Tuesday, October 24, 2006

по страницам Esquire, октябрь 2006 №15

**
Может, вы уберете пометку «Мужской журнал», чтобы люди в транспорте не смотрели на меня так, будто уличили в подглядывании за мужчинами в бане?
(Юлия Шестакова,;
письма читателей).

**
"Глядя вокруг, я вижу исключительно людей, которые звонят, когда едут, читают, когда обедают, думают, когда моются, влюбляются, когда работают, добреют, когда спят, и спят, когда придется..."
Филипп Бахтин, 
письмо редактора

**
Бывший ведущий программы «Сегодня в полночь» на канале НТВ Владимир Кара-Мурза коротко рассказал обо всем, о чем перестали рассказывать на НТВ после его ухода.

Мы вернулись в страну, из которой сбежали. В новой стране было интересно, а мы снова оказались там, откуда так стремились вырваться — в злобной, скучной, несправедливой России. У меня осталась пленка телевизионного интервью с Окуджавой — по сути, предсмертное его интервью, которое так и не вышло в эфир. Это интервью с абсолютно счастливым человеком, и я рад, что Окуджава не дожил до сегодняшнего дня (Булат Окуджава умер 12 июня 1997 года. — Esquire). Максимум, что ему не нравилось, — война в Чечне. Все остальное его устраивало. Он был очень доволен тем, что сделал, тем, что не ошибался и жизнь свою прожил не зря. А те, кто дожили… В сентябре прошлого года умер Егор Яковлев. Он возглавлял «Московские новости», делал Первый канал. Ему не повезло, потому что он застал начало конца. Из «Московских новостей» к тому времени уже выгнали Евгения Киселева (слава богу, Егор Яковлев не дожил до Виталия Третьякова, который теперь возглавляет «Московские новости»), Первый канал превратился в самый позорный канал за всю историю советского телевидения. С каким чувством он умирал? С чувством, что все пошло прахом.

В России надо жить долго — тогда появляется возможность оказаться в хорошей стране, получить хотя бы частичную сатисфакцию. Вот живет художник Борис Ефимов. Живет уже в третьем веке — родился-то он еще в девятнадцатом. У него расстреляли брата — Михаила Кольцова, потом реабилитировали. В последние годы из-за катаракты Борис Ефимов был фактически слеп. Потом его прооперировали, и он прозрел. Первое, что он сказал, окинув окружающих взглядом: «Боже мой, как все постарели». Чувство юмора, как и долгожительство, непременные условия жизни в России. Но Ефимов, положим, все эти годы был слеп. А мы-то что видели? Как мои знакомые-бизнесмены стали такими же трусливыми халдеями, как и во времена, когда все кругом спекулировали джинсами? Ради чего они сколачивали свои состояния, если теперь боятся слово вякнуть? Боятся лишний раз шикануть, потому что их заметят и заставят покупать яйца Фаберже. Они снова превратились в советских спекулянтов, «жучков», которые торговали долларами и очень боялись 88-й статьи (Золото и валютные махинации. — Esquire), предполагающей смертную казнь. Люди, которые добились всего, считали, что они — хозяева жизни. Да какие они хозяева жизни! Хозяева жизни теперь — это малоимущие стукачи, у которых в руках судьбы своих соседей. Ну, могут они попасть на финальный матч чемпионата по футболу. И что? Этим и только этим они отличаются от простых сограждан.

Государство дурачит всех без разбора. Поменяли прокурора на министра юстиции — это же курам на смех. Правительство свой народ не уважает, правительству вообще наплевать, что о нем думают. Накануне выборов (выборы президента России 2004 года. — Esquire) вместо Касьянова поставили Фрадкова. Выборы через неделю, а Путин говорит: «А я заменю премьер-министра, потому что мне с ним дальше работать». На фига тогда выборы? Выберут тебя, тогда и решай. А он уже забил на эти выборы и решает, с кем ему работать. Значит, заранее уже все подсчитано — утирайтесь, избиратели. Я вот забрал бюллетень и ушел домой чай пить. Главное с юмором к этому относиться, а то зла на все не хватит. У нас есть стенограмма думского заседания, на котором Геннадий Селезнев предложил депутатам почтить минутой молчания память погибших при взрыве дома в Волгодонске за три дня до самого взрыва. Ему не ту телеграмму принесли — дом взорвался в Буйнакске, а он проговорился про Волгодонск. И как будто ничего не произошло! Ошибся, мол, извините. И правда, оговорился человек — с кем не бывает!

Меньше всего хочется, чтобы у нас что-то случилось. Я знаю, какие люди были на баррикадах в августе 1991 года — накануне забитые, стоящие в очереди за сигаретами и водкой по талонам — и какими они вышли через три дня. Империя рухнула, все разорились, но была же надежда. И эта надежда заставляла людей меняться к лучшему. А сейчас что происходит? Что сделали с молодыми лимоновцами? Они вышли старух защищать — заняли приемную Зурабова с требованием отменить 122-й закон (монетизация льгот. — Esquire). Так им дали по 8 лет, а старушки через полгода от этого закона на стену полезли. Власть загнала себя в такую ситуацию, когда она не может смениться законно. Это гораздо худший признак, чем, например, вилка между доходами. Максимальные доходы, в пятнадцать раз превышающие минимальные доходы, говорят о том, что общество нестабильно. У нас эти доходы разнятся в 500 раз! И даже это не так страшно, как отсутствие какой бы то ни было опоры. В суде правды не добиться, в прессе разоблачения не опубликовать, в Совет Федерации не пробраться. Нет ни одной ветви власти, на которую бы можно было опереться; ни одного клапана, из которого бы мог выйти пар. А это значит, что котел взорвется. На следующий день после инаугурации президента (2000 год. — Esquire) был издан указ по разгрому «Медиа-моста». Тогда Гусинского арестовали и посадили в Бутырскую тюрьму. А несколько позже на пресс-конференции в Мадриде Путину задали вопрос о ситуации с Гусинским. Он ведь вице-президент Всемирного еврейского конгресса, один из самых известных российских персонажей в мире. Путин ответил: «Я ничего не знаю, не могу дозвониться Генеральному прокурору». В зале раздался смех, и Путин ночью был вынужден Гусинского выпустить. А Ходорковского уже не стесняясь арестовали, и международное мнение никого не интересовало.

Есть закон маятника. Сейчас пружина сжалась, значит, наступит момент, когда она обязательно высвободится и качнется в другую сторону. В сторону высвобождения всех, кого зажали. Выйдет Ходорковский из тюрьмы и будет судить своих судей. Это как в писании — тот самый камень, который отбросили, но который и ляжет во главу угла. Всех, кого считали маргиналами, никчемными людьми, неудачниками — они как раз и составляют славу своей страны, меняют ее к лучшему. Пушкин жил сначала при Александре I, который его ссылал, а потом при Николае I, который его чуть не угробил. И ничего — не кланялся. Высоцкий жил и при Сталине, и при Хрущеве, и при Брежневе. И был чуть ли не единственным нормальным человеком.

Нынешние хозяева жизни будут посрамлены — в этом я не сомневаюсь. Другое дело — каким образом они выскочат из этой системы. Ужасно, что подавляющее большинство, сколотив капитал, просто удирают из страны. Они эту идеологию навязывают и обычным людям. А ведь истинный героизм — это жить в своей собственной стране и ее поворачивать. Меня позвали принять участие в программе на канале «Культура». Позвонила шеф-редактор этой программы и говорит: «Я слышала, вас позвали на нашу передачу… Так вот, не могли бы вы не приходить. Мы о вас потом отдельную программу снимем». «Нет уж, — отвечаю, — я и сам сомневался, а теперь на вашу передачу обязательно приду». Нужно бороться — нельзя уезжать. Жить, продолжать работать, рожать детей и менять страну к лучшему. Почему я на телевидение, на радио к себе приглашаю всех без исключения (Владимир Кара-Мурза работает на русскоязычном спутниковом телеканале RTVI и на «Радио Свобода». — Esquire)? Потому что демократия — это когда люди имеют право высказываться и выбирать. Сталинисты агитируют за Сталина — я зову их в свою программу и даю им возможность говорить. Демократы агитируют за демократию — я и их зову. Наш комитет называется «2008: Свободный выбор». Если страна хочет, чтобы ею управляли лимоновцы, пусть выбирают. Это будет сознательный выбор народа, и мы его примем. Я считаю, что если бы бен Ладену 10 сентября дали эфир на всю Америку и позволили во всеуслышание заявить о человеконенавистнической идеологии «Аль-Каиды», то 11 сентября не было бы. Именно поэтому обязательно нужно давать слово черносотенцам, антисемитам, фашистам и, с другой стороны, сионистам, антифашистам, демократам. Почему на митинги НТВ приходили самые разные люди? Потому что мы всем давали слово. Мы единственные в 1996 году дали эфир Зюганову. А первый и второй канал делали вид, что Зюганова не существует, и тем самым обеспечивали ему сторонников вместо того, чтобы явить миру его сущность, им же с радостью и продемонстрированную. Давая слово чужому мнению, режим становится более гибким и более устойчивым. А когда сейчас всех загнали в угол — и правых и неправых, то и режим закостенел. И не долго ему такому осталось. Власть подписала себе смертный приговор, когда лишила себя конкуренции.

**
Как бессонница, пунктуальность – тяжелое бремя...

Нелюбимое дитя прОклятой индустриальной эры, пунктуальность синхронизировала трудовые усилия. Она поднимала по гудку целые города и ставила их к станку, как к стенке. Рабская добродетель, пунктуальность навязывала себя тем, кто не мог её избежать – ведь от хорошей жизни никто никуда не торопится. ...

Но сильнее всего пунктуальность пострадала от мобильного телефона. Благодаря ему мы идем по жизни, помечая дорогу звонками, как пёс – столбы. Сотовая связь просто упразднила древнюю концепцию свидания. Невзыскательный этикет беззаботного поколения утверждает, что нельзя опоздать, если можно позвонить.

Однако, теряя практический смысл, пунктуальность приобретает эстетическое измерение. Учтивое обращение со временем красиво, как всякое бесполезное и потому вымирающее искусство, вроде целомудрия и умения повязывать галстук. И я благодарен пунктуальности за то, что она размечает мой путь к развязке, поверяя маршрут не часовой, а минутной стрелкой.

Некролог пунктуальности с Александром Генисом

**
"Сегодня же все эти три сферы сливаются в одну, в которой способ производства — будь то информация, реклама или массовая культура — имеет несколько характерных черт: использование примитивной, понятной всем лексики; лаконичные, насыщенные сообщения; сильный эмоциональный заряд. Все это типичные черты инфантильного способа производства — примитивный, краткий и эмоциональный. Подобная риторика, как вирус, заразила все СМИ: медиа разговаривают с нами, как с детьми. Примитивная информация, которой нас постоянно пичкают, порождает у многих уверенность в том, что мы живем в демократическом обществе со свободной циркуляцией больших потоков информации.

Эти СМИ являются носителями самых разнообразных идей одновременно. Сейчас почти не существует медиапродукции, которую можно было бы идентифицировать с какой-то одной определенной идеей. Свободу выражения имеют все — от ультралевых до ультраправых. Потребителю предлагается своего рода «шведский стол», потому что главная задача СМИ — это привлечь как можно более широкую аудиторию".


Якоб Хирдваль — драматург и заведующий литературной частью Королевского драматического театра в Стокгольме // Опухоль по имени Руперт

**
...картинных галерей, танцевальных и музыкальных заведений в любом большом городе стало столько, что хочется сидеть дома и смотреть в пустоту.

Рвота. Современной культуре необходимо срочно опорожнить желудок / Элиот Уайнбергер

**
10 вещей о женщинах - Мария Голубкина:

Мужчина, присутствующий при родах, — явление столь же абсурдное, как и баба-кузнец.

Не надо смотреть, как именно женщина готовит. Вас должен интересовать результат.

Щедрость и великодушие еще никому не помешали.

Если не хотите показаться бесполым, чаще делайте женщинам комплименты. Вас это ни к чему не обязывает.

Есть женщины, которым обыкновенная коневозка может доставить куда большую радость, чем меха и бриллианты.

Главная задача мужчины — рассмешить женщину.

**
Борис Стругацкий, правила жизни / Писатель, 73 года, Петербург

У культурных людей гораздо больше оснований напиваться, чем у некультурных. Человек пьет потому, что его желания не соответствуют его возможностям. Он никак не привыкнет к мысли, что жить должно трудно. А хочется — чтоб было просто и легко.

Общий спад при наличии некоторых исключений — вот самое естественное и обыкновенное состояние искусства, литературы, в любое время и в любой стране.

Мы с братом писали 40 лет назад: «Привычка терпеть и приспосабливаться превращает людей в бессловесных скотов». Так было — так будет. Это в России — наследственное. Все довольны. Мы умеем изменяться только в силу жестокой необходимости.

Россия сейчас напоминает Веймарскую Германию конца 1920-х годов. Мы с Алексеем Германом занялись «Трудно быть богом» еще в середине 1960-х — начальство снять фильм не позволило. В 1990-х Герман снова о нем заговорил. Я тогда был уверен, что тема противостояния в России интеллигенции и власти уже не актуальна. Герман смотрел дальше меня и, похоже, оказался прав. Остается только надеяться, что всякая трагедия истории повторяется в виде фарса. Только фарс — это не обязательно смешно. Это еще и дико.

Ничто так не взрослит, как предательство.

Женщины не любят рассуждать. Но если начинают, то становятся крайне категоричны.

XX век для меня — век ослепительных обещаний и кровавых разочарований. Ни панацеи от всех болезней не открыли, ни даже средства от кариеса, не говоря уж о раке. Бедность — не победили. Утопии — не построили. Полет на Марс Королев относил на 1990-е годы — не получилось. Разумной или даже самой примитивной жизни во Вселенной, видимо, нет. На носу — исчерпание запасов углеводородов, тотальный энергетический кризис, возвращение в начало прошлого века. Перефразируя Ильфа: мобильники есть, а счастья нет.

Мужчина в сорок лет понимает, что жизнь сделана. Или не сделана. В шестьдесят он понимает, что жизнь кончена — остались пустяки.

Умный, если действительно умен, не знает, что он умный.

**
Словенский философ Славой Жижек (Slavoj Žižek) // из интервью

Почему сталинизм извращеннее нацизма
…Конечно, я считаю холокост ужасным (Господи Боже, об этом и говорить-то неловко), но сталинизм представляется мне более серьезной философской проблемой, чем нацизм. При нацизме, если вы были евреем, вас просто убивали без всяких вопросов, вам нечего было доказывать. Вы виновны в том, кто вы есть; вы еврей – вас убивают, и вся недолга. При сталинизме же большинство жертв судили по ложным обвинениям. С помощью пыток и шантажа их заставляли признаться в своём предательстве.
... сталинизм противоестественен и парадоксален уже из-за самой этой необходимости выколотить из жертвы признание.
В совершенно изуверском смысле при сталинском режиме признавалась некая доля человеческой свободы.

Речь идет о простых различиях между вами и мной, о терпимости к другим расам, религиозным меньшинствам и так далее. Я не говорю, что это плохо; конечно, мы должны за это бороться, но не думаю, что уровень, на котором главной ценностью становится терпимость к чужим мнениям, - это уровень, подходящий для постановки фундаментальных мировоззренческих вопросов. Борьба за права нацменьшинств, гомосексуалистов и т.д. не затрагивает более глубоких антагонизмов, лежащих в самой основе общественного устройства. Радикальные вопросы сейчас просто больше не ставятся.

...Давайте возьмем типичного покупателя экологически чистых продуктов: на самом деле он покупает их не для того, чтобы сохранить здоровье, а для того, чтобы продемонстрировать свою солидарность с теми, кого всерьез волнуют проблемы охраны природы. Он покупает определенную идеологическую установку. Вы покупаете не товар, а определенный социальный статус, идеологию.

Реалити-шоу реальнее, чем кажутся
...Взять, например, такой феномен, как реалити-шоу. Его уроки гораздо более двусмысленны, поскольку его притягательность заключается в одном скрытом эффекте. Мы не просто вуайеры, наблюдающие за другими людьми. Суть в том, что мы знаем, что ни знают, что их снимают.
Наша идентификация с героями художественного кино тоже не вполне настоящая: осознание того, что это выдумка, является её частью. Даже когда мы плачем и тому подобное.

Моя точка зрения такова: вся соль в игре. И по поводу реалиту-шоу, участники которых играют себя, можно сделать только одно бесспорное утверждение: дело не столько в том, что это фальшивка, сколько в том, что и мы сами в своей повседневной жизни тоже играем, то есть у нас есть некий идеальный (идеологический) образ себя самих, и мы пытаемся играть эту роль.

Почему отсутствие надежды лучше надежды
- Как вы относитесь к тому, что губернатор Калифорнии – актер?
- Чего я хотел бы здесь избежать, так это дешевой критики в консервативном духе: как мы деградировали и прочее. Как будто раньше политики были намного лучше – вот уж вряд ли! Буш в роли президента – это, по-моему, гораздо хуже, потому что он даже актер плохой, и едва ли умнее Арнольда.
Для меня проблема не в том, что Шварцнеггер стал губернатором, а в том, до какой степени даже политики без актерского прошлого действуют как актеры.

...не столько времена сейчас стали хуже, сколько наши стандарты незаметно повысились. Например, сегодня мы имеем феминизм не потому, что раньше женщин не эксплуатировали, а потому, что сегодня они стали к этому гораздо чувствительнее.

...наличие вариантов порождает некое обманчивое облегчение – все, мол, не так уж плохо, может быть, счастье за ближайшим углом, в наших силах всё изменить. Но всё это – самые эффективные орудия нашего порабощения. Система функционирует благодаря убеждению, что её можно изменить в любой момент. Так что первый шаг, возможно, в том, чтобы увидеть невозможность её изменения, её роковую закостенелость.

полный текст интервью

*
"Мы испортили нашу планету из жадности". Джим Джармуш. Правила жизни

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...