важна в художнике узнаваемость. Я хочу знать, что от него жду.

Нестерова сегодняшняя и Нестерова 30-летней давности — это один и тот же художник?

Наталья Нестерова: В молодости я была жестче и решительнее. И моя нелюбовь к людям всегда выражалась в картинах. А теперь эта нелюбовь усилилась, но я ее скрываю под маской воспитанности. (Смеется)

Значит, вы мизантроп?

Наталья Нестерова: Во всех человеческих проявлениях я так редко вижу благородные черты. Для меня самый страшный зверь — это все-таки человек, обрекающий на страдания своего ближнего.

Но Христос учит нас возлюбить ближнего, как самого себя

Наталья Нестерова: Я и себя не люблю. Христианство я не опровергаю, но не умею ему следовать. Не получается.

Но всегда были и есть люди святые, готовые принести себя в жертву. Разве эти примеры не доказывают, что человек не так уж безнадежен?

Наталья Нестерова: К сожалению, они лишь исключения из правил. Существование отдельных добродетельных людей меня восхищает, я перед ними преклоняюсь. Но это никак не меняет моего общего отношения к человечеству.

«Моя жизнь, — писали вы, — подобна преследованию ускользающей нити».

Наталья Нестерова: Я довольно много работаю, но когда что-то заканчиваю, говорю себе: «Эх, не получилось!» Наверное, эта нить так и останется вечно ускользающей. Надо делать, как можешь. Вот и Ван Эйк подписывал свои картины словами «Как умею».

На одном из последних автопортретов Пикассо изобразил себя с глазами, полными ужаса перед надвигающейся смертью…

Наталья Нестерова: Наверное, он тогда заглянул в бездну, в ад. Испанцы — потрясающие художники: Веласкес, Гойя, Миро, Дали. Но при этом они абсолютные дьяволы.

Если они дьяволы, кто же тогда русские художники?

Наталья Нестерова: Русские художники были всегда несчастными. В них никогда нет никакой легкости. Всегда за их холстом лежит отрубленная голова, рука или нога. В работах Натальи Гончаровой всегда чувствуешь лежащий на сердце камень. Из наших «тяжелых» художников я очень люблю Федотова. У французов, напротив, всегда присутствует какая-то легкость. Вы не тяготитесь их живописью. Когда вы смотрите на нее, сердце ваше порхает. Это не водевильное порхание, а парение.

Своим единственным учителем, если не ошибаюсь, считаете своего деда — художника Николая Ивановича Нестерова, который учился с Фальком и выставлялся с «Голубой розой». Чем вы ему обязаны?

Наталья Нестерова: Всем. Он умер, когда мне было 7 лет. Именно тогда я поняла, что какая-то моя жизнь окончилась. И это правда. Он для меня рисовал, смотрел, как я рисую. То, что он в меня вложил, я несу всю свою жизнь. Он меня выпустил как бы из пращи, и с тех пор я лечу и лечу. Он дал движение моим мыслям и чувствам.

Одна из ваших московских выставок называлась «Пасьянс».

Наталья Нестерова: За пасьянсом я провожу время — сижу в мастерской, смотрю и думаю. И чтобы не сидеть просто так, раскладываю карты. Слово «пасьянс» означает терпение. Я очень терпеливый человек, но вместе с тем очень азартный. Когда я первый раз была в казино в Монте-Карло, то бросила монетку в «однорукого бандита» и выиграла какую-то безумную сумму денег — франков 500. С тех пор я решила больше в казино не играть…

«Мастерство — это воспоминание о вдохновении», — заметил Окуджава. Нельзя, наверное, жить только вдохновением…

Наталья Нестерова: Вдохновение приходит и уходит. А постоянная работа стимулирует его появление. Бабушка моя говорила: «Не идешь вперед, идешь назад». Чем меньше человек работает, тем труднее ему заставить себя двинуться дальше. А если он что-то постоянно делает, ему становится легче. И важен не результат, а сам процесс.

Вы уж очень критически относитесь к себе и к своим работам. Не перебарщиваете ли?

Наталья Нестерова: А меня научила относиться к себе очень критически опять-таки моя бабушка. Она была «ваше высокоблагородие».

Но случаются ли моменты, когда чувствуешь — это удалось?

Наталья Нестерова: Нет. Но у меня бывает восхищение от того, что вижу. Вот недавно в Довиле на французской Атлантике видела лошадей, запряженных в повозку, бегущих краем моря, а за ними — маленькая собачка. Все у меня трепетало от этого невероятного зрелища.

Ваши работы близки к литературе. Часто ли тот или иной образ, та или иная строчка дают толчок для создания картины?

Наталья Нестерова: Я как раз начинала, отталкиваясь от литературы. Так, например, было со строчками Лорки «Дети едят апельсины, и это вижу с балкона». У меня и сейчас бывает, что сочетание слов дает толчок замыслу.

У вас есть работа, инспирированная Бродским…

Наталья Нестерова: Да. Птичка на ветке: «Что ты делаешь, птичка, на черной ветке, оглядываясь тревожно? Хочешь сказать, что рогатки метки, а жизнь возможна?»

И Ахмадулиной?

Наталья Нестерова: На одной из картин на шляпе изображен листочек с ее стихом.

На последней венецианской биеннале и на других арт-ярмарках классическая картина практически отсутствует. Правят бал инсталляции. Не означает ли это, что наряду с традиционной картиной будет параллельно существовать какое-то новое искусство?

Наталья Нестерова: Видимо, так оно и будет. Я не против инсталляции, которая отторжения во мне не вызывает, но я занята другим. Да и институты продолжают учить живописи, ваянию, зодчеству. Человек со времен наскальной живописи нуждается в изображении. Вот сейчас мы с вами сидим в кафе, а на его стенах картины. Если бы на их месте находилась какая-то инсталляция из мусора, мы бы с вами перебрались в другое место. В сущности, вся наша жизнь — это изображение… Хотя в прошлом были попытки истребить картины. Скажем, Савонарола уничтожал Боттичелли. Многое было погублено и в наших запасниках в годы советской власти.


После посещения парижской выставки одного российского концептуалиста вы почувствовали, что работаете в каменном веке. Это вы сказали с иронией?

Наталья Нестерова: Нет, без всякой иронии. В тот момент я так себя и чувствовала. Господи, подумала я, что же за такая обветшалая старушенция! (Смеется)

Директор Музея изобразительных искусств имени Пушкина Ирина Антонова, поздравлявшая вас с премией «Триумф», заметила, что женщины-художницы в начале ХХ века определяли движение времени в искусстве. Она считает, что и Нестерова из числа таких амазонок…

Наталья Нестерова: В роли амазонки я себя не вижу. Не представляю себе, как можно сидеть на теле прекрасного животного. Жалко его. Есть люди, которые не любят прикосновения — меня прямо будто ударяет током. Может, это происходит по причине моей внутренней напряженности, застенчивости. Я даже никогда не сидела на чьих-то коленях. К тому же амазонки были воительницами, а я пацифист.

Животных вы явно любите больше, чем людей…

Наталья Нестерова: Больше. У меня все животные — любимые, даже пауки. (Смеется)


Однажды Илья Кабаков предупредил своих российских коллег, что «в будущее возьмут не всех». Кого же, на ваш взгляд, все-таки возьмут?

Наталья Нестерова: Не знаю. Я не Нострадамус. Но к самому Кабакову отношусь с пиететом. Помню, для своего маленького сына собирала книжки, которые он иллюстрировал.

Говорят, что можно пропиарить и раскрутить любого художника, самого среднего…

Наталья Нестерова: Те, которые пиарят, не берут плохих или средних художников. Они все-таки не лыком шиты и выбирают лучших. Ну а если кто-то не раскручивается, то его бросают.

Есть такая игра. Я называю писателя, а вы - художника, который, с вашей точки зрения, в наибольшей степени соответствует сочинителю в изобразительной сфере. Итак: Толстой.
Наталья Нестерова: Крамской.

Достоевский.
Наталья Нестерова: Федотов.

Тургенев.
Наталья Нестерова: Ренуар.

Чехов.
Наталья Нестерова: Домье или даже Шагал.

Шекспир.
Наталья Нестерова: Гойя.

Friday, November 02, 2007

Наталья Нестерова: «Я просто работаю», интервью (2004)/ artist Natalia Nesterova, interview

интервью Натальи Игоревны Нестеровой, весна 2004 года:

«Если вы будете все время смотреть на страдание, то в какой-то момент просто намылите веревку. Искусство должно поднимать человеческий дух, а не разрывать душу на части», – считает художник Наталья Нестерова

Наталья Нестерова – известный художник и очень закрытый человек.
С 1988 года живет между Москвой и Нью-Йорком. В Нью-Йорке работает, в Москву возвращается к дому, друзьям, мастерской и студентам.
Никаких анекдотов и случаев из жизни не рассказывает, кроме разве тех, когда ее путают с той Натальей Нестеровой, что основала университет. Нестерова – одна из лучших художников-семидесятников, ее работы есть в крупнейших музеях мира – Гуггенхейма, музее Людвига в Кельне, в музеях Монреаля, Пекина и многих других. Ее выставки проходят и в России, и за рубежом, а единственное, что выдает даже всеведущий Интернет, – это сухая справка: действительный член Российской академии художеств, профессор факультета сценографии РАТИ, лауреат Государственной премии, лауреат премии «Триумф». Перед своим юбилеем Наталья Нестерова согласилась дать интервью «Итогам», хотя о себе и своем творчестве она рассказывает односложно, предпочитая говорить об искусстве вообще.

— Наталья Игоревна, вы живете в Москве и Нью-Йорке, почему стали жить на два города?
— Не знаю. Не могу объяснить. Может, потому, что там работать лучше. Я думаю, что скоро совсем переберусь в Америку.

— Русское искусство сейчас востребовано на Западе?
— Русское искусство на Западе очень мало знают. Всего несколько имен из авангарда: Гончарова, Ларионов, Малевич, Кандинский, ну и еще Кабаков. А после Кабакова – тишина.

— В позапрошлом году центр Помпиду купил полотно Дубосарского и Виноградова, это ли не известность?
— Это не та известность. Я думаю, что решение Помпиду было во многом политическим: центр очень изменился за последнее время, сейчас они выставляют красные мотоциклы как художественные объекты. И под эту концепцию Виноградов и Дубосарский очень подходят.

— Что же мешает русскому искусству стать известным?
— Сейчас – ничего.

— Что тогда может помочь?
— Работать надо. Недавно по телевизору видела, как у Натальи Дуровой спрашивают: «Что для вас успех, слава?» А она отвечает: «Мне это все неинтересно. Я просто работаю». Вот и я просто работаю, потому что жизнь художника – это не слава и выставки, а работа. А известность зависит от кураторов, от того, что за выставки они делают, от их личного вкуса.

— Но и куратор тоже как-то должен узнать о существовании художника?
— Многие занимаются саморекламой. Я – нет. Во-первых, я художник, а не оратор. Во-вторых, чтобы заниматься саморекламой, нужно знать, как это делается, и иметь к этому склонность. Я же не имею ни того, ни другого. Предпочитаю, чтобы эту функцию за меня выполняли кураторы и галереи. В-третьих, мне это уже не надо – на меня работает время. Я сейчас на пороге юбилея, и шестьдесят лет – это уже много. Почти сорок лет я работаю, за это время написала около полутора тысяч работ. А в мастерской, как вы видите, их немного меньше. Значит, они куда-то разошлись, внедрились, следовательно, меня знают.

— Ваши работы висят в музеях?
— Да, в Русском музее, в Третьяковке, в провинциальных музеях.


— Последнее время часто говорят, что живопись изжила себя как жанр. Как вы думаете, в чем причина подобных мнений?
— Время идет вперед, появились другие технологии, другие способы и производства искусства, и общения с ним. Во многом это мнение пришло из Америки, где другие пространства, требующие другого искусства. Я живу в центре Нью-Йорка и, когда выхожу на улицу, попадаю в лес домов, чувствуя себя при этом очень уверенно. А в Москве на улице мне кажется, что я нахожусь в чистом поле, так скучно и одиноко. С каждым годом в Москве остается все меньше друзей. А человеческие потери невосполнимы. Иногда так оглянешься и понимаешь, что диалог-то вести не с кем. А вообще мне слышать рассуждения о том, что живопись умирает, больно. Потому что я родилась в доме, заполненном картинами, живопись – это моя жизнь. Для меня признать, что она умерла, значит то же, что убить своих предков.

— Видимо, у тех, кто пророчит живописи смерть, другие воспоминания детства.
— Знаете, генетика – очень страшная и очень сильная вещь. Потому что то, откуда мы появились, что мы видели в первые годы жизни, навсегда остается самым главным. Я, например, очень печалюсь, что Лаврские переулки, в которых я родилась, уничтожили при постройке «Олимпийского» и в детство мне теперь никогда не вернуться. Когда на выставках современного искусства я вижу очень много отталкивающих работ, я всегда думаю, что у этих художников что-то не сложилось в детстве. Потому что как иначе объяснить, что их больше интересуют плевки и помойки, чем деревья и небо. Мимо всех этих физиологичных ужасов современного искусства я всегда прохожу, закрыв глаза.


— Может, просто нужна привычка?
— Общение с любым искусством – это привычка. Почему у нас не любят и не знают скульптуру? Потому что у нас ее не преподают. Не учат смотреть и понимать. А искусство – это как иностранный язык: пятьдесят раз повторил, на пятьдесят первый – понял. Хотя у нас все-таки нет настоящего музея современного искусства, как центр Помпиду или МoМА (Museum of Modern Art), где можно было бы смотреть и учиться. Есть только выставки. Хотя и они проходят не там, где должны. Выставке «Москва – Берлин», на мой взгляд, все-таки не место в Историческом музее. Выставки современного искусства должны проходить в современных стенах.

— Но у нас нет «современных стен». Что же, не открывать выставок?
— Выставки, конечно, можно разместить где угодно. А вот для музея все равно будут нужны новые стены.

— Может, подойдет ЦДХ?
— Это очень немузейное здание. Нужно построить другое, более приспособленное для современных экспозиций, но при этом еще и уютное. Когда будет музей, русских художников наконец—то узнают в мире, потому что именно музеи и занимаются промоутерской деятельностью, рекламой. Сейчас в Бостоне проходит выставка «Таити Гогена», ее по всей стране рекламируют, там с утра в понедельник – толпы народу, а у нас о той же «Москва – Берлин» никто на каждом углу не кричит.

— Но не все же искусство можно поместить в музей?
— Современное искусство сейчас больше подходит для дома, потому что меняются дома, меняются интерьеры, люди меняются. Мое архаичное искусство скорее для музея, чем для дома. Дома не должны висеть проблемные вещи. Интерьер требует чего-то легкого, отвлеченного. Центром дома должен быть человек, а не картина.

— Но для того, чтобы попасть в музей, нужно уже быть кем-то...
— Знаете, самое сложное, но и самое важное для художника – стать узнаваемым. Нужно придерживаться некой последовательности. Хотя все зависит от индивидуальных качеств человека, у кого-то разбрасывание превращается в стиль. Но для меня все-таки главное – узнаваемость. Это когда вы идете по большой выставке и вдруг поворачиваете голову, потому что этот художник вам знаком и он вас притягивает. У художника должен быть внутренний стержень и должно быть что-то, что он хочет сказать зрителю, причем не с натугой, а с легкостью. Русским художникам не хватает легкости. От русских всегда исходит страдание.


— Ну, это у нас национальная черта...
— Но эту национальную черту не все хотят видеть на стенах в доме. Если вы будете все время смотреть на страдание, то в какой-то момент намылите веревку. Искусство должно поднимать человеческий дух, а не разрывать душу на части.

Thursday, November 01, 2007

ШЗ: Мария Степанова о Марине Цветаевой/ poet Maria Stepanova in 'ShZ'

из передачи:

- Я – поэт. Поэтесса – это определенная жанровая и тематическая специфика.


- Назовите поэтесс.
- Любовь Столица. В каких-то случаях – Ахматова молодая. Цветаевские юношеские стихи... хотя она бы со мной, наверное, яростно спорила. И, может, была бы права.
...встречи-невстречи
.

- А среди мужчин есть поэтессы? Не будем трогать современников...
- Есенин. Театральное внимание к себе самому – в какую сторону посмотрел, какую позу принял, идет ли цилиндр...

- ...Сильвию Плат принято сейчас скорее не любить, за то же, за что принято не любить Цветаеву: за очень четко поставленные позиции и за энергию противления, за бескомпромиссность. ...Это школа этической однозначности. И языковой. Язык – это школа этики.

[Интеллектуалка Дуня про Сильвию Плат нарочито простонародно вопросила: "Хто ето?"
Толстая - как всегда безапелляционно! - морозит нечто несусветное о «кредо» Цветаевой...]

... «Искусство при свете совести» невероятной силы текст: она [МЦ] с чудовищной ясностью всё себе представляет, она понимает, что такое это «хождение бездны мрачной на краю», чего это стоит и чем это кончается. И она сознает свою обреченность. Это ведь органика, вот такой тип темперамента и биографии – его не выбирают. Его врагу не пожелаешь. Роковая неизбежность. Единственное, что можно сделать, – достаточно трезво фиксировать стадии этого процесса. Эта трезвость в понимании того, что с вами происходит – одна из важных вещей, которые я о Цветаевой знаю.

... Ариадна на 20 лет младше, она мечтала оказаться в этой стране, у нее счастливый роман, у нее жизнь удалась. Она не тащилась – как в дневнике [МЦ]: «Вот и пойду за Сергеем как собака»; не оставалась одна на какой-то страшной КГБ-шной даче, с навязанными ей в любовь соседями, с навязанным в готовку чашками и чайниками; с сыном, взрослеющим на глазах, который становится таким же, как толпа за воротами... не дай Бог никому.

...Как-то мы не готовы Цветаевой простить – ни эти очистки, ни розовое платье, которого никто не подарил... Пастернаку мы прощаем всё за его жизнерадостность, в которой Цветаевой было отказано.
Эфрон – прирожденный страдалец, достаточно посмотреть на фотографии: эти глаза, этот рот, этот род...
Что с Цветаевой ужасно грустно – она очень старалась. Школа для Мура, уроки рисования для Али, - она понимала, что есть вещи важнее стихов. Но стихи – вот такие, они достаются вот так. Неужели мы не можем ей простить, что она не умела и не любила чистить картошку?



*
Иди сюда! Обидели – пожалуйся,
А приголубят – хвастайся.
С больной губой, с испорченною бритвою,
Наступленные-на-ногу,

Поруганные, ехавшие затемно
В автобусе-троллейбусе,
Как бутерброд, надъедены и брошены,
И, как газон, утоптаны,

Великодушно прибранные в очередь,
В руках мешки с болезнями,
Стоим, как на приеме в поликлинике,
Тревожимся, колышемся,

А ну как вдарит свет уничтожающий
Во все углы и впадины,
И чепуха, как водится, останется
На этой скотской лестнице:

Чулки, носки, коронки и очешники,
Уложенные горкою.
Одна надежда – что оно в последний раз.
Еще одна – что встретимся.

Мария Степанова

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...