Monday, August 31, 2015

Закрепляйте каждое мгновение, каждый жест, каждый вздох/ Marina Tsvetaeva (1892-1941)

Иван Толстой: У нас сегодня Цветаева — одна стóящая всех литературных женщин.

Борис Парамонов: Как-то не хочется зачислять Цветаеву в эту, так сказать, гендерную группу. Разве о ней можно сказать «поэтесса»? Нет — поэт и только поэт. В самом слове «поэтесса», в этом его суффиксе есть что-то жеманное, напрочь не идущее Цветаевой. Ибо главное свойство поэзии Цветаевой, Цветаевой-поэта — сила, мощь, от ее стихов исходящая. Она сама это хорошо сознавала — не только собственную силу, но вообще эту тему — женщина-поэт. Она сказала однажды: женского вопроса в поэзии нет, есть женские ответы. Давайте, впрочем, приведем полностью этот пассаж из статьи ее о Брюсове (одна из вершин цветаевской прозы):

«Считаю, что есть в поэзии признаки деления более существенные, чем принадлежность к мужескому или женскому полу, и отродясь, брезгуя всем, носящим какое-либо клеймо женской (массовой) отдельности, как-то: женскими курсами, суффражизмом, феминизмом, армией спасения, всем пресловутым женским вопросом, за исключением военного его разрешения: сказочных царств Пенфезилеи — Брунгильды — Марьи Моревны — и не менее сказочного петроградского женского батальона (За школы кройки, впрочем, стою). Женского вопроса в творчестве нет: есть женские ответы, как-то: Сафо — Иоанна д’Арк — Св. Тереза — Беттина Брентано. Есть восхитительные женские вопли (Lettres de M-lle de Lespinasse), есть женская мысль (Мария Башкирцева), есть женская кисть (Роза Бонёр), но всё это — уединенные, о женском вопросе и не подозревавшие, его этим неподозрением — уничтожавшие (уничтожившие)». [см. «Герой труда» (Записи о Валерии Брюсове)]

Сила Цветаевой, сила ее стихов неоспорима. Это первое и главное свойство ее поэзии. И отсюда вот этот, мужской что ли, их, её стихов, характер.

Понятно, что всё развивается, и поэзия, и поэты, и человек — попросту взрослеющий. Не надо забывать, что первую книгу Цветаева выпустила в возрасте семнадцати лет. Какая ж там зрелость, какое мастерство. Да, склонность и способность к стихосложению несомненные. Но полно и всякого рода безответственных игр:
«Ты дал мне детство — лучше сказки
И дай мне смерть в семнадцать лет!»
Дело не в том, что Цветаева, как положено всем и всему, развивалась, — а в том, что находятся люди, предпочитающие ее ранние стихи, а поздние, зрелые — отказывающиеся понимать. Я с великим недоумением прочитал однажды беседу двух поэтов о Цветаевой (имена помню, но называть не буду), и вот один поэт говорит: у Цветаевой был чудесный мальчишеский альт, но она его потеряла. Огрубел, значит, голос. Не мальчик, но вроде бы и не муж.

Что было мотором ее изменений? Да жизнь, конечно, в первую очередь. После Вечерних альбомов и Волшебных фонарей — мировая война и революция. Изменилось всё и все. Вот как пишет о молодой Цветаевой М.Л. Гаспаров:
"На переходе от двух первых книг к «Юношеским стихам» 1913— 1915 гг. установка на дневник и на поэтизацию быта не изменилась. Наоборот, она была прямо продекларирована в известном предисловии к сборнику «Из двух книг»: «Мои стихи — дневник, моя поэзия — поэзия собственных имен... Закрепляйте каждое мгновение, каждый жест, каждый вздох... Нет ничего неважного! Говорите о своей комнате: высока она или низка, и сколько в ней окон, и какие на ней занавески, и есть ли ковер, и какие на нем цветы — все это будет телом вашей оставленной в огромном мире бедной, бедной души.

Не меняется установка на поэтизацию быта, но меняется сам поэтизируемый быт: прежний, детский быт был готово-поэтичен и заданно-уютен (хотя бы на долитературном уровне «Задушевного слова»), из него шло в поэзию все; новый, взрослый быт хрупок, окружен враждебной жизнью и грозящей смертью («улица мстит», по словам из письма 1917 года), из него в поэзию идет только избранное: красивое, утонченное, воздушное. Так — в стихах 1913—1915 гг., с золотым фаем, генералами 1812 года, браслетами с бирюзой и т. д. Перед Цветаевой открывалась реальная опасность стать салонной поэтессой". [конец цитаты из Гаспарова]

Конечно, нельзя сказать, что война и революция сделали Цветаеву, что чисто тематические сдвиги были причиной ее эволюции. Гаспаров потом говорит, как менялась сама ее поэтика, менялся стих. По-моему, новая Цетаева началась с двух скорей неудачных поэм — «Царь-девица» и «Молодец». Это стилизованные русские сказки. Читать это очень трудно, немалых усилий требует, причем усилий, я бы сказал, невознаграждаемых. Эти вещи важны не читателю, а поэту: Цветаева резко меняла стих и словарь. Это тренировка поэта, насильственный самого себя (самой себя) слом. Ее перестали удовлетворять прежние стихи, скатывающиеся в салонность.
Но вот что удручает: как раз такая ранняя, «салонная» Цветаева обрела некоторую массовость, куча романсов написана на ее стихи этого периода, всякие там «Мне нравится, что вы больны не мной» и прочее в том же роде. И я очень скептически отношусь к другой нынешней моде — чтению Цветаевой со сцены. Вот Аллу Демидову всячески нахваливают за такую деятельность. Но ведь актеры совершенно не умеют читать стихи, они их стараются разыгрывать.
И вот тут я хочу позабавить слушателей и читателей одной старинной страницей. В 1921 году Б.М. Эйхенбаум издал исследование «Мелодика русского лирического стиха», сопроводив его дополнением — небольшой статьей «О камерной декламации». Всячески разъясняя и растолковывая, что поэтическая и бытовая, даже эмоционально окрашенная речь сильно разнствует, что законы произнесения стиха — совсем не те, что любой другой речи, Эйхенбаум приводил пример чтения стихов Блоком, которого он слышал в те годы: Блок читал глухо, интонационно однообразно, выделял в стихе его ритм, ритмические членения, а не речевые, не синтаксические. Поэты настоящие всегда так читают. Отсюда обывательское представление, что они не умеют читать стихи, в отличие от актеров — каковые не читают стихи, а именно их разыгрывают. Допускаю, что это кому-то нравится.
...вот что я хочу привести из той давней работы Эйхенбаума: в одном месте он показал, как не надо читать стихи, и привел в связи с этим репетиционный урок Сергея Волконского, бывшего в революционные годы преподавателям в странном тогдашнем заведении, так называемом Институте живого слова. Волконский (не тот ли, кстати, которому поклонялась Цветаева, посвятившая ему цикл «Ученик»?)

Иван Толстой: Определенно тот самый.

Борис Парамонов: Так вот, Волконский учил слушателей тому, что стихи нужно читать, произносить как прозу. Он доходил до абсурда: говорил, что в стихах есть два элемента — метрический размер и рифма, которые мешают речи, ибо затемняют ее смысл, логику высказывания. То есть в стихе самое вредное — сам стих.
Я всё это говорю к тому, чтобы лишний раз выразить возмущение той профанацией цветаевских стихов, которой их подвергают многочисленные актрисы и актерки на десятках нынешних эстрад, которым, видите ли, потребовалась «реабилитированная» и канонизированная Цветаева.

И еще одна пакость, пардон, другого слова не найду, и не хочу искать, говоря о чтении Цветаевой с эстрады: так называемая музыка. Цветаеву насобачились читать под музыку, делать из нее мелодекламацию. Полнейшее непонимание! Как раз Цветаева тем и характерна, что она, можно сказать полностью, покончила с так называемой музыкальностью, мелодичностью стиха. Никакого каданса, скорее барабанный бой ритмов. Если связывать с Цветаевой какую-либо музыку, так исключительно Стравинского, они конгениальны. «Весна Священная» — вот подлинная, настоящая, зрелая Цветаева.

...Помните, Иван Никитич, как Солженицын однажды, году в 1965-м, напечатал в Литературной газете статью «Не обычай дегтем щи белить, на то сметана». Там он ратовал за словесную память, звал прислушаться к утраченному строю древней, старой, традиционной речи. Приводил примеры пословиц именно со стороны их изысканного синтаксического строения: «Бедному жениться — ночь коротка», или «Счастье мать, счастье мачеха, счастье бешеный волк». Разве не слышится здесь Цветаева?

Знакомец! Отколева в наши страны?
Которого ветра клясть?
Знакомец! С тобою в любовь не стану:
Твоя вороная масть.

Покамест костру вороному — пыхать,
Красавице — искра в глаз!
Знакомец! Твоя дорогая прихоть,
А мой дорогой отказ.

Твоя дорогая прихоть, а мой дорогой отказ — это буквально народное речение. Но вы чувствуете, как она органически, без зазубрины, без шва ложится в речь Цветаевой? Цветаева в полном и чистейшем смысле слова — народна, она народный поэт. А то, что поют с эстрады певички и декламируют актриски, — эстрада и есть, масскульт.

...Вот эта любовь, тяга, потребность к строгой постройке стиха, к усложненным формам их строя делают Цветаеву в поэзии самой настоящей формалисткой. Как она пишет стихи? Стихи у нее начинаются с однажды найденного слова, вокруг которого начинают создаваться смежные словосочетания, из которых рождается образ. Скажем, стихотворение из цикла «Сны»:
В мозгу ухаб пролежан,
Три века до весны.
В постель иду, как в ложу,
Затем, чтоб видеть сны.
Здесь игра на словах ложа — театральная и ложе, на котором спят. Возникает образ сна, сновидения как театра. Вот так пишутся стихи. Они возникают не столько от впечатлений окружающего мира — хотя, конечно, и такое бывает! — сколько из вслушивания в слово, в слова.

Иван Толстой: А не опровергают ли вас слова самой Цветаевой из ее статьи о Брюсове? Приведя его строчки
Быть может, всё в жизни есть средство 
Для ярко-певучих стихов, 
И ты с беспечального детства 
Ищи сочетания слов, 
— процитировав эти строки, она дальше пишет: «Слов вместо смыслов, рифм вместо чувств… Точно слова из слов, рифмы из рифм, стихи из стихов рождаются!» То есть в поэзии она утверждает не просто словотворчество, а и что-то иное. Что же: смысл, эмоцию?

Борис Парамонов: Сложное это дело — эмоциональность искусства. Начнем с бесспорного. Сочиняя стихи в состоянии так называемого вдохновения, поэт в высшей мере трезв, холоден, отнюдь не поглощен чувством, «чувствами». Помните определение вдохновения у Пушкина?

Иван Толстой: Конечно. «Вдохновение есть расположение души к живейшему приятию впечатлений, следственно и быстрому соображению понятий, что и способствует объяснению оных. Вдохновение нужно в поэзии, как и в геометрии».

Борис Парамонов: Или известнейшее высказывание Томаса Элиота: стихи пишутся не для того, чтобы выразить эмоцию, а для того, чтобы избавиться от нее. Или Малларме: настоящее искусство леденит. Или Ницше: люди наивные полагают, что всякий восторженный человек неминуемо начинает петь — в точности то, что говорил Пушкин в приведенных словах.
[см. также: Мурашки, бегущие по коже, можно считать первым эстетическим образом.]
Стихи, настоящие стихи — это что-то математическое, математически точное, какой же тут восторг, какой экстаз?
Другое дело, что в читателе вызвать эмоцию стихи могут. Но какого рода эмоцию? Эстетическую. Эстетическое впечатление способно эмоционально потрясти, даже вызвать слезы. Я не слюни и не сопли распускаю, пригорюнившись, а восхожу на некую высоту вместе с художником. Впечатляет — до слез — мастерство, гениальное образное построение.

...Вот эти стихи Цветаевой «В седину висок…» Читая их, плакать не плачу, но мороз продирает по коже. То есть уже в прямом смысле леденит! Вот эта строгая геометрия словесного построения действует. А геометрия, как известно, имеет дело с небом, несмотря на свое название. У Цветаевой это ход расчисленных светил, отнюдь не беззаконная комета. Это Бах, астрономия, космос. Притом, что слова самые земные: седина, колея, солдат, хлеб.

Поэт в быту — комета беззаконная, а не в космосе, не в божественном строе бытия. Именно так: поэт — не в быте, а в бытии. А божественный строй, лад, космос поэт как раз прозревает. Это, если угодно, традиционно-романтическое понимание поэта, поэзии, вообще искусства в философии романтизма. По Шеллингу: в художественном творчестве воспроизводится структура космоса, бытия, «природы». Или по Канту: гений — это разум, действующий как природа. А гений, по Канту же, возможен только в художественном творчестве, а не в научном, скажем, познании. Науке можно научить, а художеству не научишь, это природное, бытийно вкорененное. А если вспомнить Гете — «демоническое». У Гете демон не дух зла, а творческая одушевленность. Вообще термины добро и зло тут неприменимы, искусство, художество существует в иной системе координат. Об этом и Пушкин говорил: «поэзия выше нравственности или по крайней мере совсем иное дело». И тут есть соблазн, который Цветаева остро чувствовала. Она ведь сама была демонична, как и положено гению.

Иван Толстой: А Лев Толстой демоничен?

Борис Парамонов: Еще бы! Об этом лучше всех написал Шестов в книге о Толстом и Ницше. Потом уже и Томас Манн о том же писал. В Толстом сколько угодно так называемого ницшеанства. Простейший пример: он знает, что Соня хорошая, а Наташа плохая, но при этом любят Наташу, а не Соню, и сам Толстой ее любит. Прославленный морализм Толстого — это, как говорится в психоанализе, реактивное образование. Он сам с собой борется, сознав внеморальность художества.

Иван Толстой: Цветаева в эссе «Искусство при свете совести» именно об этом говорит: в бунте Толстого против искусства интересно и значимо как раз то, что он великий художник.

Борис Парамонов: Та же проблема и перед Цветаевой возникала — вот как раз в этом упомянутом вами эссе, которое я бы назвал трактатом. Эта попытка не то что обуздать демонов, но дать себе отчет в природе художественного творчества — и в какую-то связь как раз с этикой его поставить.
И у нее получилось что-то вроде того, что Томас Манн писал: нравственное оправдание искусства — в его мастерстве, требующем, по-другому и не скажешь, трудовых усилий. Это чисто протестантская установка, идущая у Цветаевой, безусловно, от ее матери; я не знаю о ее вероисповедании, но по типу она, мать Цветаевой, была образцовой протестанткой. Цветаева пишет:

«Быть человеком важнее, потому что нужнее. Врач и священник нужнее поэта, потому что они у смертного одра, а не мы. Врач и священник человечески важнее, все остальные общественно-важнее. (Важна ли сама общественность — другой вопрос, на него вправе буду ответить только с острова). За исключением дармоедов, во всех их разновидностях — все важнее нас».

Но при этом, продолжает Цветаева, я никогда не откажусь от поэзии, ни на что другое свое место не променяю. Поэзия есть нечто, всё-таки поднятое над землей, пусть на сантиметр, но поднятое, то есть на этот же сантиметр, но приближенное к небу. И если небо важно, если оно важнее, то и поэт важнее и нужнее. Это понимание поэзии как религиозного служения. Очень высокий, максимально высокий критерий.
Конечно, этот трактат — «Искусство при свете совести» — собственное сочинение Цветаевой, в высшей степени органичное для нее. Но мне вспоминается другое сочинение, приведем важнейшую из него цитату:

«Эта космическая основа искусства, его приобщенность ко вселенской тайне, делает художника выразителем первозданной сущности, которая и подсказывает, и нашептывает ему все то, что он повторяет в своих произведениях. Тайная грамота мира благодаря художнику становится явной. И поэтому, вследствие этого происхождения от самых недр бытия, все великие произведения искусства, кроме своего непосредственного смысла, имеют еще и другое, символическое значение. В своих глубинах недоступные даже для своих творцов, они хранят в себе этот естественный символизм, они развертывают бесконечные перспективы и в земную, и в небесную даль. Понять искусство в этой его многосторонности, истолковать хотя бы некоторые из его священных иероглифов, — вот что составляет одну из высоких задач критика».
Это Юлий Айхенвальд, из теоретического введения к его книге «Силуэты русских писателей», некий эстетический манифест, в свое время, в начале ХХ века, наделавший много шума. След этого текста есть у Цветаевой в ее трактате. Больше скажу: она подписалась бы тут под каждым словом. Литература ориентирована не на мир и даже не на человека, а на космические тайны.

...Поэзия, вообще искусство может быть средством гнозиса, познания. Причем познания, само собой, не научного, а некоего высшего: она дает то, что старые славянофилы и Владимир Соловьев называли цельным знанием: знанием, интуицией целостного бытия, вот этим самым его моделированием в поэтическом опусе, в художественном артефакте. Но, конечно, такие полеты в небесную высь не обходились без головокружения. «Мы Бога у богинь оспариваем И девственницу у богов». Конечно, не обошлось без некоего, так сказать, смешения планов. Цветаева была необузданным человеком, и она в себе эту необузданность ценила. Помните эти вдохновенные слова в «Пушкине и Пугачеве»: нет поэзии без преступления, не преступил — не поэт.

...Цветаева была в каком-то смысле равнодушна к полу, это была для нее некая замещающая метафора. Важным же, важнейшим — было отношение к человеку, тому или другому, мужчине или женщине. Чувства, вызываемые человеком. А пол — это было для нее чем-то вроде разменной монеты. Ну принято у вас так, значит принято. Можно сказать: Цветаева была в высшей степени эротична, но отнюдь не сексуальна. Она людей любила целостно, тотально, всеми силами души. И так же тотально разочаровывалась. [Марина – человек страстей. Отдаваться с головой своему урагану для нее стало необходимостью, воздухом ее жизни. Почти всегда, вернее, всегда, всё стоится на самообмане. Человек выдумывается, и ураган начался. - Эфрон-Волошину] Эти ее циклы влюбленностей — разрывов не совпадали ни с какими сексуальными влечениями или охлаждениями. Вот посмотрите, что она пишет той же Парнок:
Есть женщины. — Их волосы, как шлем,
Их веер пахнет гибельно и тонко.
Им тридцать лет. — Зачем тебе, зачем
Моя душа спартанского ребенка?
Вы ощущаете полную, что ли, пассивность Цветаевой в этом дуэте?

Или другой пример, из знаменитой тройственной переписки Пастернак — Рильке — Цветаева. Вот она пишет Рильке 2 августа 1926 года:
«Райнер, я хочу к тебе, ради себя, той новой, которая может возникнуть лишь с тобой, в тебе. И еще Райнер (…) не сердись, это ж я, я хочу спать с тобою — засыпать и спать. Чудное народное слово, как глубоко, как верно, как недвусмысленно, как точно то, что оно говорит. Просто — спать. И ничего больше. Нет, еще: зарыться головой в твое левое плечо, а руку — на твое правое — и ничего больше. Нет еще: даже в глубочайшем сне знать, что это ты. И еще: слушать, как звучит твое сердце. И — его целовать».

Пусть бросит в меня камень всякий плохо подумавший. Здесь идет речь не о сексе. Это — письмо ребенка к взрослому, Рильке для нее — явно отцовская фигура. Спать в чьем-то присутствии — высшая степень доверия. Это опять же спартанский ребенок — тот, которого использовала София Парнок.

Мне совершенно не интересен разговор о Цветаевой в терминах сексуальных. Еще раз повторю: эрос для Цветаевой — не секс, а предельная энергия общения. Это ведь она сказала: оправдание всякого чувства в его, чувства, максимуме.

Иван Толстой: И «Повести о Сонечке» не хотите коснуться?
Борис Парамонов: Должен сказать, что я эту вещь активно не люблю. Опять же не по причине сексуальных двусмысленностей, а потому, что в этой вещи Цветаева выступает не в своей роли. Роль у нее одна и текст один: всегда и только монолог. А здесь она в группе, в компании, в среде, одна из многих, а не единственная. И у Цветаевой тут появляется некий, что ли, сюсюк. Она вроде Стеньки Разина, связавшегося с бабами. Нас на бабу променял. А еще хуже баб — какие-то женственные мужчины, вроде этого З., которому она же говорит, «Юра, вас любят женщины: а вы хотите, чтоб вас уважали мужчины». Да еще какие-то юные поэты спят в обнимку, а она их матерински укрывает.
Не идет ей сентиментальничать, страшно не идет.

Я хочу сказать, что ее проза столь же тотально, словесно-тотально организована, как и ее стихи. Это вообще вернейший критерий суждения о поэте: посмотрите, как он пишет прозу. Самая плохая проза у Евтушенко и Бальмонта. Умозаключение отсюда к стихам не сложное. Зато какую прозу писал Мандельштам! И Пастернак — до «Доктора Живаго», разумеется.

Текст [Цветаевой] о Брюсове. Той же рукой написано, тем же поэтом, теми же средствами — словесно. Какие она построения извлекает из трех слов: вол, волк и воз! И над ними четвертое — воля.

Важнейший цветаевский урок — отказа, отчуждения, расставания и разрыва. Это ведь она говорила: я все вещи моей жизни полюбила отказом, а не слиянием. [я все вещи своей жизни полюбила и пролюбила прощанием, а не встречей, разрывом, а не слиянием, не на жизнь — а на смерть.// Цветаева, Мой Пушкин]

Радио Свобода - Одна из всех: Марина Цветаева

Thursday, August 27, 2015

Мисофония - ненависть к определенным звукам/ Misophonia, Selective Sound Sensitivity Syndrome

Глава Центра по лечению звона в ушах и повышенной чувствительности слуха Марша Джонсон (Dr. Marsha Johnson, Audiologist) рассказывает о мисофонии — болезни, при которой людей сводят с ума звуки.

17 лет назад в клинику, которую я открыла, чтобы помогать людям избавляться от звона в ушах, пришла девочка-подросток с отцом. Они приехали издалека. Я еще удивилась, что они были в кабриолете с откинутой крышей, хотя на улице была зима. Я осмотрела девочку — слух у нее был идеальный. Тогда я спросила отца: «А в чем проблема?» Он сказал: «Смотрите», — и поднес руку ко рту, будто собирался погрызть ногти. Девочка пулей вылетела из кабинета на улицу и разрыдалась: она физически не могла переносить, когда люди рядом чавкают.

Сначала я подумала, что это очень странный случай. Но вскоре ко мне обратились за помощью еще три пациента. Потом еще десяток. И с тех пор поток не прекращается — за 17 лет больше двух тысяч человек. Болезнь, которой страдают эти люди, называется мисофония [Misophonia, literally "hatred of sound"; Selective Sound Sensitivity Syndrome], то есть ненависть к звукам. Люди, страдающие мисофонией, не переносят тихих аритмичных звуков. Чаще всего тех, которые человек издает ртом — жевание, чавканье, причмокивание, храп. Иногда к ним добавляются визуальные раздражители. Но этим потенциальные раздражители не ограничиваются: взбесить может чужое дыхание, шмыганье, стук пальцем по столу, напев песенки себе под нос, стук по клавиатуре, звук текущей воды, отдаленный лай собаки. У меня была пациентка, которая настолько тяжело переносила шум, который издавал холодильник, что унесла его в гараж. Потом она и мужа попросила перебраться в гараж, потому что он слишком громко дышал, но тот предпочел уйти от нее совсем.

Мисофоники зачастую страдают не только от своей болезни, но и от несерьезного отношения окружающих. Им говорят: «Да повзрослей ты, наконец!», то есть люди эгоцентричны и рассуждают так: «Если звук не раздражает меня, то он и тебя не должен раздражать».

Эта болезнь невидима, поэтому к ней такое отношение. Никто же не станет говорить диабетику: «Я приказываю тебе выработать инсулин. Теперь съешь кусок шоколадного торта, иначе я тебя накажу!» или «В чем дело, почему у тебя диабет? Ты не мог бы избавиться от него?»
Обычный человек не может понять, чтó чувствует мисофоник; за столом он бы просто сказал: «Прожуй сначала, а потом уже говори». Мисофоника же от звуков пережевывания захлестывает даже не волна, а цунами эмоций. Он чувствует, будто стоит на краю обрыва и вот-вот бросится в пропасть. Не все понимают, что обычный поход в кафе для этих людей — настоящий подвиг.

Мисофония приходит в детстве или в период полового созревания. Мои пациенты почти всегда могут с точностью установить, когда у них началась болезнь. Скажем, он лежал в кровати, у брата была простуда, его дыхание было таким хлюпающим и противным, что никак не удавалось уснуть. С тех пор мисофоник не может переносить чье-то тяжелое дыхание.

Болезнь проявляется по-разному. При легкой форме есть несколько звуков, которые мешают больному, но ему достаточно отойти от раздражителя, чтобы вернуться в нормальное состояние. В тяжелых случаях мисофоник просто не в состоянии справиться со своей агрессией. Например, 13-летняя девочка на парковке, не в силах выносить звук голоса матери, попыталась разбить окно в машине, где лежала монтажная лопатка, чтобы заставить мать замолчать.

Надо сказать, что реакции мальчиков и девочек зачастую отличаются. У мальчиков больше агрессии, они взрываются, кричат, дерутся. Девочки же переживают проблему внутри: они терзаются тем, какие они безнадежные, и даже пытаются нанести себе вред. Во взрослом возрасте проблема никуда не девается. Напротив, со временем раздражителей становится все больше.

Часто у людей, живущих с мисофониками, вырабатывается своего рода защитная мисофония. У меня была пациентка, для которой основным раздражителем было жевание жвачки. Однажды в автобусе она даже не успела заметить, как кто-то жевал жвачку, а ее муж уже подскочил к этому человеку: «Закрывайте рот, когда жуете!» Так что мисофония — это немного заразно.
При этом генетическая связь здесь точно присутствует. Ко мне на прием приходили близнецы, которые оба была больны, а еще — отец и дочь. Пациенты часто рассказывают, как у кого-то из семьи были характерные симптомы мисофонии. Например, в День благодарения, пока вся семья ужинала, дядя сидел на веранде и курил, а когда все закончили есть, говорил: «О, что-то я проголодался, можно и поужинать».

Исследований по мисофонии практически нет, поэтому я вам все рассказываю только со своих наблюдений и слов пациентов. Этой болезнью начали интересоваться только в 2011 году, после того как я пообщалась с журналисткой из New York Times, которая, кстати, сама оказалась мисофоником, и это попало в газету.
В прошлом году была создана Ассоциация мисофонов, а этой осенью у нас будет конференция во Флориде.

Из того, что мы знаем об этой болезни, можно заключить, что это не психологическая проблема, а физиологическое нарушение мозга. Шизофрения, обсессивно-компульсивное расстройство личности — это двоюродные братья мисофонии. Чаще всего мисофония приходит сама по себе, но в 17% случаях из тех, что я диагностировала, она сопровождалась обсессивно-компульсивными расстройствами личности. Диагнозы я ставлю, основываясь на примерах из практики и на составленном мною тесте из 21 вопроса. Там я прошу пациента описать свой самый сильный раздражитель, эмоции и прочее.

Лечения у мисофонии нет. Все, что я могу предложить своим пациентам, — облегчить их боль звуковой терапией. Они получают аппарат, который вставляют в уши, и он создает постоянный фоновый шум. Девочка, о которой я рассказывала вначале, не выносила тихих звуков (например, обкусывания ногтей), но спокойно сидела в оглушительно шумной школьной столовой. Мой аппарат передает подобный фоновый гул в уши пациента.

После звуковой терапии я отправляю пациента к психологу. Это как с депрессией — можно лечить ее медикаментами, но сходить к психологу никогда не помешает. 85% людей, обратившихся ко мне, говорят, что им становится значительно лучше, но вылечить болезнь целиком пока не удается.
Я постоянно получаю письма от больных, которые пробуют разные способы лечения. Кто-то обращается к психотропным веществам, кто-то — к противотревожным медикаментам. Есть те, кто пробуют альтернативные способы — мануальных терапевтов, иглоукалывание, массаж, йогу. Мне говорили, что если окружить свой раздражитель любимой музыкой, он перестанет раздражать.
Помогает ли это? Был один человек, который сходил к психологу и сообщил, что у него все как рукой сняло — после одного сеанса. Психолог просто ему сказал: «У тебя нет проблемы, ты все выдумал». Через три года проблема вернулась.

Но мисофоникам нельзя сдаваться; даже если болезнь и не победить полностью, они учатся находить компромисс со своими домочадцами. Каждый по-своему. В одной семье во время ужина телевизор включают на полную громкость и, что важно, в 2-секундную паузу между передачей и рекламой все должны замереть и не жевать. В другой семье, чтобы не травмировать мисофоника, все ходят в ресторан только один раз в год — в День благодарения, правда, не на ужин, а только на десерт. В третьей — женщина спит в берушах, наушниках и с включенным вентилятором, чтобы ей не мешал храп. Я даже знаю одну пару, которая занимается сексом только под громкую музыку и после большого количества вина, чтобы не раздражали звуки поцелуев.

Какая у вас мисофония

Диагностическая шкала, разработанная британским доктором Ги Фитцморисом (Guy Fitzmaurice*):

[*Guy Fitzmaurice, Director of Misophonia UK:

‘Misophonia is a newly-recognised medical condition where the sufferer may develop a hypersensitivity to everyday noises, most commonly other people’s eating and breathing sounds.
‘This can trigger extreme feelings of rage or panic. Sufferers may even imagine doing violence to the maker of the sound.
‘Naturally, this can have a devastating effect on a sufferer’s family or working life.
‘It’s important to remember that everybody experiences misophonia in a different way, but people are often triggered most by those they are closest to.
‘Help is available but sufferers need to seek a referral to a consultant ENT doctor or audiologist who is familiar with the condition. This can be on the NHS.’]

0. Мисофоник идентифицирует звук-раздражитель, но не чувствует дискомфорта.

1. Больной отдает себе отчет в том, что рядом с ним находится раздражающий его человек, но испытывает минимальную тревожность или не испытывает ее вовсе.

2. Известный мисофонику звук-раздражитель вызывает минимальный физический дискомфорт, беспокойство и раздражение. Симптомов паники нет, реакции «бей-или-беги» (состояние, при котором организм мобилизируется для устранения угрозы: повышенное выделение адреналина приводит к кратковременному увеличению мышечной силы, повышению скорости реакции, выносливости и болевого порога. — Esquire) не наблюдается.

3. Больной чувствует возрастающий уровень физического дискомфорта, но не демонстрирует ответной физической реакции. Он также может быть сверхчувствителен к аудиовизуальным стимулам.

4. Мисофоник демонстрирует минимальные ответные реакции — пытается справиться с ситуацией неконфликтными методами: просит человека-раздражителя прекратить издавать соответствующий звук, ненавязчиво прикрывает одно ухо рукой, спокойно отодвигается от источника звука. Симптомов паники нет, реакции «бей или беги» не наблюдается.

5. Больной прибегает к более конфликтным способам разрешения ситуации: закрывает уши, передразнивает человека-раздражителя, демонстрирует другие формы эхолалии [echolaliaнеконтролируемое автоматическое повторение слов или звуков, услышанных в чужой речи], раздражение.

6. Мисофоник испытывает сильный физический дискомфорт. Первые симптомы паники и реакции «бей-или-беги».

7. Больной испытывает сильный физический дискомфорт. Он более склонен прибегать к конфликтным способам разрешения ситуации (чаще, громче). Возможно неконтролируемое сексуальное возбуждение. Мисофоник постоянно возвращается в своем воображении к аудиовизуальным раздражителям, иногда спустя недели, месяцы или даже годы после того, как столкнулся с ними.

8. Больной испытывает сильный физический дискомфорт. Появляются идеи о насилии.

9. Мисофоник в полной мере подвержен панике/ ярости. Только волевым и интеллектуальным усилием он удерживается от применения насилия к человеку-раздражителю.

10. Физическое насилие по отношению к человеку-раздражителю. Насилие также может быть обращено на самого больного (самоповреждение).

отредактировано; источник: Esquire, №99

Tuesday, August 25, 2015

I hope to produce masterpieces. Claude Monet (November 14, 1840 – December 5, 1926)

It is beautiful here [in Etretat, Normandy], my friend; every day I discover even more beautiful things. It is intoxicating me, and I want to paint it all — my head is bursting... I want to fight, scratch it off, start again, because I start to see and understand. I seems to me as if I can see nature and I can catch it all... it is by observation and reflection that I discover how. That is what we are working on, continuously.
Letter to his friend Frédéric Bazille, 1864


There are the most amusing things everywhere. Houses of every colour, hundreds of windmills and enchanting boats, extremely friendly Dutchmen who almost all speak French... I have not had time to visit the museums, I wish to work first of all and I'll treat myself to that later.
Letter to Camille Pissarro, 17 June 1871

[Camille Doncieux (1847 – 5 September 1879) was Monet's first wife; he painted her on her death bed] ...watching her tragic forehead, almost mechanically observing the colors which death was imposing on her rigid face. Blue. Blue, yellows, grey, what do I know?...
How natural to to want to reproduce the last image of her, who was leaving us for ever. But even before the idea came to me to record her beloved features, something in me automatically responded tot the shocks of colours. I just seem to be compelled in an unconsciousness activity, the one I engage in every day, like an animal turning in its mill.
In a letter, September 1879

I am absolutely sickened with and demoralized by this life, I've been leading for so long. When you get to my age, there is nothing more to look forward to. Unhappy we are, unhappy we'll stay. Each day brings its tribulations and each day difficulties arise... So I'm giving up the struggle once and for all, abandoning all hope of success.
...I hear my friends are preparing another exhibition this year [the Impressionists, in Paris, 1880] but I'm ruling out the possibility of participating in it, as I just don't have anything worth showing.
In a letter to George de Bellio, September 1879

I can’t hold out any longer and am in a state of utter despair. After a few days of good weather, it’s raining again and once again I have had to put the studies I started to one side. It’s driving me to distraction and the unfortunate thing is that I take it out on my poor paintings. I destroyed a large picture of flowers which I’d just done along with three or four paintings which I not only scraped down but slashed. This is absurd... Please be kind enough to have some money forwarded to me.
In a letter from Pourville (circa 1882), to his buyer Durand-Ruel

Once settled, I hope to produce masterpieces, because I like the countryside very much.
[About the countryside in Giverny] Letter to Paul Durand-Ruel, 1883

I am weary, having worked without a break all day; how beautiful it is here, to be sure, but how difficult to paint! I can see what I want to do quite clearly but I’m not there yet. It’s so clear and pure in its pink and blues that the slightest misjudged stroke looks like a smudge of dirt...
I have fourteen canvases underway.
In a letter from Cote d’Azure to his second wife Alice Hoschedé (ca. 1886)

Did you know that I went to London to see Whistler and that I spent about twelve days, very impressed by London and also by Whistler, who is a great artist; moreover, he could not have been more charming to me, and has invited me to exhibit at his show.
Letter to Theodore Duret, 13 August 1887

I am distressed, almost discouraged, and fatigued to the point of slightly ill... Never have I been so unlucky with the weather. Never three suitable days in succession, so I have to be always making changes [in his paintings] for everything is growing and turning green. And I have dreamed of painting the Creuse [river in the South of France] just as we saw it...
In short, by dint of changes I am following Nature without being able to grasp her, and then there is that river that shrinks, swells again, green one day, then yellow, sometimes almost dry, and which tomorrow will be a torrent, after the terrible rain that is falling at the moment.
In fact, I am very worried. Write to me; I have a great need of comfort.
In a letter to art critic and friend Gustave Geffroy, 24 April 1889

I was completely ignorant of the poetry of Poe; it is admirable, it is poetry itself, the dream, and how one feels that you have translated its soul! I am no more than a completely illiterate ignoramus, but am not any the less moved by it. I knew only Poe's prose, which I had read and admired very young before I had heard it spoken of, but how the poems complete and express the man he was...
Letter, 15 February 1889

For me, a landscape does not exist in its own right, since its appearance changes at every moment; but the surrounding atmosphere brings it to life — the air and the light which vary continually. For me, it is only the surrounding atmosphere which gives subjects their true value.
Claude Monet (1891)

I tell myself that anyone who says he has finished a canvas is terribly arrogant. Finished means complete, perfect, and I toil away without making any progress, searching, fumbling around, without achieving anything much.
Claude Monet (1893)

Nothing in the whole world is of interest to me but my painting and my flowers.
— his remark, shortly after the death of his second wife Alice in 1911

Color is my day-long obsession, joy and torment. To such an extent indeed that one day, finding myself at the deathbed of a woman who had been and still was very dear to me, I caught myself in the act of focusing on her temples and automatically analyzing the succession of appropriately graded colors which death was imposing on her motionless face.

source: Claude Monet

Sunday, August 23, 2015

Я пытаюсь разгадать загадку русской души/ Loshak, interview, Apr. 2015

Май 2015

В Омск известный журналист, лауреат премии ТЭФИ в номинации «Лучший репортер» Андрей Лошак приезжал на несколько дней в конце апреля, чтобы оценить работы молодых кинематографистов, представленные в конкурсной программе неигрового кино «Движение. Жизнь».

– Андрей Борисович, вы тут недавно написали на своей страничке в Facebook: «Очутившись по чистому недоразумению в жюри документального конкурса омского фестиваля "Движение", активно раздаю интервью местной прессе. Ощущаю себя немного Хлестаковым».

– Хлестаковым я себя ощущаю, поскольку не очень компетентен в документальном кино, а омские СМИ требуют от меня экспертного мнения. Хотя я действительно люблю документальное кино, в последнее время много чего смотрел и очень удивлен вопросами омских СМИ о том, что документальное кино умирает. Я так не считаю. И среди моих знакомых так никто не думает. Даже наоборот – сегодня интерес к документалистике растет. Во всяком случае в Москве.

Документалистика в моем понимании – это фильмы, которые демонстрировались в Омске в рамках фестивальной программы. Это фильм «Ярко и светло» Антона Серегина о том, как несостоявшийся актер пытается создать театр, в котором играют ребята-инвалиды. Фильм снимался четыре года, и мы видим это невероятное погружение режиссера в материал. Документалистика в моем понимании – это некое подвижничество. Это то, что вызывает сильные эмоции.

– Новая искренность?

– Не думаю, что искренность бывает новой или старой. Как мне кажется, этот медийный термин не точен. Искренность – либо есть, либо ее нет. Что касается документалистики – это действительно очень искреннее кино. Популярный документалист и педагог Марина Разбежкина, например, учит, что не должно быть никаких аудиовизуальных эффектов, как в игровом кино, не должно быть музыкального сопровождения, закадрового голоса. Это такая правда жизни, которую подсматривает камера. А чтобы так снять, нужно прожить со своими героями долго – месяцы, а то и годы. Чтобы герои привыкли к автору фильма и перестали замечать камеру.

– Складывается впечатление, что документальное кино – только о маргиналах...

– Нет, не обязательно. Просто это гуманистическая традиция. Мы же этих людей не замечаем, а документалисты нам показывают, что они тоже люди. И порой замечательные люди. С глубокими и искренними душевными переживаниями. И они гораздо лучше тех, кто красиво одеты, хорошо пахнут и ездят на дорогих машинах. У документалистики сейчас только одна проблема – нет выходов на широкую публику. Конечно, нужна государственная программа, нужны специальные кинотеатры, где показывают кино для думающих людей. Такие есть, кстати, во многих странах Запада.

Интернет – интересная площадка, и настоящая документалистика живет сейчас именно в Интернете. Но одного только Интернета недостаточно. Как недостаточно и только телевидения. Настоящий документальный фильм, мне кажется, не может жить без проката в кинотеатрах. Глубина воздействия на зрителя от фильма, показанного на большом экране, совершенно иная.

– Вы сейчас тоже движетесь от журналистики к документальному кино?

– Это естественный процесс в силу того, во что сегодня превратилось телевидение. На таком телевидении мне места нет.
С «Дождем» я и сотрудничал в последнее время, снимая телевизионное кино. Проблема «Дождя» в том, что у него совершенно нет денег, а без денег невозможно снять кино. Еще у меня, к большому сожалению, нет сегодня времени и возможности, как у молодых документалистов из разбежкинской школы, чтобы погрузиться на несколько лет в какую-то историю.

Вот вы упомянули новую искренность. А искренность – это сегодня отдельная ценность. Это то, чего всем нам очень не хватает. Вокруг нас, к сожалению, огромное количество неискренности. И я даже не о пропаганде сейчас говорю, а о коммерческом продюссерском кино, о цензуре рейтинга на телевидении. Все телевидение одержимо одной идеей – заработать.

– Вы сами довольны своим фильмом «Путешествие из Петербурга в Москву: особый путь»?

– Наверное, все нужно было сделать не так, как сделали мы. Нужно было сначала проехать по маршруту без камеры или с какой-нибудь любительской камерой, чтобы выбрать натуру и героев, продумать детали и так далее. Ничего этого мы не сделали, снимали фильм спонтанно, переписывая сценарий и импровизируя на ходу, поскольку у нас был минимальный бюджет, а у рекламного спонсора – свои представления о сроках производства фильма. Тем не менее, я считаю, мы сделали все, что от нас зависело. И я доволен, как получился фильм. Самое любопытное, на мой взгляд, что за эти почти 250 лет мало что изменилось в тех местах, где проезжал Радищев. И эти радищевские вопросы – они практически все остались.
Пьют и воруют... Все это осталось. Россия ходит по кругу, к сожалению. И бьется лбом об одни и те же грабли. Это и есть ее особый путь.

– Накануне пересмотрел ваши интервью пяти-семилетней давности. У меня возникло впечатление, что вы устали и несколько разочарованы. Или я ошибся?

– Нет, я абсолютно не устал, для меня усталость – это самое страшное, что может быть. Журналисту уставать нельзя. Если журналист перестает реагировать на то, что происходит вокруг, он умирает как журналист. На самом деле это у меня такая манера разговора – неэмоциональная. На некоторых я даже произвожу впечатление нудного человека.

Все сделанное мной – это в большей степени журналистика. Хотя в последнее время я занимаюсь уже не чистой журналистикой, а некими поисками новых форм. Тот же телевизионный фильм «Путешествие из Петербурга в Москву: особый путь» мы снимали уже на камеру, которая дает кинематографическое качество. Такие производит компания RED, и в Голливуде их используют для съемок игрового кино. Камера очень тяжелая, и у оператора есть даже специальный помощник, который меняет фокус, зато она дает мягкую, красивую, теплую картинку. И это, как мне кажется тоже важно, поскольку Россия между городами и так-то печальная, а мы хотели снять фильм с любовью.

– Печальная?

– Потому что из этой земли уходит жизнь. И мне Россия все больше и больше начинает напоминать Ангкор-Ват в Камбодже. Там тоже была когда-то цивилизация, строились невероятной красоты храмы, а потом цивилизацию поглотили джунгли. Хотя, если подумать, для природы уход людей – это совсем даже неплохо. Человек не может жить и не гадить природе.

Присутствие человека за сто лет сильно уменьшилось. Куда люди уходят – я не знаю. Может, это последствия общего сокращения населения России, может, последствия урбанизации. Тем не менее дорога между Москвой и Санкт-Петербургом, эта стратегическая, можно сказать, дорога, связывающая два полюса страны, выглядит не очень. Вот на дороге, к примеру, между Нью-Йорком и Вашингтоном – жизнь бурлит. Едешь по ней ночью – вокруг дороги все светится. А когда из Москвы в Санкт-Петербург едешь, то возникает стойкое ощущение, что жизни вокруг нет.

– Хотя жизнь там есть...

– Мало того, и люди там живут замечательные, эмоциональные, открытые. Но этого, конечно, нельзя сказать о чиновниках. Чиновники – это особый паразитирующий подвид русского человека, который в любые времена чувствовал себя хорошо и активно распространялся по территории России. С этими людьми невозможно вести диалог. Они будут говорить много слов, но эти слова ничего не будут значить.

– Для Интернета пока не придумана схема монетизации контента...

– Тем не менее мы смотрим на эту ситуацию с оптимизмом и создаем сейчас новое СМИ на базе одного из благотворительных фондов. Идея такая. Фонд часть аккумулируемых средств пускает на медиапроект, а мы будем создавать на эти деньги интересный контент, повышающий посещаемость сайта, что должно, по идее, увеличить собираемость денег в благотворительный фонд.

– Еще один новостной портал?

– Нет, за новостями мы гоняться не будем, скорее это будет формат журнала. С фокусом не на событиях, а на людях. У нас не будет высокой политики, экономики и всего прочего. И даже Путина у нас не будет. Для меня Путин – это пройденная тема.

– А возможно писать о жизни в России без политики и экономики?

– Почему нет? Есть много тем, о которых сегодня не говорят, и есть множество людей, нуждающихся в помощи. Честно говоря, полное пренебрежение государственных СМИ к жизни в России просто поражает. Глядя в телевизор, сегодняшнюю Россию увидеть невозможно. Ту, которая реально живет на 10 тысяч рублей в месяц.

– Вы в своих интервью всегда всех уверяли в своей аполитичности. Но по вашим высказываниям и текстам этого не скажешь.

– Довольно долго я старался держаться подальше от политики, но полное отстранение от политики в этой стране невозможно, к сожалению. Политика сама вторгается в нашу жизнь. В моем случае из-за политики стало невозможно делать то, что мне нравилось. В рамках цикла авторских программ «Профессия – репортер» я снимал множество социальных историй – а это уже политика. То безработных запретят показывать, то не пустят в эфир мой фильм про разрушение исторического центра Москвы при Юрии Лужкове. В общем, политизируешься поневоле. Да и вообще, пользуясь пренебрежением большинства людей к политике, власть имущие начинают наглеть. Отсутствие давления снизу – необходимое условие для зарождения авторитарной власти.

Либерал сегодня – это уже ругательное слово. Власть сумела представить ситуацию таким образом, что интересы чиновников и лично президента Путина оказались идентичны с интересами Родины. И все, кто против Путина, автоматически стали врагами Родины. И уже никого не интересует, что на самом деле все совершенно не так. Все ровно наоборот.

– Тем не менее уровень доверия россиян к своему президенту сейчас рекордно высокий. Или вы не верите данным соцопросов?

– Нет, я верю этим данным. Путину действительно удалось найти подход к массам. И ключиком к сердцам россиян стала крымская кампания. С точки зрения формирования нового образа Путина, она стала очень успешной. Я разговаривал с простыми людьми, и все искренне поддерживают историю с Крымом. И уже никто не задается вопросом, почему предыдущие почти 15 лет Владимиру Владимировичу было наплевать на то, чей Крым. Я помню, например, разные выступления нацболов в Крыму, поездки мэра Лужкова в Севастополь. А Путин в то время вообще никак не обозначал свою позицию по Крыму. И только в прошлом году он вдруг осознал всю глубину этой исторической несправедливости.

– И на сколько лет, на ваш взгляд, растянется вся эта запутанная история с Крымом, Донбассом и Украиной в целом?

– Не знаю. Не берусь прогнозировать. Судя по тому, сколько людей уже погибло с обеих сторон конфликта, это очень надолго. И возвращение России во времена «холодной войны» – это тоже надолго, похоже.

– Я всегда с большим вниманием читал вашу колонку на общественно-политическом портале Openspace.ru. Почему вы забросили колумнистику?

– К чему я потерял интерес точно, так это к колумнистике. В 2009-2010 годах это было интересно. А потом, в момент политической турбулентности, когда в Москве был пик протестного движения, аналитику о ситуации в стране и о власти стали писать чуть ли не все. Такого рода контента стало много. И многие, кстати сказать, пишут свои колонки очень профессионально. Гораздо более профессионально, чем это делал бы я. Лучше я буду искать какие-то конкретные истории, которые буду потом писать или снимать. Снимать мне интересней, конечно, чем писать.

– Сейчас модная тема, как свалить из России в более благополучные страны. Вам не хотелось никогда уехать?

– А что я там буду делать в этих благополучных странах? Я много где был и точно знаю, что Запад далеко не идеален. К тому же мне там скучно. Я – человек русской культуры, в России все мои мысли и интересы. Жизнь в Россия для меня – это такой квест. Я пытаюсь разгадать загадку русской души.

Отредактированные отрывки; источник

Thursday, August 20, 2015

Останься огнём, теплотою и светом, а я, как могу, помогу тебе в этом/ Boris Slutsky (1919-1986)

— Не определите ли вы, хотя бы приблизительно, вашу главную цель как поэта?
— Выговориться.
Ответ Бориса Слуцкого на вопрос журналиста газеты «Молодёжь Грузии», 08.06.1967 - источник

Я знаю, что «дальше — молчанье»,
поэтому поговорим...

***
Закоренелым холостяком он был до тех пор, пока не появилась Таня, высокая, интересная, с характером.
[...] Много лет спустя мы на студенческие каникулы поехали в Малеевку вчетвером: дети и мы с Эллой. Там в это время жили Слуцкие.
Таня была плоха, от столовой до своей комнаты доходила в два приёма, по дороге сядет на диванчик, вяжет, набирается сил. Лицо пергаментное, глаза темней стали на этом бескровном лице. Но такие же, как прежде, прекрасные пышные волосы, страшно подумать – мёртвые волосы. Её лечили, посылали лечиться в Париж, но и тамошние врачи ничего сделать не смогли: рак лимфатических желез.
А зима стояла снежная, солнечная, мороз небольшой, градусов 10, ели в снегу, иней по утрам на лыжне. Возвращаемся с лыжной прогулки надышавшиеся, стоит у крыльца машина «скорой помощи». Я счищал снег с лыж, вдруг вижу – бежит Боря Слуцкий в расстёгнутой шубе, без шапки, ветерок был, и редкие волосы на его голове, казалось, стоят дыбом. Никогда не забуду, как он метался, совсем потерявшийся, да только никто уже и ничем не мог помочь.
В последовавшие три месяца после смерти Тани он написал книгу стихов, он продолжал говорить с ней, сказал в них то, что, может быть, не сказал ей при жизни.

Небольшая синица была в руках,
небольшая была синица,
небольшая синяя птица.
Улетела, оставив меня в дураках.

Улетела, оставив меня одного
в изумленьи, печали и гневе,
не оставив мне ничего, ничего,
и теперь — с журавлями в небе.

***
Я был кругом виноват, а Таня мне
всё же нежно сказала: — Прости!—
почти в последней точке скитания
по долгому мучающему пути.

Преодолевая страшную связь
больничной койки и бедного тела,
она мучительно приподнялась —
прощенья попросить захотела.

А я ничего не видел кругом —
слеза горела, не перегорала,
поскольку был виноват кругом
и я был жив,
а она умирала.

***
Мужья со своими делами, нервами,
чувством долга, чувством вины
должны умирать первыми, первыми,
вторыми они умирать не должны.


Когда теплилась надежда, что Тане станет лучше:

Каждое утро вставал и радовался,
как ты добра, как ты хороша,
как в небольшом достижимом радиусе
дышит твоя душа.

Ночью по несколько раз прислушивался:
спишь ли, читаешь ли, сносишь ли боль?
Не было в длинной жизни лучшего,
чем эта жалость, страх, любовь.

Чем только мог, с судьбою рассчитывался,
лишь бы не гас язычок огня,
лишь бы ещё оставался и числился,
лился, как прежде, твой свет на меня.

...А поначалу всё было так житейски просто: за полночь он захлопывал за ней дверь и даже не шёл провожать к метро.

<…> Успел ли сказать всё, что хотел и мог? Или только то, что успел? Дальше – пустота. Эта контузия оказалась тяжелей той, фронтовой. Лежал в больницах, дома в пустой квартире. Депрессия. Не написал больше ни строчки.
Ему звонили друзья, хотели прийти.
Он отвечал: «Не к кому приходить».
Избавление от мук настало в феврале 1986 года.
Последняя его просьба: «Умоляю вас, / Христа ради, / с выбросом просящей руки, / раскопайте мои тетради, / расшифруйте дневники».

Раскопал, расшифровал, собрал Юрий Болдырев. Иногда подвижнически собирал по строчке...
Трёхтомник Бориса Слуцкого вышел посмертно.

***

В инвалидность Борис Абрамович, как известно, обрушился с высот, на которые его вознесла любовь. Цикл стихов на случившуюся в феврале 1977 года смерть любимой женщины стал одним из вершинных достижений русской лирики двадцатого столетия, но поэт на этих стихах надорвался, стал стремительно терять работоспособность и здоровье. По свидетельству того же Болдырева, «в два с половиной месяца <после кончины Татьяны Дашковской> он в нескольких толстых тетрадях выговорил всё, что осталось сказать людям, и ушёл в болезнь, в молчание, во тьму — на девять страшно долгих лет». - источник

***
Слуцкий женился поздно, на «девушке с молодыми руками», очень любил её, а когда она заболела и умерла [в 1977 году умерла от рака лимфоузлов], «погрузился в девятилетнюю тьму» и ушёл из жизни.

Но перед тем был написан удивительный «Танин» цикл — стихи 1977 года, посвящённые памяти жены. Сначала ему казалось, что поэзия и на этот раз поможет ему выжить, как когда-то в госпитале после войны, после двух трепанаций черепа.
В стихотворении «Тане», впервые опубликованном в четвёртом номере «Юности» за 1977 год, он пишет: «Ушла. А мне ещё вставать и падать, и вновь вставать. Ещё мне не пора».
Это единственное стихотворение о смерти жены, напечатанное Слуцким.

Иосиф Бродский в статье, посвящённой стихотворению Марины Цветаевой «Новогоднее», писал: «...Оплакивая потерю (любимого существа, национального героя, друга или властителя дум), автор зачастую оплакивает — прямым, косвенным, иногда бессознательным образом — самого себя, ибо трагедийная интонация всегда автобиографична. Иными словами, в любом стихотворении "На смерть" есть элемент автопортрета».

При жизни Тани было написано всего несколько стихотворений. Одно из них:

Вот и проросла судьба чужая
сквозь асфальт моей судьбы,
истребляя и уничтожая
себялюбие моё.

Вот и протолкалась эта травка
и поглядывает робко,
поднимая для затравки
тёмные, густые бровки.
Теми бровками глаза оправлены,
капли доброго огня.
Здравствуй, зайчик солнечный, направленный
кем-то в шутку
на меня.

Вот строчки из первого стихотворения Слуцкого, посвящённого Тане:

Воспитан в духе жадной простоты
с её необходимостью железной
я трачу на съедобное, полезное,
а Таня любит покупать цветы.
...................................................................
Вдруг тень её мелькает на стене.
Вдруг на столе горячий светик вспыхнет.
И что-то засветилося во мне:
цветок, цветок, цветок пришёл ко мне—
на малое великое подвигнет.

В «Танин» цикл входят стихотворения 1977 года:
«Тане»,
«Небольшая синица была в руках...»,
«Я был кругом виноват, а Таня мне...»,
«Человек живёт только раз. Приличия...»,
«То, что было вверено, доверено...»,
«Мужья со своими делами, нервами...»,
«Каждое утро вставал и радовался...»,
«Мне легче представить тебя в огне, чем в земле...»,
«Последний взгляд»,
«Переобучение одиночеству»,
«Мой товарищ сквозь эту потерю прошёл...»,
«Кучка праха, горстка пепла...»
и несколько других.

***
Мне легче представить тебя
в огне,
чем в земле.
Мне легче взвалить на твои некрепкие плечи
летучий и лёгкий,
вскипающий груз огня,
как ты бы сделала для меня.
Мы слишком срослись. Я не откажусь от желания
сжимать, обнимать негасимую светлость пыланья
и пламени
лёгкий, летучий полёт,
чем лёд.
Останься огнём, теплотою и светом,
а я, как могу, помогу тебе в этом.

***
Последний взгляд
Жена умирала и умерла —
в последний раз на меня поглядела,—
и стали надолго мои дела,
до них мне больше не было дела.
В последний раз взглянула она
не на меня, не на всё живое.
Глазами блеснув,
тряхнув головою,
иным была она изумлена.
Я метрах в двух с половиной сидел
какую-то книгу спроста листая,
когда она переходила предел,
тряхнув головой
глазами блистая.

И вдруг,
хорошея на всю болезнь,
на целую жизнь помолодела
и смерти молча сказала: «Не лезь!»
Как равная,
ей в глаза поглядела.

Таня умерла 6 февраля 1977 года в 5 часов 40 минут вечера.
В одной из последних тетрадей Слуцкого читаем:
«Я сидел в коридоре, думая об этой сегодняшней ночи, которой теперь никогда не будет, о том как Таня будет мучиться, о том, что ничего, кроме мучений её не ожидает и сочинял:

Медленно движется полночь.
(Ход) Шаг её мерить не смей.
Самая скорая помощь —
Самая скорая смерть.
Не помедли, не помедли,
Мчась, и звеня, и трубя.
Как это люди посмели
Дурно сказать про тебя.»
- источник

***
Кучка праха, горстка пепла,
всыпанные в черепок.
Все оглохло и ослепло.
Обессилен, изнемог.

Непомерною расплатой
за какой-то малый грех —
свет погасший, мир разъятый,
заносящий душу снег.
1977

***
Страшно сохнет во рту.
Рот как вяленый.
Полнедели — как не житье.
Сбитый с ног,
сшибленный,
сваленный,
получаю свое.

Получаю все, что положено
за свое персональное зло.
Так хотелось, чтоб по-хорошему,
но не вышло.
Нет – нет не прошло.
1977

***
Сократились мои обязанности
не до минимума — до нуля,
до той грозной отметки опасности,
когда больше не держит земля...
1977

***
Вот такое намерение
А намеренье такое:
чуть немного погодя,
никого не беспокоя,
никого не тяготя,
отойти в сторонку смирно,
пот и слезы отереть,
лечь хоть на траву и мирно,
очень тихо помереть.
1977

***
Можно обойтись и без меня.
Но зачем? Секундой в толще дня,
каплей в океане моря
и слезинкою в рыданьи горя
пригодиться я еще могу.
И еще — снежинкою в снегу.

Все мы, имена и анонимы
заменяемые — заменимы?
Да, конечно. Нет, конечно. Да,
безо всякого сомнения.
Тем не менее есть такое мнение,
что и горе – не беда.

Горе — горе, а беда — беда,
и специалисты отмечали,
что печаль равна одной печали,
отличима без труда.

Рыжий, а впоследствии седой,
ныне старый, бывший молодой,
не лишенный совести и чести,
исчерпавший почти весь объем
срока своего, на своем месте
я, когда на месте на своем.

Всякий, кто его займет
по призванью ли, по назначенью,
что-нибудь не так поймет
Стало быть, никто, кроме меня,
не заменит никогда меня.

***
Отбиваюсь от мысли о смерти,
не отстанет теперь до смерти,
до последнего самого дня.
Дó смерти одолеет меня.

То листвой золотой листопада
с ног сшибает она до упада.
То пургой заметет, как зима.
То предстанет открыто сама.

Каждой точкой. Каждой развязкой.
Каждой топью холодной и вязкой,
беспощадная, словно война,
на себя намекает она.

Тем не менее солнечным светом,
на вопросы — не медля — ответом,
круглосуточным тяжким трудом
от нее отбиваюсь. С трудом.

Я ее словно мяч отбиваю.
Вскачь, стремглав, впопыхах забываю.
Отгоню или хоть отложу
и по нормам бессмертья пишу.

Последнее стихотворение:

Читая параллельно много книг,
ко многим я источникам приник,
захлебываясь и не утираясь.
Из многих рек одновременно пью,
алчбу неутолимую мою
всю жизнь насытить тщетно я стараюсь.

Уйду, не дочитав, держа в руке
легчайший томик, но невдалеке
пять-шесть других рассыплю сочинений.
Надеюсь, что последние слова,
которые расслышу я едва,
мне пушкинский нашепчет светлый гений.
22 апреля 1977
- источник

Tuesday, August 18, 2015

шалун Достоевский/ Dostoyevsky on All Fools' Day

Навеяно просмотром телесериала-байопика В. Хотиненко про Федора нашего Михалыча (тоже был не дурак попрактиковать светский троллинг - см.).

1875 год. Мышонок

За время нашего житья в Старой Руссе настроение Федора Михайловича было всегда добродушное и веселое, о чем свидетельствует, например, его шутка надо мной.
Как-то раз под весну 1875 года Федор Михайлович вышел утром из своей спальни чрезвычайно нахмуренный. Я обеспокоилась и спросила его о здоровье.
— Совершенно здоров, — ответил Федор Михайлович, — но случилась досадная история: у меня в постели оказался мышонок. Я проснулся, почувствовав, что что-то пробежало по ноге, откинул одеяло и увидел мышонка. Так было противно! — с брезгливою гримасой говорил Федор Михайлович. — Надо бы поискать в постели! — добавил он.
— Да, непременно же, — ответила я.
Федор Михайлович пошел в столовую пить кофе, а я позвала горничную и кухарку, и общими силами принялись осматривать постель: сняли одеяло, простыни, подушки, сменили белье и, ничего не найдя, стали отодвигать столы и этажерки от стен, чтобы найти мышиную норку.
Заслышав поднятую нами возню, Федор Михайлович сначала окликнул меня, но так как я не отозвалась, то послал за мной кого-то из детей. Я ответила, что приду, как только окончу уборку комнаты. Тогда Федор Михайлович уже настоятельно велел просить меня в столовую. Я тотчас пришла.
— Ну, что, нашли мышонка? — по-прежнему брезгливо спросил меня Федор Михайлович.
— Где его найдешь, убежал. Но страннее всего, что в спальне не оказалось никакой лазейки, очевидно, забежал из передней.
— Первое апреля, Анечка, первое апреля! — ответил мне Федор Михайлович, и милая, веселая улыбка разлилась по его доброму лицу. Оказалось, что муж вспомнил, что первого апреля принято обманывать, и захотел надо мной подшутить, а я как раз и поверила, совершенно забыв, какое у нас было число. Конечно, смеху было много, мы принялись «первым апрелем» обманывать друг друга, в чем деятельное участие приняли и наши «детишки», как обычно называл их мой муж.

А. Г. Достоевская. Воспоминания

Tuesday, August 11, 2015

«наш разведчик, а ихний — шпион»/ Lyudmila Petranovskaya about nationalism

Вместо эпиграфа:
– Всё путем. Повыгоняли всю сволоту: чернозадых, черномордых, черноглазых, чернозубых, черноногих, черногрудых – все, вздохнули! Эх, едренть, какая ширь образовалась, просторы, воздух, едренть, свежий...
М. Жванецкий – Перекличка (том 3, 80-е)

Людмила Петрановская, семейный психолог:

Родилась и выросла я в городе Ташкенте, столице Узбекистана. До 22 лет там жила, универ закончила. И как теперь понимаю, вела себя неуважительно по отношению к коренному населению.
Судите сами.
Ни моя семья, ни я не соблаговолили выучить узбекский язык, не считая пары десятков бытовых фраз. Все мои родственники работали — не зная языка!
Я, стыдно признаться, регулярно демонстрировала неуважение к местным нравам и обычаям, разгуливая по улицам а) в короткой юбке с голыми ногами, б) в обнимку с молодыми людьми. И даже целовалась иногда прямо на улице, как дикарка.
А какое выражение лица у меня порой бывало, когда в автобусе рядом оказывалась коса какой-нибудь узбечки, сильно пахнущая прогоркшим кислым молоком (считалось, что это укрепляет волосы). Боюсь, на моем лице отражалось непочтение к традициям коренных жителей этих мест.
Кстати, в автобусе деваться было некуда от нас, светложопых. Просто каждый второй. И все смотрят так самоуверенно, нагло, как будто хозяева здесь.
Да что автобусы — возьмите школы. Просто сплошь понаехавшие, не знающие двух слов по-узбекски.
А чего туда понаехали? Да кто чего. Кто от голода спасался, кто от войны. Потом оседали. Кто по работе, кто учился и остался. Человек ищет где лучше, известное дело.

Потом я вышла замуж и оттуда уехала. А очень не хотела уезжать. Там была моя родина, я там любила все, сам воздух, само небо, белую пыльную землю, и Бричмула для меня была не экзотика, а вот как примерно Серебряный бор. И до сих пор у меня сердце замирает от чинар, а не от березок. Импритинг, его на козе не объедешь. [Запечатле́ние или импри́нтинг (от англ. imprint — оставлять след, запечатлевать, отмечать) — в этологии и психологии специфическая форма обучения; закрепление в памяти признаков объектов при формировании или коррекции врождённых поведенческих актов. Наиболее изученная и показательная форма запечатления — «реакция следования» зрелорождающихся птенцов или детёнышей млекопитающих за родителями и друг за другом.]
А потом все оттуда уехали. Чемодан, вокзал, Россия. Или Израиль. Или Штаты.
Теперь там Узбекистан для узбеков. Наверное, стало всем счастье.
отрывки, источник (январь 2011)

**
Я прошу прощения у тех, кто вне контекста и поэтому ничего толком не понял, особенно кто давно живет за рубежом или как-то не имеет в круге общения шовинистки настроенных граждан. Для них объясняю, что [вышецитированный] текст был составлен из буквально почти повторенных фраз, которыми описывалось засилье «понаехавших». Только вместо Москвы был Ташкент, вместо мечетей — храмы, вместо лезгинки — «а бояре», ну и окраску жопы пришлось тоже заменить.

Это не был текст про историю и геополитику, про российскую империю, про судьбы народов и все такое. Это был психологический тест текст про бревно и соломинку в разных глазах, про рожу и про зеркало, и про «наш разведчик, а ихний — шпион». И только.

Тех, кто встревожился, что я умираю от чувства вины, тоже хочу успокоить: не умираю. Не чувствую никакой вины своей семьи и себя лично перед страной, которая на век почти стала нашей родиной, где похоронены мои предки, где еще моя прабабушка принимала роды и спасала молодых узбекских девочек от родильной горячки, а мой прадедушка железную дорогу в порядке содержал. Они получили там приют, а взамен отдавали свой труд. Тот труд, который был востребован там и тогда.
И никакой связи между знанием языка и уважением к стране я не обнаруживаю. Никто не учит язык из уважения, что за националистическая чушь. Надо для работы или учебы — учат. Не надо — не учат. Ну, кроме любителей данной культуры, для которых это кайф такой.

Для меня мое уважение и любовь к этой стране были в том, что я боролась против хлопкового рабства, которое ее истощало и унижало. Довольно эффективно, кстати, боролась, при этом огребая кучу шишек вплоть до уголовных дел. Именно после нашей кампании студентам университета впервые за много десятилетий дали возможность выбирать и ехать на хлопок по желанию. Поскольку университет бурлил, толпы собирались вокруг написанных мной — на русском — листовок, и власти испугались, что вот-вот будет просто массовый протест. Чтобы это понять, надо знать, что значили для людей эти принудительные выезды на хлопок, каким это было насилием и унижением. Может быть, как-нибудь напишу.

Почитав всё, вот о чем думаю. Столько страсти в этих ритуальных повторениях «это наша земля», «мы здесь хозяева», «мы не позволим здесь свои порядки наводить». Очень много страсти. Подозрительно много страсти.
Потому что, боюсь, есть правда, которую очень не хочется осознавать. Это не наша земля. Мы здесь давно не хозяева. И порядки здесь тоже давно не наши. Мы живем в оккупированной стране, и оккупация не становится менее жесткой и наглой от того, что у захватчиков фамилии на «-ин» или на «-ов».
Да, «понаехавшие» — классная кандидатура для исполнения роли «тех, из-за кого все». Еще американцы неплохо справляются, ну, которые «тупыыыые». Но в последнее время хуже, как без Буша остались. Еще раньше была, кажется, Антанта, но это уж совсем давно.

«Те, из-за кого все» — вообще чудесное изобретение человеческой психики. Умным словом «проекция» называется.
[Проекция в психологии, восприятие собственных психических процессов как свойств внешнего объекта в результате бессознательного перенесения на него своих внутренних импульсов и чувств. П. играет большую роль в процессе формирования психики в раннем детском возрасте, когда отсутствует чёткая дифференциация между «Я» и внешним миром, и лежит в основе архаичных, антропоморфных представлений о мире, характеризующих ранние стадии развития человеческого сознания (см. Анимизм, Антропоморфизм). С патологическими формами П. связано возникновение ряда психических заболеваний (паранойя, фобия, мания), когда резко искажается восприятие внешнего мира при сохранении иллюзии контроля над собственным поведением.]

Оно так облегчает жизнь. Волшебный ковер, под который так здорово заметается мусор. Прекрасный ящик, в который легко умещаются все проблемы и удобно там упаковываются. Сразу понятно все как! Все ж из-за них, поганых. И они ведь всегда тоже не святые, рыльце-то в пушку, а то б на роль не взяли. А давайте подробнее этот вопрос рассмотрим: вот случаи, вот цифры, вот сплетни, вот меткий ярлык. «А вы слышали? А вы вот это видели? А вы что, не знали? Какой ужас!» Хорошо! Вечерок скоротали приятственно, а там и жизнь.
Тем временем страну высасывают упыри у нас на глазах, уже не только настоящее ее, но и будущее, но мы-то чего? Мы ничего. Это все из-за них (чучмеков, пиндосов, нужное подчеркнуть). На крайняк им наваляем, на душе и полегчает. Разбираться-то с подлинной проблемой страшно, трудно и навыка нет.
отрывки, источник

Wednesday, August 05, 2015

12 Tips for Living a Longer Life

Dan Buettner is an internationally recognized researcher, explorer, New York Times best-selling author, and National Geographic Fellow. He founded Blue Zones®, a company that puts the world’s best practices in longevity and well-being to work in people’s lives. - source

Longevity Expert Dan Buettner's advice for living a longer life:

1. Drink coffee. “It’s one of the biggest sources of antioxidants in the American diet.”

2. Skip the juicing. “The glycemic index on that is as bad as Coke. For eight ounces, there’s 14 grams of sugar. People get suckered into thinking, ‘Oh, I’m drinking this juice.’ Skip the juicing. Eat the fruit. Or eat the vegetable.”

3. You should also skip the protein shake.

4. Go for long walks.

5. It’s O.K. to drink red wine. “A glass of wine is better than a glass of water with a Mediterranean meal.”

6. High-impact exercise winds up doing as much harm as good. “You can’t be pounding your joints with marathons and pumping iron. You’ll never see me doing CrossFit.” Instead stick to activities like biking, yoga and, yes, walking.

7. Cook mostly vegetarian meals that are heavy on fruits, vegetables, beans, nuts, 100 percent whole-grain bread, oatmeal and avocados.

8. Hold the butter. “My view is that butter, lard and other animal fats are a bit like radiation: a dollop a couple of times a week probably isn’t going to hurt you, but we don’t know the safe level.” Use olive oil instead.

9. Eat meat and fish only sparingly.

10. Try to stay away from cow’s milk. Use soy milk instead.

11. There’s no need to avoid carbs if you add freshly baked loaves of bread to a meal. “A true sourdough bread will actually lower the glycemic load of a meal. But it has to be a real sourdough bread.”

12. Eat in good company. It’s not just about what you eat, but how you eat, and how much you and your friends enjoy a meal together: “The secret sauce is the right mix of friends.”

source

Saturday, July 25, 2015

Мария Степанова о том, чем был Владимир Высоцкий/ Stepanova about Vysotsky

24 июня 2015 года

Он умер летом: мы с родителями путешествовали по каким-то северным озерам, костер дымил, приемник трещал, комары тянули свое, над водой стоял чад непонятного горя, и по БиБиСи BBC Окуджава пел:

О Володе Высоцком я песню придумать хотел,
Но дрожала рука, и мотив со стихом не сходился,
Белый аист московский на белое небо взлетел...

Только что я поняла, что все эти тридцать пять лет слушала, а то и подмурлыкивала, «аист» — а слышала и даже видела «ангел»: белый ангел московский, черный ангел московский, взлетел, как у Лермонтова, и на черную землю спустился. Так Высоцкий у меня в уме стал и остался ангелом, а его смерть — событием из какого-то важного космологического ряда: то ли вознесением, то ли нисхождением во ад, не смертью, а торжественным и необратимым послесмертием, о котором вот уже и поют голоса, делая случившееся видимым и всеобщим.

Позже, у смертного ложа СССР, когда делили общее наследство, советское и антисоветское, официальное и неподцензурное, на Высоцкого никто особо не претендовал, он со всем своим звуковым и буквенным объемом как бы провалился сквозь пальцы. У него, по сути, нет литературного послесмертия: его нет ни там, где Слуцкий и Самойлов, ни там, где Сатуновский и Вс. Некрасов. Он находится на нейтральной полосе, ничьей земле, на которую, кажется, редко заходят практикующие литераторы, охотно сдавшие его на руки поп-культуре. Его место ничье, его территория нейтральная — и все это очень напоминает его способ жить: проходя сквозь стены, игнорируя советскую реальность.

Высоцкий-миф — не поэт, не актер, не общественный деятель, по крайней мере не та разменная монета этих понятий, что была в ходу тогда или сейчас. Его биография полностью умещается на территории частного, не высовываясь и краешком: и письма в ЦК с просьбой разрешить работать, и вольное перемещение поверх государственных границ, и публикация в «Метрополе» не окрашены в тона поступка, лишены всякой декларативности. Это не «эмиграция», «противостояние системе», «андеграунд» — здесь нужен какой-то иной словарь. Его судьба — это единичный случай, пример, несводимый к правилу, но на глазах выросший до низких северных небес. В этой невольной исключительности есть, как подумаешь, нечто утешительное — возвращающее жизни ее натуральный объем и нелинейность, отменяющее прямое деление на хорошо/плохо. Все, происходившее с Высоцким при жизни, скроено по каким-то особым лекалам и ненавязчиво настаивает на собственной штучности: ни в святцы, ни в страшилки этот сюжет не годится. Он, чего уж там, выглядит довольно уныло в формате классической биографии с цитатами из писем и мосфильмовскими разборками, но сразу набирает крупность, будучи рассказанным в логике волшебной сказки: не гулял с кистенем, зато поймал жар-птицу, царь-девицу, белый мерседес, поехал в Париж, полетел в космос, спел всю правду, разбился на лету. Масштаб легенды, соотносимый разве что с гагаринской, имеет особый — русский, если угодно, — акцент: герою этой сказки отродясь не надо ничего доказывать, отрабатывать, совершать; достаточно просто быть. Ему положено привлечь к себе любовь пространства, ничего особенного для этого не делая.

Истории такого рода проходят обычно по ведомству мифологии; советские семидесятые обеспечивают фигуре Высоцкого особый фон. То, что становление этой биографии происходит не в конфликте с системой, не в коллаборации с нею, а в малолюдной вип-зоне — на территории чистого игнорирования, мешает ей стать предметом для широких выводов и работы над ошибками. Высоцкий — своего рода сноска к основному тексту эпохи; что-то вроде яркого анекдота, рассказанного на ходу. Странным образом эта посмертная неприкаянность не мешает ему оставаться невымываемой частью повседневности, присутствовать на заднем плане большого постсоветского нарратива — тем лучшим другом, который не дожил до победы, тем, кому посвящается первый тост. Эта посмертная функция, сделавшая Высоцкого чем-то вроде всеобщего родственника, мужского божества (культ которого разом сложился из песен и ролей, как пазл или слово «вечность»), тем интересней, что божество это не всегда на стороне прямого добра, социальной гигиены и вымытых рук.

Потому что протестантскими добродетелями тут не пахнет; Высоцкий мифа — не герой труда, каким он, видимо, был, а представитель странноватого русского леса, Пугачев из таганского спектакля, цветаевский Вожатый, чернобородый мужик в заячьем тулупчике. За его спиной не десять заповедей, а понятия — деревенский, солдатский, тюремный, земляной кодекс, который ушел далеко в сторону от кодекса уголовного. По понятиям, в их силовых координатах, выстроен этический императив, которому повинуются, умирая, герои Высоцкого.

И выше всего в этой замкнутой и совершенно прозрачной системе ценится способность к несистемности: воля к трансгрессии, умение перевернуть страницу и расписаться на другой стороне. Не справедливость, а точность (и милость, часто сводящаяся к простой прихоти) управляют сюжетостроением; каждая рассказанная история — и судьба автора здесь не исключение — набирает инерцию, лишь катясь вниз по наклонной. То, что здесь завораживает, — высокие скорости: сверхпроводимость, дающая иллюзию независимости от законов физики и общежития.

Это ни на что не похожий, твердый, как лестничные перила, голос человека, на которого можно положиться; мужской голос старшего брата, хозяина, отца — our master's voice. Эта способность внушать уверенность и обещать защиту спустя тридцать пять лет после физической смерти того, кто поет, пожалуй, может стать источником тревоги. Голос Высоцкого — предельное воплощение чистой, нерассуждающей силы; на языке этой силы он говорит со страной, и стране такое нравится.

...обещания, данные голосом, не сбываются; каждая из песен Высоцкого исходит в прямом смысле de profundis, из точки предельной уязвимости, из обреченности, убитости, потерянности.
И черной точкой на белый лист легла та ночка на мою жизнь, а меня в товарный и на восток, выходит, и я напоследок спел «мир вашему дому!», Валюха крикнул «берегись», но было поздно, придешь домой — тут ты сидишь.
За лицевой стороной (где работают языковые машины, где все звенит, пощелкивая на рифмах, где смешно и лихо закручено) маячит изнанка, на которой видны имена бесконечного мартиролога, перечень одинаковых неудач, одновременное бормотание обыкновенных историй.

Если прослушать подряд, с начала до конца, все записи Высоцкого, от самых ранних, видно, как его поэтика возникает буквально из бессознательного, из тьмы фольклора, из попыток мимикрии под всеобщее, где лучшее достоинство текста — его способность восприниматься как ничей, «народный». Это свойство — бескомпромиссный, нерассуждающий демократизм, отказ делать выбор между «Таганкой» и «Большим Каретным», своим и чужим, персональным и имперсональным — то, что дает корпусу текстов Высоцкого такой размах. Странным образом, здесь исподволь реализовался советский проект, осуществилась мечта о праве голоса: о неизбирательной, равной для всех возможности быть услышанным, замеченным, принятым во внимание.

...У Высоцкого другая задача: он описывает/имперсонирует другую, оптовую эпоху, когда штучность стирается перед типовым, а будущее вызывает законное недоверие.

Отсутствие разницы между одушевленным и неодушевленным здесь принципиально, потому что все эти монологи не знают износа — длятся и длятся, не кончаются никогда, как никогда не кончается для Высоцкого последняя война. Она единственная константа его мира, о которой даже не надо напоминать, настолько явно и настойчиво она присутствует даже в тех текстах, где о ней ни слова. Это, конечно, в природе поздней советской культуры, где к военному опыту обращаются как к единственно реальному, воспроизводят, как священный текст.
В универсуме Высоцкого смерти нет: она длится бесконечно, и его главная строчка «Наши мертвые нас не оставят в беде» раздвигается еще шире, как поймешь, что речь идет о посмертии.

Мир, где все совмещено на одной плоскости, где умирают и не могут умереть, где лукоморье накладывается на интерьер хрущевки,— точное описание реальности, не знающей ни небытия, ни воскресенья. Больше всего его устройство похоже на голливудский фильм, где герой знает о жизни все, кроме того, что он сам давно покойник. Песни Высоцкого — чистой воды документалистика, советская «Божественная комедия», главное свойство которой — сочетание точности и слепоты в одном рассказчике. Место, описываемое здесь, не похоже ни на одно другое, и уж совсем ни на что не похож тот, кто говорит. Описать это можно, наверное, так: если бы Вергилий ходил по аду один, сам себя спрашивал, сам себе отвечал, но не знал, ни что это страна мертвых, ни что сам он здесь прописан, ни что адом дело не кончается. Ад, не ведающий, что он такое, не знающий рая и чистилища, плоский, не имеющий рельефа ад, бесшовно переходящий в себя же:

Чур меня самого! Наважденье, знакомое что-то,—
Неродящий пустырь и сплошное ничто — беспредел,
И среди ничего возвышались литые ворота,
И этап-богатырь — тысяч пять — на коленках сидел.

В страшном стихотворении про этап и райские яблоки спастись из рая-зоны можно только погибая еще и еще раз: смерть оказывается эквивалентом государственной границы, способом перехода, но никогда — подлинным выходом: кругом пятьсот, ищу я выход из ворот, но нет его, есть только вход, и то не тот. Ад Высоцкого — место без КПП, исход здесь не предусмотрен. Есть лишь его заменители, способы вечность проводить — и они те же, что в аду Дантовом, это бесконечные рассказы о себе и бесцельное движение. Песня, где ангелы поют такими злыми голосами и кони вечно мчатся по воздуху над обрывом, как Паоло и Франческа во втором круге, как цветаевские Маруся с Молодцем, летящие в огнь-синь,— лишь одна из множества текстов о движении, не знающем ни цели, ни срока, только плоскую среднерусскую бесконечность.

В конце семидесятых Высоцкий писал Михаилу Шемякину:
«Я, Миша, много суечусь не по творчеству, к сожалению, а по всяким бытовым делам, своим и чужим. Поэтому бывают у меня совсем уж мрачные минуты и настроения, пишу мало, играю в кино без особого интереса; видно, уже надоело прикидываться, а самовыражаться могу только в стихах, песнях и вообще писании, да на это — самое главное — и времени как раз не хватает. Только во сне вижу часто, что сижу за столом, и лист передо мной, и все складно выходит — в рифму, зло, отчаянно и смешно».

«В рифму» как свидетельство складности, творческой удачи — здесь есть особого рода робость, это слова человека не-текстового, вовеки удивленного: надо же, рифмуется! Это странно контрастирует с головокружительными рифмами Высоцкого, с ощущением органической, почти животной, ладности, исходящей от каждого его стиха. Казалось бы, это не должно вызывать никаких сомнений, как не сомневается мастер в своем наборе умных инструментов. Но самоощущение Высоцкого предельно далеко от идеи литературного профессионализма: как бы сам он ни тяготился этим, его текст, как и его жизнь, существует вне литературы, против ее коллективной шерсти — не совпадает с нашими ожиданиями, зависает и длится, дышит где хочет.

Равнодушие поэтов и поэзии к стихам Высоцкого не так уж удивительно. То, как Высоцкий настаивал на себе-поэте, только мешает понять, в чем дело, так же как его невероятный версификационный дар, сравнимый по степени уступчивости речи разве что с цветаевским. Километры песен, написанные им, имеют не двойную, а тройную природу: по замыслу и охвату это не стихи, а проза, ее задачи и ее способ иметь дело с реальностью; не Галич и Окуджава, а Шаламов и Даниил Андреев. Получилось что-то вроде «Розы Мира», написанной против собственной воли, вне визионерского жара — и поэтому с большей точностью и безысходностью, безо всяких небесных кремлей — и погруженной в реальность шаламовских рассказов. Полный корпус песен Высоцкого замещает собой эпос второй половины ХХ века, его окопы Сталинграда и красные колеса, и заезжает далеко в нашу сегодняшнюю повседневность. Для понимания гибридной архаики, накрывающей нас сегодня, важнее текста, кажется, нет.

Отрывки; источник: На послесмертие поэта

Thursday, July 23, 2015

Гончаров и его Мимишка/ Goncharov and his beloved dog

Иван Гончаров (1812-1891)
• Единственный из русских классиков совершил кругосветное путешествие.
• Написал три романа на «О».
• Служил цензором, допускал к печати сочинения Лермонтова, Некрасова, Островского, Тургенева.
• Страдал от геморроя и упоминал эту болезнь в «Обыкновенной истории» и «Обрыве».
• Был уверен, что Тургенев ворует у него сюжеты.
• Обожал собаку Мимишку и очень горевал, когда она умерла.
• Писал в газету «Голос» анонимные статьи о бездомных собаках.
В «Голосе» Краевского и еще кое-где Г. напечатал значительное количество фельетонов, не подписанных полным именем и не включенных им в собрание сочинений; здесь он выступал газетным публицистом на мелкие злобы дня: о бродячих собаках, о пьяных на улицах, о развлечениях в летних садах Петербурга, о городск. неблагоустройстве и т. д. (источник)

• В конце жизни сделал наследницей дочь своей экономки.
После смерти слуги Гончарова в 1878 году его заменила в качестве экономки вдова, оставшаяся с тремя малолетними детьми: Александрой, Еленой и Василием, к которым Гончаров привязался, полюбил и всем дал хорошее воспитание и образование. Старшую девочку он поместил в консерваторию и сделал впоследствии всех троих наследниками своего состояния. (источник)

*
Вспышки болезненного возбуждения сменялись периодами апатии, упадка сил, скуки, хандры, ипохондрии, мизантропии. Такие периоды постоянно удлинялись и делались его постоянным настроением, которое он называл тогда «старческим равнодушием», которое, однако, часто переходило в тоску, «в нервную хандру», изредка перемежавшуюся временною бодростью, подъемом его как физических, так и духовных сил, сопровождавшемся усиленным творчеством в области литературы.

М. М. Стасюлевич 5/17 июня 1871 г. писал Толстому из Киссингена:
«Иван Александрович страшно развернулся, и доказательством того может служить то, что подбивает нас ехать в половине июля на французский берег в Булонь. Впрочем, по временам на него находит негодование на весь человеческий род и тоска по Мимишке».
[Шутка над привязанностью Гончарова к своей собачке, которую он действительно любил и смерть которой оплакал (Примеч. Суперанского). — Стасюлевич. Т. II. С. 352]

В периоды хандры он, однако, мог заниматься служебным делом, но не литературной работой.
Периоды такой хандры начались у него не позднее среднего возраста. Так в 1852 г. «хандра погнала его в кругосветное плавание». Уже тогда жизнь, как праздное отражение мелких, надоевших явлений, его удручала. От этой «пустоты жизни», «сумерек», «вечных будней», — от «надоевших до крайности лиц, занятий, стен», — от всего этого «однообразия» уехал он «в новые, чудесные миры», чтобы забыть самую «физиономию петербургского общества».
Но путешествие только временно освободило его от этой хандры.
источник

*
Петр Дмитриевич Боборыкин:
Через несколько дней, на вечернем чае <…>, он очень долго рассказывал нам о своей собачке, оставленной им в Петербурге, и в этой исключительной заботе о ней видна была уже складка старого холостяка, привыкшего уходить в свою домашнюю обстановку.

Иван Александрович Гончаров. Из письма А. А. Кирмаловой. Петербург, 5 (17) февраля 1863 года:
Мимишка здравствует и каждый день гуляет со мной по саду, а когда не возьму, то воет на всю квартиру. <…> Я ей купил золотой с бархатом ошейник.

Иван Александрович Гончаров. Из письма В. М. Кирмалову. Петербург, 26 апреля (8 мая) 1863 года:
Если Мимишка сильно захворает, я думаю, в тот день и газета не выйдет («Северная почта», редактором которой был в это время Гончаров. – Сост.), а если бы она околела, я все продам и уеду за границу.

Ростислав Иванович Сементковский (1846–1918):
Гончаров приводил к Льховским неизменно свою собачку. Это был не то мохнатый пинчер, не то шпиц (я плохо тогда различал породы собак), во всяком случае, собака небольшая, мохнатая, чистенькая, с умными глазами. Она ни на шаг не отходила от своего хозяина, стояла около него, когда он стоял, ложилась, когда он садился, свертывалась калачиком, когда он вел продолжительную беседу; в кабинете у Льховского, когда дверь открывалась, я видел ее всегда мирно спавшую у ног своего хозяина, в гостиной она всегда была начеку, хотя признаков какого-нибудь беспокойства никогда не проявляла.

<…> – Давно опоздал, Елизавета Тимофеевна, – ответил он.
– Мне, как женщине, виднее, – возразила Льховская, – но терять времени не следует.
По лицу Гончарова пробежала такая густая тень, что Елизавета Тимофеевна была озадачена – я это ясно видел, – а мне стало как-то жутко. Тень быстро сменилась печальною улыбкою, и Гончаров сказал, указывая на свою собачку:
– Вот верный друг! Он не изменит… не обидит.
И, словно устыдясь чего-то, он быстрее обыкновенного поклонился Елизавете Тимофеевне и исчез вместе с своей собачкой за дверью кабинета.

*
И.Р. Кузнецов. Иван Александрович Гончаров (1812-1891):

П. Третьяков пожелал приобрести для своей галереи портрет писателя. Крамской согласился его написать. Но как-то все поначалу не складывалось. В принципе Крамской с Гончаровым договорился о том, чтобы последний позировал для портрета. Однако Гончаров должен был ехать заграницу. Когда же он вернулся, то в дальние края понадобилось отбыть Крамскому. Потом Гончаров попросил отложить работу над своим портретом до весны из-за расстроенного здоровья.

И наконец, в марте 1870, то есть спустя почти год после начала переговоров о написании портрета, Гончаров напрочь отказался позировать. Расстроенный Крамской сообщил Третьякову: «Я сделал с своей стороны все, чтобы исполнить ваш заказ, но не в моей власти было заставить сидеть Ивана Александровича». Тем, возможно, все и кончилось бы, не приди в голову Крамскому одна идея.

Дело в том, что у Гончарова была собака по имени Мимишка. Не собака даже — собачка. Любил ее Иван Александрович чрезвычайно. И старался не разлучаться с Мимишкой — даже в гости ее брал с собою.

Именно Мимишке мы должны быть благодарны зато, что и сейчас в Третьяковской галepee можем видеть замечательный портрет Гончарова кисти Крамского. Художник, отчаявшись добиться согласия писателя позировать, нарисовал небольшой акварельный портрет Мимишки и преподнес его Ивану Александровичу. Растроганный писатель поместил портрет своей любимицы в рабочем кабинете и, конечно же, уже более не смог отказывать Крамскому. Спустя несколько лет он даже позировал Крамскому еще раз. И когда Крамской решил писать портрет уже больного Некрасова, то именно к Гончарову обратился за тем, чтобы тот уговорил Некрасова позировать.

Оказывается, в истории литературы и искусства немалую роль может сыграть и столь вроде бы незначительное существо, как маленькая собачка.
И. А. Гончаров. Портрет работы И. Н. Крамского. 1874 г. Третьяковская галерея

*
М. В. Кирмалов «Воспоминания об И. А. Гончарове»:
Иван Александрович был оживлен, ласков и шутлив с детьми. Усадив нас и Мимишку вместе на диване, он стал вызывать всех по очереди и вручать подарки. Первая была вызвана Мимишка, получившая сахарницу, и тут же, стоя на задних лапках, съела из рук Ивана Александровича кусочек сахару.