Friday, October 26, 2007

Две статьи о Набокове

Почему Набоков не любил писательниц
Действительно ли рецензии Набокова на писательниц более отрицательны, чем отзывы о произведениях писателей мужского пола? Я полагаю, что нет, хотя они явно выдают две специфически гендерные тенденции. Первая связана с враждебностью Набокова к влиянию Анны Ахматовой, вторая — с отвращением писателя к повествованию от женского лица в прозе.

...в 1937 году Набоков сочинил не слишком удачную пародию на эмоциональный накал, составные рифмы и анжамбеманы в стихах Цветаевой:
Иосиф Красный, — не Иосиф
Прекрасный: препре-
Красный — взгляд бросив,
Сад вырастивший!

Вепрь горный! Выше гор! Лучше ста Лин-
дбергов, трехсот полюсов
светлей! Из-под толстых усов
Солнце России: Сталин!

Последняя фигура в этой веренице русских писательниц — бывшая жена Пнина, Лиза Винд, которая “писала стихи — большей частью запинающимся анапестом”. Владимир Владимирович, тезка Набокова и рассказчик в романе “Пнин”, недвусмысленно связывает образ Лизы с неким примитивным вариантом культурного мифа, сложившегося вокруг жизни и творчества ранней Анны Ахматовой: “Он продолжал свои занятия по славистике, она — свою психодраматическую деятельность и свою лирическую яйцекладку, повсюду кладя яички, как пасхальный кролик, и в этих зеленых и лиловых стихах — о младенце, которого она хочет родить, и о любовниках, которых она хочет иметь, и о Петербурге (с легкой руки Анны Ахматовой) — каждая интонация, каждый образ, каждое сравнение уже были использованы другими рифмующими кроликами”.

В романе “Пнин” собирательный образ подражательниц Ахматовой обретает карикатурный масштаб. Хотя действие разворачивается в конце 1940—1950-х годов, поэзия Лизы все еще переполнена заезженными и натруженными образами, восходящими к двум первым ахматовским сборникам. В нижеследующем примере явственно прослеживается происхождение стихотворения Лизы от знаменитого ахматовского “Все мы бражники здесь, блудницы...” (1913):

Лиза в “Пнине”
Ахматова в “Четках”

Я надела темное платье
И монашенки я скромней
Из слоновой кости распятье
Над холодной постелью моей.

Ты куришь черную трубку,
Так странен дымок над ней.
Я надела узкую юбку,
Чтоб казаться еще стройней.

Согласно Лидии Чуковской, Ахматова восприняла “Пнина” как прямое издевательство, неприкрытую насмешку, а сама Чуковская в своих записках отмечала: “Книга мне тоже не нравится... Но пасквиль ли это? или пародия на ее подражательниц? Сказать трудно”.

Набоков писатель
Бесприютность, терпкость, гулкость человеческого существования - вот что слышится в "Машеньке", в рассказах 20-х годов, во всех ранних, русскоязычных вещах Набокова.

...впервые вызывают из небытия призрак "Лолиты" (романа, лежащего, кстати, нарочито "на торных дорогах", где автор показывает очеловечивание, наливание объемом персонажей пошлого сюжетца, проводя вновь, уже на другом континенте и языке, тот же показательный эксперимент по выделению золота из свинца).

Прямое постижение инобытия, по Набокову, совпадает со смертью. Но смерть не есть гибель. ...Мир Набокова - это мир предельных вещей. Смерть сопутствует всякому повествованию Набокова. Немецкий исследователь подсчитал, что у Набокова нет такого текста, где не было бы слова смерть.

Смерть для Набокова не страшна, так как обозначает иное. Заметив это обстоятельство, Г. Адамович в испуге почти написал: "О чем же тогда он пишет? Боюсь, что дело гораздо хуже... и что, не произнося ее имени, Сирин все ближе и ближе подходит к теме действительно ужасной - к смерти... Без возмущения, протеста и содрогания, как у Толстого, без декоративно-сладостных безнадежных мечтаний, как у Тургенева в "Кларе Милич", а с непонятным и невероятным ощущением "рыбы в воде"..."

Умирая, человек, по Набокову, не уходит в некое царство смерти, а лишь пересекает границу, скрываясь из наших глаз. Что там - неизвестно. Смерть выглядит простым завершением жизни, - но это, может быть, лишь обман ракурса. Мы видим смерть, как дверь, с одной стороны. Но возможно, что эта дверь уэллсова "калитка в стене", за которой не тупик, не каменный мешок, а некоторая чудесная реальность, где наша смерть есть рожденье, начало?

Кстати, именно в понимании смерти появляются вдруг точки соприкосновения у Набокова с писателем, ему далеко не сходным, - Булгаковым. Оба не хотят видеть в смерти просто зло, - как то делала вся жизнерадостная русская литература, напротив, обнаруживают в смерти некую конструктивность. Под ее черным солнцем человек наконец видит существенное. Младенческой, христианской логикой правдивы наставления, вложенные Булгаковым в уста служителей зла: наворовал? зачем, если все равно умрешь? Коровьев и Бегемот карают лишь тем, что выводят на чистую воду, освещают жизнь резким юпитеровым светом, под которым ложные жизни без постороннего участия рушатся, как песочные замки. Непадкий на соблазны герой Набокова был бы отпущен ими с миром, - потому что и так живет с ясным ориентиром в душе, к которому не прилепиться никакому обману и который можно назвать как знанием о смерти, так и надеждой на иное бытие.

Один рассказ, "Благость", целиком посвящен моменту раскрытия в себе и жизни такой "радости", когда некая мелочь просветляет вдруг человека и бытие.

Если вся наша жизнь окружена потусторонностью, то как существовать перед лицом этого темного божества? Идти ли путем медиумическим, вращая столы или сидя под лхасской ивою? Закрывать глаза на бездну под корочкой льда? Набоков в поздние годы отвечал на это так: "Быть добрым. Быть гордым. Быть бесстрашным..." К этой формуле человеческого поведения перед лицом неведомого он добавлял в другом месте: "всегда быть чисто выбритым, чтобы в любой момент быть готовым к дальнему перелету".

В редком романе Набокова не упоминается столоверчение и фрейдизм как разновидность такого шарлатанства. Непосредственность есть упрощение, упрощение же - не просто обман, но искушение простого ответа. Даже традиционность религии, не говоря уже об институте церкви, отвергается Набоковым как слишком примитивная, а следовательно, не могущая быть истинной схема. Человек окружен плотью, он живет в мире, насквозь подчиненном ее законам, и всякий, кто заявляет, будто освободился от них (пять тысяч буддийских монахов, в позе лотоса приподнявшихся над площадью), кощунствует против законов духа.

Набоков часто насмехался над русским подслеповатым писателем, не знающим различия между осой и шмелем, осину и березу называющим деревом.

Попутно заметим, что синева, синий цвет постоянно появляется у Набокова там, где он касается пограничных тем бытия. Синий - крайний цвет набоковского спектра.

"Нет, бытие - не зыбкая загадка!
Подлунный дол и ясен, и росист.
Мы - гусеницы ангелов; и сладко
въедаться с краю в нежный лист.
Рядись в шипы, ползи, сгибайся, крепни,
и чем жадней твой ход зеленый был,
тем бархатистей и великолепней
хвосты освобожденных крыл".

Вот как, в поздние годы, Набоков высказался на эту тему: "Реальность - очень субъективное дело. Я могу определить ее только как род постепенного накопления информации; и как специализацию. Если взять, к примеру, лилию или любой другой природный объект, то лилия более реальна для натуралиста, чем для обычного человека. Но она еще реальнее для ботаника. Еще высший уровень реальности достигается ботаником, специализирующимся по лилиям. Вы можете приближаться и приближаться, так сказать, к реальности; но вы никогда не сможете приблизиться к ней вполне, так как реальность - это бесконечная череда ступенек, уровней восприятия, двойных днищ, и следственно неутолима, недостижима. Вы можете узнавать все больше и больше о какой-либо вещи, но никогда не сможете узнать о ней всего: это безнадежно. Таким образом, мы живем, окруженные более или менее призрачными предметами".

Набокова не устраивает такой расклад дел, где после роскошного, насыщенного, действительного сна (где страсть кипит настоящая, по какой только тоскует человек в своей неистинной жизни) - человек возвращается в четыре стены, с больничной койкой посреди.

Память, по Набокову, не имеет общего с окаменевшим прошлым67, она скорей близка концепции сновидения Флоренского: удивительна в ней мудрость ее избирательности, предвещающей видение реальности через многие годы. "...воображение - это форма памяти... Образ возникает из ассоциаций, а ассоциации поставляет и питает память. И когда мы говорим о каком-нибудь ярком воспоминании, то это комплимент не нашей способности удерживать нечто в памяти, а таинственной прозорливости Мнемозины, закладывающей в нашу память все то, что творческое воображение потом использует в сочетании с вымыслом и другими позднейшими воспоминаниями. В этом смысле и память, и воображение упраздняют время". Уже упомянутый исследователь совершенно кстати (пусть и не первым) приводит слова Бергсона: "Чистая длительность есть форма, которая принимает последовательность наших состояний сознания, когда лишь "я" активно работает, когда оно не устанавливает различия между настоящим состоянием и состояниями, ему предшествовавшими".

"Ощущение предельной беззаботности, благоденствия, густого летнего тепла затопляет память и образует такую сверкающую действительность, что по сравнению с нею паркерово перо в моей руке, и самая рука с глянцем на уже веснушчатой коже кажутся мне довольно аляповатым обманом. Зеркало насыщено июльским днем. Лиственная тень играет по белой с голубыми мельницами печке. Влетевший шмель, как шар на резинке, ударяется во все лепные углы потолка и удачно отскакивает обратно в окно. Все так, как должно быть, ничто никогда не изменится, никто никогда не умрет".

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...