Monday, October 29, 2007

цветаевское осеннее

* * *
Когда я гляжу на летящие листья,
Слетающие на булыжный торец,
Сметаемые - как художника кистью,
Картину кончающего наконец,

Я думаю (уж никому не по нраву
Ни стан мой, ни весь мой задумчивый вид),
Что явственно желтый, решительно ржавый
Один такой лист на вершине - забыт.

Марина Цветаева,
20-е числа сентября 1936

Фотографии с прогулки по осеннему парку (Syretsky Park, Babiy Yar - November 2007)...

Friday, October 26, 2007

Две статьи о Набокове

Почему Набоков не любил писательниц
Действительно ли рецензии Набокова на писательниц более отрицательны, чем отзывы о произведениях писателей мужского пола? Я полагаю, что нет, хотя они явно выдают две специфически гендерные тенденции. Первая связана с враждебностью Набокова к влиянию Анны Ахматовой, вторая — с отвращением писателя к повествованию от женского лица в прозе.

...в 1937 году Набоков сочинил не слишком удачную пародию на эмоциональный накал, составные рифмы и анжамбеманы в стихах Цветаевой:
Иосиф Красный, — не Иосиф
Прекрасный: препре-
Красный — взгляд бросив,
Сад вырастивший!

Вепрь горный! Выше гор! Лучше ста Лин-
дбергов, трехсот полюсов
светлей! Из-под толстых усов
Солнце России: Сталин!

Последняя фигура в этой веренице русских писательниц — бывшая жена Пнина, Лиза Винд, которая “писала стихи — большей частью запинающимся анапестом”. Владимир Владимирович, тезка Набокова и рассказчик в романе “Пнин”, недвусмысленно связывает образ Лизы с неким примитивным вариантом культурного мифа, сложившегося вокруг жизни и творчества ранней Анны Ахматовой: “Он продолжал свои занятия по славистике, она — свою психодраматическую деятельность и свою лирическую яйцекладку, повсюду кладя яички, как пасхальный кролик, и в этих зеленых и лиловых стихах — о младенце, которого она хочет родить, и о любовниках, которых она хочет иметь, и о Петербурге (с легкой руки Анны Ахматовой) — каждая интонация, каждый образ, каждое сравнение уже были использованы другими рифмующими кроликами”.

В романе “Пнин” собирательный образ подражательниц Ахматовой обретает карикатурный масштаб. Хотя действие разворачивается в конце 1940—1950-х годов, поэзия Лизы все еще переполнена заезженными и натруженными образами, восходящими к двум первым ахматовским сборникам. В нижеследующем примере явственно прослеживается происхождение стихотворения Лизы от знаменитого ахматовского “Все мы бражники здесь, блудницы...” (1913):

Лиза в “Пнине”
Ахматова в “Четках”

Я надела темное платье
И монашенки я скромней
Из слоновой кости распятье
Над холодной постелью моей.

Ты куришь черную трубку,
Так странен дымок над ней.
Я надела узкую юбку,
Чтоб казаться еще стройней.

Согласно Лидии Чуковской, Ахматова восприняла “Пнина” как прямое издевательство, неприкрытую насмешку, а сама Чуковская в своих записках отмечала: “Книга мне тоже не нравится... Но пасквиль ли это? или пародия на ее подражательниц? Сказать трудно”.

Набоков писатель
Бесприютность, терпкость, гулкость человеческого существования - вот что слышится в "Машеньке", в рассказах 20-х годов, во всех ранних, русскоязычных вещах Набокова.

...впервые вызывают из небытия призрак "Лолиты" (романа, лежащего, кстати, нарочито "на торных дорогах", где автор показывает очеловечивание, наливание объемом персонажей пошлого сюжетца, проводя вновь, уже на другом континенте и языке, тот же показательный эксперимент по выделению золота из свинца).

Прямое постижение инобытия, по Набокову, совпадает со смертью. Но смерть не есть гибель. ...Мир Набокова - это мир предельных вещей. Смерть сопутствует всякому повествованию Набокова. Немецкий исследователь подсчитал, что у Набокова нет такого текста, где не было бы слова смерть.

Смерть для Набокова не страшна, так как обозначает иное. Заметив это обстоятельство, Г. Адамович в испуге почти написал: "О чем же тогда он пишет? Боюсь, что дело гораздо хуже... и что, не произнося ее имени, Сирин все ближе и ближе подходит к теме действительно ужасной - к смерти... Без возмущения, протеста и содрогания, как у Толстого, без декоративно-сладостных безнадежных мечтаний, как у Тургенева в "Кларе Милич", а с непонятным и невероятным ощущением "рыбы в воде"..."

Умирая, человек, по Набокову, не уходит в некое царство смерти, а лишь пересекает границу, скрываясь из наших глаз. Что там - неизвестно. Смерть выглядит простым завершением жизни, - но это, может быть, лишь обман ракурса. Мы видим смерть, как дверь, с одной стороны. Но возможно, что эта дверь уэллсова "калитка в стене", за которой не тупик, не каменный мешок, а некоторая чудесная реальность, где наша смерть есть рожденье, начало?

Кстати, именно в понимании смерти появляются вдруг точки соприкосновения у Набокова с писателем, ему далеко не сходным, - Булгаковым. Оба не хотят видеть в смерти просто зло, - как то делала вся жизнерадостная русская литература, напротив, обнаруживают в смерти некую конструктивность. Под ее черным солнцем человек наконец видит существенное. Младенческой, христианской логикой правдивы наставления, вложенные Булгаковым в уста служителей зла: наворовал? зачем, если все равно умрешь? Коровьев и Бегемот карают лишь тем, что выводят на чистую воду, освещают жизнь резким юпитеровым светом, под которым ложные жизни без постороннего участия рушатся, как песочные замки. Непадкий на соблазны герой Набокова был бы отпущен ими с миром, - потому что и так живет с ясным ориентиром в душе, к которому не прилепиться никакому обману и который можно назвать как знанием о смерти, так и надеждой на иное бытие.

Один рассказ, "Благость", целиком посвящен моменту раскрытия в себе и жизни такой "радости", когда некая мелочь просветляет вдруг человека и бытие.

Если вся наша жизнь окружена потусторонностью, то как существовать перед лицом этого темного божества? Идти ли путем медиумическим, вращая столы или сидя под лхасской ивою? Закрывать глаза на бездну под корочкой льда? Набоков в поздние годы отвечал на это так: "Быть добрым. Быть гордым. Быть бесстрашным..." К этой формуле человеческого поведения перед лицом неведомого он добавлял в другом месте: "всегда быть чисто выбритым, чтобы в любой момент быть готовым к дальнему перелету".

В редком романе Набокова не упоминается столоверчение и фрейдизм как разновидность такого шарлатанства. Непосредственность есть упрощение, упрощение же - не просто обман, но искушение простого ответа. Даже традиционность религии, не говоря уже об институте церкви, отвергается Набоковым как слишком примитивная, а следовательно, не могущая быть истинной схема. Человек окружен плотью, он живет в мире, насквозь подчиненном ее законам, и всякий, кто заявляет, будто освободился от них (пять тысяч буддийских монахов, в позе лотоса приподнявшихся над площадью), кощунствует против законов духа.

Набоков часто насмехался над русским подслеповатым писателем, не знающим различия между осой и шмелем, осину и березу называющим деревом.

Попутно заметим, что синева, синий цвет постоянно появляется у Набокова там, где он касается пограничных тем бытия. Синий - крайний цвет набоковского спектра.

"Нет, бытие - не зыбкая загадка!
Подлунный дол и ясен, и росист.
Мы - гусеницы ангелов; и сладко
въедаться с краю в нежный лист.
Рядись в шипы, ползи, сгибайся, крепни,
и чем жадней твой ход зеленый был,
тем бархатистей и великолепней
хвосты освобожденных крыл".

Вот как, в поздние годы, Набоков высказался на эту тему: "Реальность - очень субъективное дело. Я могу определить ее только как род постепенного накопления информации; и как специализацию. Если взять, к примеру, лилию или любой другой природный объект, то лилия более реальна для натуралиста, чем для обычного человека. Но она еще реальнее для ботаника. Еще высший уровень реальности достигается ботаником, специализирующимся по лилиям. Вы можете приближаться и приближаться, так сказать, к реальности; но вы никогда не сможете приблизиться к ней вполне, так как реальность - это бесконечная череда ступенек, уровней восприятия, двойных днищ, и следственно неутолима, недостижима. Вы можете узнавать все больше и больше о какой-либо вещи, но никогда не сможете узнать о ней всего: это безнадежно. Таким образом, мы живем, окруженные более или менее призрачными предметами".

Набокова не устраивает такой расклад дел, где после роскошного, насыщенного, действительного сна (где страсть кипит настоящая, по какой только тоскует человек в своей неистинной жизни) - человек возвращается в четыре стены, с больничной койкой посреди.

Память, по Набокову, не имеет общего с окаменевшим прошлым67, она скорей близка концепции сновидения Флоренского: удивительна в ней мудрость ее избирательности, предвещающей видение реальности через многие годы. "...воображение - это форма памяти... Образ возникает из ассоциаций, а ассоциации поставляет и питает память. И когда мы говорим о каком-нибудь ярком воспоминании, то это комплимент не нашей способности удерживать нечто в памяти, а таинственной прозорливости Мнемозины, закладывающей в нашу память все то, что творческое воображение потом использует в сочетании с вымыслом и другими позднейшими воспоминаниями. В этом смысле и память, и воображение упраздняют время". Уже упомянутый исследователь совершенно кстати (пусть и не первым) приводит слова Бергсона: "Чистая длительность есть форма, которая принимает последовательность наших состояний сознания, когда лишь "я" активно работает, когда оно не устанавливает различия между настоящим состоянием и состояниями, ему предшествовавшими".

"Ощущение предельной беззаботности, благоденствия, густого летнего тепла затопляет память и образует такую сверкающую действительность, что по сравнению с нею паркерово перо в моей руке, и самая рука с глянцем на уже веснушчатой коже кажутся мне довольно аляповатым обманом. Зеркало насыщено июльским днем. Лиственная тень играет по белой с голубыми мельницами печке. Влетевший шмель, как шар на резинке, ударяется во все лепные углы потолка и удачно отскакивает обратно в окно. Все так, как должно быть, ничто никогда не изменится, никто никогда не умрет".

Thursday, October 25, 2007

***

Тусклое белое небо,
Мокрый черный асфальт.
Яркими тряпками – листья.
Тоска.

Тихий торжественный воздух.
Кругами на лужах
– капли дождя.






Знак у дороги.
Ворона
Каркает – пар изо рта.

Вишневого цвета
Листья на старой груше.

Wednesday, October 24, 2007

Венедикт Васильевич Ерофеев

Родился 24 октября 1938 года.

фразы:

Больше пейте, меньше закусывайте. Это лучшее средство от самомнения и поверхностного атеизма.

Кто хочет, тот допьется.

Я согласился бы жить на земле целую вечность, если бы прежде мне показали уголок, где не всегда есть место подвигам.

еще цитаты из Венички Ерофеева

см. статью к 75-летию Ерофеева

Friday, October 19, 2007

Набоков в переводе: "Пнин"

Прочла роман «Пнин». Два раза. В переводе Сергея Ильина. В первый раз не понравилось вовсе. Слишком много витиеватостей, побрякушек – таких аляповато-громоздких, что за красивостями не видно собственно предмета. Читать было тяжело, что совершенно непривычно, непредставимо для книг Набокова! Одно предложение приходилось перечитывать по несколько раз; порядок слов запутан – смысла нужно доискиваться. Второй раз "вчиталась", больше внимания - сути, не форме.

Пнин, при всей своей несуразности, симпатичен.
В череде шокирующих своим имморализмом героев вдруг появляется Пнин, человечный и трогательный - вроде пушкинского станционного смотрителя. (из статьи)

Немного пародийным воспринимается его телефонный звонок по поводу съема квартиры // вспоминается "Дар" и Годунов-Чердынцев, о котором просила по телефону Чернышевская. Как там описан телефонный разговор! Легкость и визуальность, свойственные виртуозу-Набокову. Тут – тяжеловесная неповоротливость. Безусловно, переводить (особенно) Набокова – титанический труд, к переводчику никаких претензий... И всё же книга оставила ощущение тяжести, громоздкости, чуждой Набокову. Или писатель стал (восприниматься) таким вследствие использования английского языка?

Одна из самых удачных, по-настоящему набоковских, фраз: "...в заполненной солнечной пылью и плюшем приемной д-ра Пнина, где голубой мазок окна миниатюрно отражался в стеклянном колпаке золоченых бронзовых часов на камине, и пара мух описывала медленные четырехугольники вокруг безжизненной люстры".

Занятный мотив – извечная паника обладателя плохих зубов.
...в письмах своей сестре, Елене Сикорской, Набоков как-то пожаловался на плохие зубы, а потом похвастался новыми, фальшивыми и красивыми... (Евгений Лапутин / Орфография сновидений / Из предисловия к «Прозрачным вещам»)

Monday, October 15, 2007

из новостей: "В Крыму зацвели сирень и розы", а "Украину накрыла волна депрессии"

«Просто поразительно, как наш народ гармонирует с природой...»
(х/ф «Тот самый Мюнхгаузен»)


Природные аномалии
стали привычными
На южном побережье Крыма наблюдается природная аномалия: в октябре здесь вновь зацвели весенние растения - сирень и розы. Ученые предполагают, что деревья и цветы перепутали времена года.
Местные жители отмечают, что осенью на южном берегу Крыма проснулась не только флора, но и фауна - по-весеннему активны пчелы, шмели и даже скорпионы (источник).

А вот открытия украинских психотерапевтов изумляют новизной (книксен доктору Фрейду)
Психологи и психиатры бьют тревогу: люди стали жаловаться на то, что их раздражает внешний вид и стиль изложения мысли их собеседников.
Итог: массовая безотчетная злоба и нетерпимость друг к другу, которая переносится на окружающих. Причина таких психологических расстройств кроется в экономической нестабильности семей, перманентных выборах, переработках в офисах, а также в навязчивой рекламе.
"Сейчас каждый третий украинец страдает от хронической усталости, а у каждого второго - состояние, близкое к депрессии (в западных странах показатели намного ниже: от шизофрении и проблем психологического характера страдает только каждый седьмой европеец)".

Вот в чем корень всех зол:
«Люди стали негодовать от ...избытка телевизионной рекламы, которая прерывает их любимые сериалы на самом интересном месте»...

Поистине целительны рекомендации специалистов!
«...следует заняться тем, что доставит удовольствие: плавать на моторной лодке, погружаться на водные глубины, прыгать на скакалке или отжиматься от пола на одной руке.
...больше бывать на воздухе, почаще посещать музеи и больше читать классической литературы.
...можно повисеть вниз головой на турнике, желательно на природе, а можно даже прыгнуть с парашютом».
(фото отсюда)

Tuesday, October 09, 2007

'this is not Denmark' - записки датчанина о Харькове

Нашла блог датчанина, работавшего в Харькове. «Я плакаль».

Киев хуже чем Харьков – слишком велика разница между богатыми и бедными;
украинцы очень романтичны (или подвержены влиянию американского маркетинга?); развлечение для украинцев – голые женщины, а местные молодожены любят бывать на мемориале (It was a very Russian monument, large stone thingies and loudspeakers playing music for pathos).
Еще – о консьержках, отключении электричества, о квартире с хорошим видом и центральной отопительной системе, о базарах (You can buy all kinds and parts of animals, brains, spines, furry ears, and some other things I just can't tell what is) и милиции, о харьковском зоопарке и оперном театре, о пасхальных кексах и кладбищах со скамейками и столиками, о страсти к диванам и внезапных визитах квартировладельца, о поездке в Крым и уютном поезде (The train was very long and packed with people. Once I would have considered this a nightmare but now I thought it was quite cosy) и - о Боже! – о роднике на Шатиловке; об украинских девушках на примере харьковчанок; о парке "Молодежном" на месте кладбища (меня он тоже всегда умилял: некоторые могилки пощадили и оставили по соседству с карусельками); о местном метро и свадебных церемониях, а также о прочих разнообразных реалиях.
Лучший пост - квинтэссенция, так сказать...

Monday, October 08, 2007

"Природа трепетна, бледна, Как жертва, пышно убрана…"

Было довольно прохладно. Какой-то волнующе-тревожный воздух...

Уютный шорох опавших листьев под ногами...
При ходьбе, как всегда, особенно хорошо, как-то самостоятельно думается...

Вдруг пришло в голову, - ясно почувствовалось, - что всё вокруг, этот безлюдный молчаливый пейзаж, этот лес, и разлитая повсюду печаль - только красивая, умелая имитация, покров, за которым сокрыто что-то важное, наиважнейшее, - и сияющее...

* * *
Трюизм, но, как всё очевидное, легко забывается: болезнь, вообще боль дается нам как пощечина. Чтобы опомнились и осмотрелись, начали с благодарностью принимать всё, даруемое без, вне боли.

Архивный фотоальбом - Trukhanov Island (Oct. 2007)

Шарлотта Рэмплинг / Charlotte Rampling: the beauty of wrinkle

Была, что называется, taken aback тем, как много и охотно сия дама обнажается - в любом возрасте. О ней у меня сложилось мнение, как о чрезвычайно утонченной леди (откуда, собственно? после «Ночного портье»?..)
Посмотрев «Целуйте, кого хотите» и озоновский «Бассейн» нашла сайт имени Шарлотты.
С удивлением читала статьи, воспевающие, как некую очевидную данность, её «неуловимый шарм» и «кошачью грацию». Мне она никогда не казалась красивой...

Безусловно, личность яркая и определенные вещи вызывают уважение, – например, последовательное отношение к Голливуду – "не люблю и не снимаюсь"; приятие возраста и старения – чуть ли не единственная, наверное, не исполосованная пластическими хирургами.
Но, воля ваша, миссис Рэмплинг «хватает через край», оголяясь на старости лет.

Отметила полу-ехидный комментарий в одном из интервью: Rampling admits help from the men in her life has afforded her the chance to choose lower-paying parts that maintain her "integrity."

Октябрь уж наступил.../ "Autumn" by Pushkin and walks in Kyiv

Чего в мой дремлющий тогда
не входит ум?

- Державин

I
Октябрь уж наступил — уж роща отряхает
Последние листы с нагих своих ветвей;
Дохнул осенний хлад — дорога промерзает.

Журча еще бежит за мельницу ручей,
Но пруд уже застыл; сосед мой поспешает
В отъезжие поля с охотою своей,
И страждут озими от бешеной забавы,
И будит лай собак уснувшие дубравы.

II
Теперь моя пора: я не люблю весны;
Скучна мне оттепель; вонь, грязь — весной я болен;
Кровь бродит; чувства, ум тоскою стеснены.
Суровою зимой я более доволен,
Люблю ее снега; в присутствии луны
Как легкий бег саней с подругой быстр и волен,
Когда под соболем, согрета и свежа,
Она вам руку жмет, пылая и дрожа!

III
Как весело, обув железом острым ноги,
Скользить по зеркалу стоячих, ровных рек!
А зимних праздников блестящие тревоги?..
Но надо знать и честь; полгода снег да снег,
Ведь это наконец и жителю берлоги,
Медведю, надоест. Нельзя же целый век
Кататься нам в санях с Армидами младыми
Иль киснуть у печей за стеклами двойными.

IV
Ох, лето красное! любил бы я тебя,
Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи.
Ты, все душевные способности губя,
Нас мучишь; как поля, мы страждем от засухи;
Лишь как бы напоить, да освежить себя —
Иной в нас мысли нет, и жаль зимы старухи,
И, проводив ее блинами и вином,
Поминки ей творим мороженым и льдом.

V
Дни поздней осени бранят обыкновенно,
Но мне она мила, читатель дорогой,
Красою тихою, блистающей смиренно.
Так нелюбимое дитя в семье родной
К себе меня влечет. Сказать вам откровенно,
Из годовых времен я рад лишь ей одной,
В ней много доброго; любовник не тщеславный,
Я нечто в ней нашел мечтою своенравной.

VI
Как это объяснить? Мне нравится она,
Как, вероятно, вам чахоточная дева
Порою нравится. На смерть осуждена,
Бедняжка клонится без ропота, без гнева.
Улыбка на устах увянувших видна;
Могильной пропасти она не слышит зева;
Играет на лице еще багровый цвет.
Она жива еще сегодня, завтра нет.

VII
Унылая пора! очей очарованье!
Приятна мне твоя прощальная краса —
Люблю я пышное природы увяданье,
В багрец и в золото одетые леса,
В их сенях ветра шум и свежее дыханье,
И мглой волнистою покрыты небеса,
И редкий солнца луч, и первые морозы,
И отдаленные седой зимы угрозы.

VIII
И с каждой осенью я расцветаю вновь;
Здоровью моему полезен русской холод;
К привычкам бытия вновь чувствую любовь:
Чредой слетает сон, чредой находит голод;
Легко и радостно играет в сердце кровь,
Желания кипят — я снова счастлив, молод,
Я снова жизни полн — таков мой организм
(Извольте мне простить ненужный прозаизм).

IX
Ведут ко мне коня; в раздолии открытом,
Махая гривою, он всадника несет,
И звонко под его блистающим копытом
Звенит промерзлый дол и трескается лед.
Но гаснет краткий день, и в камельке забытом
Огонь опять горит — то яркий свет лиет,
То тлеет медленно — а я пред ним читаю
Иль думы долгие в душе моей питаю.

X
И забываю мир — и в сладкой тишине
Я сладко усыплен моим воображеньем,
И пробуждается поэзия во мне:
Душа стесняется лирическим волненьем,
Трепещет и звучит, и ищет, как во сне,
Излиться наконец свободным проявленьем —
И тут ко мне идет незримый рой гостей,
Знакомцы давние, плоды мечты моей.

XI
И мысли в голове волнуются в отваге,
И рифмы легкие навстречу им бегут,
И пальцы просятся к перу, перо к бумаге,
Минута — и стихи свободно потекут.
Так дремлет недвижим корабль в недвижной влаге,
Но чу! — матросы вдруг кидаются, ползут
Вверх, вниз — и паруса надулись, ветра полны;
Громада двинулась и рассекает волны.

XII
Плывет. Куда ж нам плыть?...
(Написано в 1833 году. При жизни Пушкина не печаталось.
Эпиграф из стихотворения Державина «Евгению. Жизнь Званская»).

* * *
Прелестная осенняя погода в выходные позволила вдоволь погулять и пофотографировать: осенние цвета и цветы, укромные уголки безлюдного Ботанического сада, а еще - побродить по Труханову острову.

В качестве иллюстраций - мои фотографии прогулки по Труханову (Киев 2007), а также несколько фото из альбома 2008 года.

Архивные фотоальбомы - Autumn Colours;
Autumn Flowers;
Botanical Garden: secluded alleys & paths;
Trukhanov Island (Oct. 2007)

Saturday, October 06, 2007

"Приятна мне твоя прощальная краса..."

Унылая пора! очей очарованье!
Приятна мне твоя прощальная краса -
Люблю я пышное природы увяданье,
В багрец и в золото одетые леса...

(Пушкин)

Солнечный тихий день. Восхитительное буйство красок осеннего сада... Здесь (Autumn Colours) - жалкие потуги запечатлеть великолепие природы.


В воздухе мята, хвоя и почему-то ладан... Когда фотографировала цветы - поразило громкое и какое-то уютное - гудение насекомых.

Осенние цветы прелестны - отважно сияют красотой, не боясь надвигающихся холодов.


Ботанический сад, несмотря на чудесный, ласковый солнечный выходное день, оказался - на удивление - почти безлюдным...
Such a perfect day.


Архивные фотоальбомы - Autumn Colours;
Autumn Flowers;
Botanical Garden: secluded alleys & paths

Friday, October 05, 2007

Фотограф Джеймс Нахтвей / James Nachtwey, Esquire №10 апрель 2006

"I have been a witness, and these pictures are my testimony. 
The events I have recorded should not be forgotten and must not be repeated."
- James Nachtwey-

Хорошо сказано. Вот только "запечатленные события" продолжают происходить...

 
East Germany, 1990
Pollution from a coke factory.

Джеймс Нахтвей:

Если честно снимаешь войну, получается антивоенная фотография.

Правду не нужно приукрашивать. Ее надо просто сказать, и часто бывает достаточно сделать это один раз.

Страх — это настолько фундаментальное чувство, что ему трудно дать определение. Но я могу сказать вам, что он делает с людьми. Если он вас парализует, он может вас убить. Но если он заставляет вас лучше видеть то, что происходит вокруг, он может спасти вам жизнь.

Конечно, я никогда не считал себя неуязвимым для пуль и снарядов. У меня в ногах полно осколков.

Если бы я мог перенестись в прошлое и сфотографировать любую войну? Крестовые походы. Шансы уцелеть были бы мизерные. Масштабы и средства, которыми тогда велись войны, поражают. Битва при Гастингсе показалась бы современному наблюдателю просто невероятной. А битвы Александра Македонского, когда люди дрались лицом к лицу? Трудно понять, как можно было заставить их пойти на это.

Человечество, конечно, сильно продвинулось вперед. Но во многих отношениях мы еще стоим на очень низкой ступени развития, когда инструментом для достижения тех или иных целей становится насилие. Не знаю, когда мы от этого избавимся… если вообще избавимся.

Главным оружием во время геноцида в Руанде были сельскохозяйственные инструменты. Мачете. Дубинки. Топоры. Пики. Лицом к лицу. Гибли толпы беспомощного народа. Дети. Мне это непонятно. Я знаю, что так было. Я видел последствия и знаю, что причиной всему были страх и ненависть. Но я не понимаю, как можно заставить такое количество людей идти на такие зверства, что называется, в открытую. Бомба может убить многих, но она очень безлична. Во времена Александра, по крайней мере, вооруженные люди дрались с вооруженными. Было какое-то равенство. Но пускать оружие в ход против беззащитных людей — это у меня просто в голове не укладывается.

Думаю, теперь я уже совсем не тот, кем был в самом начале. Я даже и не помню, каким я был.

Если в какой-то момент повлиять на исход событий могу только я, то я ненадолго перестаю быть репортером и помогаю людям.

Мне кажется, причиной большинства конфликтов, о которых я делал репортажи, была не религия. Территории — да. Или власть. Или еще что-нибудь. А религия — только русло, в котором они развиваются.

Сейчас на мне серо-голубая рубашка, но я никогда не надел бы ее в зоне военных действий. Она может показаться армейской. Вызвать вопросы. Я люблю носить белое, потому что в нем прохладно, а я бываю в очень жарких местах. Кроме того, это нейтральный цвет. В нем больше сливаешься с окружающим.

Если вы хотите войти в контакт с людьми, у которых большое горе, которые боятся, которые в отчаянии, это нужно делать особым образом. Я двигаюсь чуть замедленно. Говорю чуть замедленно. Я даю им понять, что отношусь к ним с уважением. По тому, как вы смотрите на людей, они видят, насколько добрые у вас намерения. Все эти мелочи подмечают те, в чью жизнь вы хотите проникнуть.

Побывать в бою, слышать, как пули свистят у твоей головы, как вокруг рвутся снаряды, и выйти оттуда целым и невредимым — это, конечно, в каком-то смысле очень волнующе. Испытываешь мощный прилив адреналина. Но я занимаюсь своим делом не ради этого. Насколько мне известно, среди серьезных военных корреспондентов нет таких психов, которые идут туда за острыми ощущениями.

В честолюбии самом по себе нет ничего плохого. Но в опасной ситуации оно может повлиять на твою способность здраво соображать.

Я наполовину глухой. У меня плохие нервы и постоянно звенит в ушах, а бывает, я и вовсе ничего не слышу. Наверное, я оглох из-за того, что не вставлял в уши затычки. Потому что на самом деле я хотел слышать. Ты хочешь достичь максимальной силы ощущений — пусть даже они чересчур болезненны.

Мои работы дают очень слабое представление о том, что это такое — быть там.

 
Sudan, 1993
Famine victim in a feeding center.

Голод и болезни — это самые древние орудия массового уничтожения. Когда жгут поля и убивают животных, люди становятся уязвимыми. В Сомали такими методами были убиты сотни тысяч людей.

Чаще всего мои сны связаны не с тем, что я видел в разных местах, а с чувствами, которые я там испытывал. Больше мне не хотелось бы ничего говорить о моих снах.

Я никогда не расстаюсь со своими камерами.

Сейчас меня задевает за живое одно фото. То, что было Всемирным торговым центром, превратилось в груду металла. Неба нет — только пыль и дым. Это настоящий апокалипсис. На снимке видна очень маленькая фигурка пожарного: он что-то ищет в развалинах. Но описывать это словами бессмысленно. Вся сила в картинке.

 
Czechoslovakia, 1990
Heavy metals contaminated the air of an aluminum factory.

Не думаю, что в нашей профессии можно уйти на покой.

Я никогда не выигрывал в лотерею, да и как фотограф я не слишком удачлив. Но мне везет в главном: я до сих пор жив. Ведь я рискую каждый день. По сравнению с этим любое другое везение — ерунда.

Как мне удается сохранять оптимизм? Очень просто. Люди, которые попадают в подобные ситуации, все равно не перестают надеяться. Если у них остается надежда, почему я должен ее терять?

Джеймс Нахтвей, фотокорр журнала Time // Esquire, апрель 2006

Monday, October 01, 2007

Сегодня отмечается Международный день людей преклонного возраста

В Киеве по случаю Дня людей преклонного возраста, в частности в Голосеевском и Печерском районах пройдут праздничные мероприятия, во время которых ветеранов войны и труда будут угощать сладостями и фруктами, - сообщает Корреспондент.
Какое облегчение для (немногочисленных) пожилых людей...

...У метро пожилой тощий мужчина в спортивной кофте советских времен наигрывает на гармошке мелодию "Прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко".

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...