Tuesday, October 16, 2018

с высоченных крон тихо сыплются листья – вот откуда шум моросящего дождя!/ endless Indian summer

Лес, точно терем расписной,
Лиловый, золотой, багряный,
Веселой, пестрою стеной
Стоит над светлою поляной.
Березы желтою резьбой
Блестят в лазури голубой,
Как вышки, елочки темнеют,
А между кленами синеют
То там, то здесь в листве сквозной
Просветы в небо, что оконца.
...
Сегодня на пустой поляне,
Среди широкого двора,
Воздушной паутины ткани
Блестят, как сеть из серебра.
Сегодня целый день играет
В дворе последний мотылек
И, точно белый лепесток,
На паутине замирает,
Пригретый солнечным теплом;
Сегодня так светло кругом,
Такое мертвое молчанье
В лесу и в синей вышине,
Что можно в этой тишине
Расслышать листика шуршанье.

...
Последние мгновенья счастья!
Уж знает Осень, что такой
Глубокий и немой покой —
Предвестник долгого ненастья.

Иван Бунин, 1900

...Причина тихого счастья – прогулка безлюдным осенним парком.

Кажется, совсем безвертено – но с высоченных крон постоянно тихо сыплются листья – вот откуда шум моросящего дождя!

Запахи! Грибной, прелой опавшей листвы, прихватываемой по ночам заморозками земли....
Хромоножка-кузнечик – без одной задней ноги; еле ползает, ночами уже холод... То же – жуки-солдатики...
Идеальный отдых – уединение, природа, дышать.

* * *
Сверчок чуть слышен.
Становятся все холодней
Осенние ночи.
Чудится, голос его
Уходит все дальше, дальше...

*
Кленовые листья становятся всё ярче
Всему есть предел.
Разве может еще сгуститься
Этих листьев цвет?

*
Ужели рукава
Лишь оттого окроплены росою,
Что слушаю цикад?
Какая странность! Это я,
Я сам тоскую отчего-то...
Кто скажет, отчего?
Но по неведомой причине
Осеннею порой
Невольно каждый затомится
Какой-то странною печалью.
В памяти перебираю
Все оттенки осенней листвы,
Все перемены цвета...

Сайгё (настоящее имя — Сато Норикиё; 1118-1190) 
Горная хижина: Времена года: Осень

Saturday, October 06, 2018

Джадав «Молай» Пайенг и его лес/ "I see God in nature" - Jadav Payeng, The Forest Man of India

A humble farmer from a marginalized tribal community, Jadav Payeng has single-handedly changed the landscape in his state of Assam.

Payeng (born 1963), is reclaiming an island in the mighty Brahmaputra river where increased flooding has changed the flow and built up sandbars along the long stretch of the river that runs through the middle of Assam.

"First with bamboo trees, then with cotton trees. I kept planting — all different kinds of trees. It's not as if I did it alone," says the self-styled naturalist.
"You plant one or two trees, and they have to seed. And once they seed, the wind knows how to plant them, the birds here know how to sow them, cows know, elephants know, even the Brahmaputra river knows. The entire ecosystem knows."

Payeng started planting here in 1979, stirred by a freakish site: dead snakes piled on sand in scorching temperatures, perished for lack of shade or tree cover.

"When I saw it, I thought even we humans will have to die this way in the heat. It struck me. In the grief of those dead snakes, I created this forest."

Over the course of nearly 40 years, Payeng says he's planted so many trees, he's "lost count." He estimates there are "hundreds of thousands" of them on the island now, groves so thick they shocked even the Forest Department when it stumbled on them.
Once considered "crazy" by local inhabitants, Payeng is celebrated today as a conservationist.

"I never feel danger in the forest. It's my biggest home," a home which in addition to tigers is filled with deer, monkeys, elephants, and a wide variety of birds.
This father of three delights in the fact that wild elephants cross the shallow river waters to roam his forest. Island villagers complain the herd tramples their fields and destroys their homes. But Payeng defends the animals and says it is "man that must adjust" to these woods. When islanders suggest that Payeng cut back the forest to dissuade the beasts, he sternly warns, "You will have to kill me first before you kill the trees."

He feels he's "set an example of what one man can do" for the environment.

Payeng has received one of India's highest civilian awards, the Padma Shri, and many other honors.

"No one sees God," he says. "I see God in nature. Nature is God. It gives me inspiration. It gives me power ... As long as it survives, I survive."

- Extracts; source

* * *


* * *
Почти 40 лет Джадав «Молай» Пайенг (Jadav "Molai" Payeng, род. в 1963 году) высаживает деревья. Благодаря его усилиями бесплодная земля площадью более 500 га превратилась в настоящие джунгли, ставшие домом для множества птиц и животных – тигров, носорогов и слонов.

С тех пор, как Джадав начал засаживать деревьями песчаный берег реки Брахмапутра у посёлка Джорхат, прошло немало времени. Теперь берег превратился в бурлящий жизнью оазис: здесь поселились грифы, обезьяны, олени, бенгальские тигры и индийские носороги.

Никто бы и не знал о новом лесе, если бы не дикие слоны. Стадо из 115 голов после набегов на местные поселения скрывалось в «лесу Молая» (Molai Forest; местные жители назвали Джадава детским прозвищем). Работники лесного хозяйства обнаружили слонов, а вместе с ними и новый лес.

В 1979 году 16-летний Джадав стал свидетелем жуткой картины — на песчаном берегу лежало множество мёртвых змей: рептилии погибли из-за исчезновения их среды обитания. Поблизости не стало деревьев, дававших убежище и защиту от палящего солнца.

Юноша обратился в департамент лесохозяйства, но не нашёл поддержки: никто не мог поверить, что на песчаных отмелях может что-то расти. Но Джадав не отказался от задуманного. По попробовал посадить бамбук — и заросли бамбука появились первыми.

Когда стало очевидным, что деревья всё же растут на таких почвах, власти пересмотрели своё решение. Джадав участвовал в разработке плана высадки лесов на площади 200 га, и сам помогал лесникам сажать деревья.

Чтобы продолжать свою миссию, Джадав остался жить в лесу. Он сеет семена и высаживает саженцы различных деревьев, по возможности озеленяя новые территории; заселяет молодой лес красными муравьями, которые улучшают структуру почвы и способствуют повышению её плодородия.

В Лесу Молая обитает множество животных: бенгальских тигров, индийских носорогов, оленей, кроликов, обезьян и несколько видов птиц, в том числе грифов. На шесть месяцев в году сюда из другой части острова приходит стадо слонов. За последние годы здесь родилось десять слонят. Такое биоразнообразие не могло не привлечь внимания браконьеров, но Джадав, в сотрудничестве с властями, сумел дать им отпор.
Неоднократно Джадав был вынужден защищать свой лес и диких животных в нём: вместе с лесниками он уничтожал ловушки, расставленные браконьерами; противостоял угрозам местных жителей уничтожить его лес и слонов, вытаптывающих рисовые поля.

Джадав и сам из-за тигров потерял более сотни голов скота. Но он считает, что виноваты люди, которые уничтожают леса — естественную среду обитания животных.

Индиец не получает никакой прибыли от своей деятельности.
Он живет в простой хижине в лесу вместе с женой и тремя детьми; его единственный источник дохода – продажа молока от коров и буйволов, которых он держит на своем участке.

Молай – обладатель нескольких экологических наград. В 2015 году он получил четвертую по значимости гражданскую награду Индии - Падма Шри.

Останавливаться на достигнутом Джадав не собирается — в его планы входит посадка деревьев на других пустынных берегах Брахмапутры. В одном из интервью он сказал: «Я буду сажать деревья до последнего моего вздоха».

Так один человек дал жизнь большой экосистеме, доказав миру, что и один в поле воин.

- источник; источник

Wednesday, September 26, 2018

Начинать действовать надо было вчера/ We are all climate refugees now

Трамп стал новым «полезным дураком», выполняющим запросы компаний, которые загрязняют природу. А поддерживают его республиканцы в Конгрессе, которые финансируют свои избирательные кампании за счет взносов экологических преступников, подобных Koch Industries. Трамп заполнил вакансии в правительстве США отраслевыми лоббистами, которые систематически отменяют любое экологическое регулирование, до которого только могут дотянуться. Совсем недавно Трамп номинировал бывшего юриста компании Dow Chemical, мегазагрязнителя природы, руководителем программы по ликвидации токсичных загрязнений Superfund при Агентстве по охране окружающей среды США. Такое просто невозможно выдумать.
- источник

***
Most media coverage focuses on refugees fleeing armed conflict (think Syria) or migrants seeking better economic opportunities than they have at home (think Nigeria or Pakistan). But the link between food scarcity and migration is stronger than it might seem to those who are not among the hungry. - source

Многие СМИ в основном сообщают о беженцах, которые спасаются от вооруженных конфликтов (вспомним Сирию), или же о мигрантах, которые хотят улучшить свою экономическую ситуацию по сравнению с той, что у них есть на родине (вспомним Нигерию или Пакистан). Но связь между дефицитом продовольствия и миграцией намного сильнее, чем может показаться тем, кто не входит в число голодающих.

Например, восстания Арабской весны в 2010-2011 годах, создавшие большой поток беженцев, были спровоцированы ростом цен на пшеницу. Этот рост вызвал массовые хлебные бунты, которые затем превратились в более широкие политические революции. И более того, истоки многих вооруженных конфликтов и вызванных ими случаев вынужденного массового переселения людей можно найти в проблемах с обеспечением продовольствием.

Самая большая угроза для нашей планеты – это уверенность, что кто-то другой ее спасет. Каждый из нас должен понять серьезность ситуации и потребовать реальных действий для ее изменения. - источник

See https://www.ips-journal.eu/topics/environment/;

На русском (много грамматических ошибок): https://www.ipg-journal.io/rubriki/ehkologija-i-ustoichivoe-razvitie/

Monday, September 17, 2018

Скитальчество как образ жизни, изгойство как позиция/ Boris Dubin about Cioran

Эмиль Мишель Чоран – Разлад (Écartèlement, Paris, 1979)// Вступительная заметка и перевод с французского Бориса Дубина:

О центральном событии всей своей жизни Эмиль Мишель Чоран, вопреки его, известного в литературном Париже злыдня и бирюка, обыкновению, высказывался охотно, щедро, с подъемом.
Это событие — трансильванское детство или, говоря словами самого Чорана, «мое царское детство». Свидетельство тому — не один из текстов, составивших его книги, поэтому не стану приводить примеры, а скажу несколько слов о самой теме.

Слишком многие и, пожалуй, слишком легко согласятся со словами Чорана как с чем-то обычным и бесспорным, забывая, что подобная фраза стала возможной лишь совсем недавно. Чорановскому «детству» как значимому факту — тому, что можно и стоит прилюдно, да еще с гордостью, вспоминать, — было в ту пору не больше столетия. Это европейские романтики, хотя, понятно, не без влияния Руссо, создали миф о золотом веке детства и, вместе с ним, утопию детства в культуре (ее оборотная сторона — антиутопия детства отнятого, поруганного, убитого); романтики, а потом их эпигоны, как раз и сделали подобные представления «естественными». И это уже имеет самое прямое отношение к Чорану. Ведь именно романтики — сначала немецкие, позже английские, а наряду с ними русские байронисты, в первую голову Лермонтов, — юного Чорана сформировали. Вместе с тем, миф и утопия (и даже не столько в далеком прошлом, занимавшем его друга Мирчу Элиаде, сколько в самом непосредственном настоящем) — постоянный предмет чорановской мысли.

В этом узле есть еще одна, может быть, не вполне очевидная для читателя нить. Миф и утопия чорановского детства в большой, если не в решающей степени сформированы или уж, по крайней мере, стимулированы историей (я бы даже написал: Историей). Био- и география переплелись тут, обожженные историей. Ко времени, когда юный Чоран научился думать, в том числе — думать о своем детстве, он жил уже в совсем другой стране (в наскоро скроенной политиками Румынии, неизвестно откуда взявшейся на исторической карте), тогда как прежняя (Австро-Венгерская империя Габсбургов, на окраине которой он начал жизнь и которую никогда потом не мог забыть) навсегда исчезла не просто с атласов, но и вообще из области настоящего.

Подобные надбиографические силы, бесповоротно отрывавшие от совсем еще недавнего, живого прошлого, настолько выходили за рамки отдельной жизни и конкретного индивида, что сопротивляться им могла только мысль, только дух*.

*«Ныне европейцы выброшены из своих биографий, как шары из бильярдных
луз», — примерно тогда же, в начале 1920-х гг., писал в эссе «Конец романа» Осип Мандельштам и продолжал, уже отчасти о литературе: «…интерес к психологической мотивировке… в корне подорван и дискредитирован наступившим бессилием психологических мотивов перед реальными силами, чья расправа с психологической мотивировкой час от часу становится более жестокой». (Мандельштам О. Сочинения в 2 тт. Т. 2. М., 1990. С. 204. Близкие мысли можно найти в России тех лет у Е. Замятина или Ю.Тынянова).

Так сложилась, возможно, главная тема чорановских размышлений, сочинений, разговоров с собой и другими — борьба против времени, своего времени, времени как такового, борьба против истории (Истории!). Ей целиком посвящены его книги «Грехопадение времени», «История и утопия», ей отведены десятки страниц в других его книгах, в записных книжках, письмах и беседах.

Одновременное и пронзительное осознание значимости мифа, утопии, истории — открытие, понятно, не одного Чорана. С этого осознания, хотя и окрашенного совсем иными чувствами, начинался, опять-таки, романтизм, точнее говоря — новейшее время, эпоха «современности». Убийственной нестерпимости подобное сознание достигло в «конце века», в частности у Ницше, а, видимо, последними, для кого оно еще было живым и острым, но кем воспринималось уже под знаком неотвратимой катастрофы, крушения мира (конца Запада, конца Европы), стали приверженцы «философии жизни» — от Бергсона и Зиммеля до Шпенглера и Клагеса. Это уже круг чтения Чорана-студента, сфера его, можно сказать, прямых занятий: по Бергсону он писал в Бухаресте университетский диплом, лекции Клагеса посещал как стипендиат в Германии. Глядя из будущего (для нас — нынешнего) и говоря исторически, можно сказать, что внутренняя драма Чорана представляет собой как бы индивидуальный «конец века», но топографически сдвинутый на край европейской ойкумены, а хронологически отсроченный от перелома столетий примерно на полтора поколения. Чоран — человек предела, пришелец последнего часа. В этом смысле он — вечный гость, неуместный везде и опоздавший навсегда (история однократна, и иначе в ней не бывает!). В одном из интервью Чоран в 1982 году скажет: «По сути, люди из Восточной Европы, какой бы ни была их идеологическая ориентация, всегда против Истории… Почему? Да потому что все они — ее жертвы»**.

**Cioran. Glossaire// Cioran. Oeuvres. P., 1995, р.1749 (далее это однотомное собрание сочинений Чорана цитируется как Oeuvres). Это, конечно, самочувствие не одного Чорана. Представитель того же региона Милан Кундера, для которого Чоран — образец европейца, в эти же годы пишет: «…народы Центральной Европы — не победители. Они неотделимы от европейской Истории, не могут существовать вне ее, но они — ее оборотная сторона, ее жертвы и аутсайдеры». И цитирует Витольда Гомбровича: «Только противостоя Истории, мы сможем противостоять современности».

Таким сознанием, соединяющим провинциальность и самые безудержные мечтания, чувства жертвы и культ героев, «утопию и Апокалипсис», по выражению самого Чорана, жил в тридцатые годы не он один. Этой плохо приспособленной для жизни атмосферой дышал весь бухарестский кружок его сверстников.

И тут пора упомянуть о, пожалуй, втором наиболее важном событии чорановской биографии — о нем он, в отличие от первого, высказывался позднее крайне скупо и глухо. Речь не о таком уж долгом (примерно, с 1933 по 1940 год), но в смысловом плане крайне значимом и, как всегда у Чорана, безоглядно пылком сближении его как мыслителя и писателя с нарождавшимся румынским нацизмом, о прямой поддержке пером и устным словом не только помпезных химер «национального возрождения», но и реальности штурмовых отрядов Железной Гвардии и лично вождя легионеров Корнелиу Кодряну***. Невозможное и, вместе тем, необходимое для уязвленной мысли величие «другой Румынии» видится в те годы Чорану — и это ему-то, немедленно подмечавшему все ходульное, искусственное, смешное! — как синтез «судеб Франции с населением Китая». Увы, комплекс национального унижения — чувство прежде всего унизительное; пережитое болезненно-лично, оно мельчит сколь угодно крупную фигуру.

***Корреспонденции Чорана о Гитлере (из Германии) “Накануне диктатуры” и “Отказ от свободы” появились в бухарестском “Времени” в феврале-марте 1937 г., радиопередача о Кодряну “Духовный профиль Вождя” и статья на ее основе пришли (из Франции) в конце 1940-го. 

Можно (и нужно) связать подобный шаг Чорана с аналогичными поступками, например, Элиаде, отчасти — Ионеско, пережившего вскоре перелом и отстаивавшего позже совсем иные позиции. Можно (и нужно) сопоставить их с настроениями, мыслями, действиями целого крыла тогдашних французских интеллектуалов — и не только печально известных, вроде Селина или Дриё ла Рошеля, но и молодого Мориса Бланшо, о чем у нас знают меньше. Сейчас я хотел бы подчеркнуть другое. Думаю, без этого сумрачного эпизода и постыдного последующего похмелья у Чорана не было бы ни такой, по контрасту, безоблачной картины лелеемого памятью раннего детства, ни предельно резкого — снова раз и навсегда! — разрыва со страной и языком. Ни к той, ни к другому Чоран больше никогда не возвращался — и это, вероятно, третье главное событие его жизни. После 1947 года единственной связью с Румынией и румынским словом для него осталась личная переписка.

Собственно «биографическим» выходом для Чорана, каким этот человек, мыслитель, писатель сложился к середине сороковых годов, вероятно, только и могло быть изгнание — изгойство, принятое как позиция. «На юридическом языке я апатрид, — говорил он в интервью 1984 года, — но суть куда глубже. Речь не об идеологии и не о политике, это мой метафизический статус». Скитальчество стало для Чорана образом жизни, как выход за пределы «литературы» — образом его письма.

Словесный склад Чорана неотвязно притягивает его ко все более общему, предельно размытому и, наконец, кажется, совсем улетучивающемуся образу человека — и как предмета описания, и как адресата его прозы. Финал — конец европейской философии, европейской цивилизации и т. д. — не только очевидный сквозной «сюжет», центральный мотив и стимул чорановских текстов. Таков сам ход мысли Чорана, сам его способ писать. Начать с того, что источник его письма — это всегда «минуты упадка». Кроме того, в его изложении постепенно стирается пищущее «я», но соответственно размывается и описываемый «он». Чаще всего вообще употребляются неопределенно-личные или безличные формы высказывания, бессубъектный глагольный инфинитив и т.п. К тому же, его высказывание — это никогда не «разворачивание мысли, а только ее результат… Заключительная точка малого эпилептического припадка» (Oeuvres).

Чоран — прославленный афорист, но движет им вовсе не стремление к стилистическому блеску, пресловутому «мастерству». Он и писателем себя никогда не называл и постыдился бы подобного звания («Какой я к черту писатель! Пошли вон, дураки!» — похоже огрызался Мандельштам на плодившуюся кругом «густопсовую сволочь» [Мандельштам О. Четвертая проза// Мандельштам О. Цит.изд., с. 92]). И если Чоран вообще признает над собой хоть какую-то «внешнюю» власть, то речь тут о силах совсем иного масштаба и свойства. Моралист нигилистической эпохи, фанатик сомнения, идолопоклонник скепсиса («скептик на точке кипения, скептик в состоянии экстаза», скажет он о себе на страницах «Разлада»), Чоран одержим тягой добраться до своего настоящего «я», любым способом и ценой дойти до предела. Во имя этой цели он не отводит глаз ни от каких подробностей (таков, по знаменитой формуле Пушкина, «несносный наблюдатель» Стерн — Чорану, кстати, куда как не чуждый). Чораном правит аскетическая логика самоистязания, даже самоизничтожения.

В дело при этом идет все: даже месть за утраченный рай детства, нищенскую, горькую, бесплодную жизнь поколений предков и за несостоявшиеся судьбы друзей юности, больше того — даже собственные оскудение и крах, хандра и скука, немота и боль, которыми Чоран, вслед за Паскалем, Кьеркегором, Ницше, по-своему дорожит. Мучению, как и мысли — можно сказать, мучению-мысли — предела нет. Но искатель здесь и не ждет примирения. Древние говорили о неведомом боге (Deus absconditus); я бы назвал Чорана его послушником и столпником. Отсюда его беспрерывные молитвы и отречения, «признания и проклятия».

Если определять коронный чорановский жанр, то это, по-моему, оксюморон, соединение невозможного («По сути дела, все невозможно, — оговорился он в “Записных книжках”. — Я прожил жизнь в исступлении невозможности»). Чоран, можно сказать, исторически, своим самоопределением, и логически, своей манерой мыслить, оказался вытеснен в эссеистику, из нее — во фрагмент, а оттуда — в афоризм и, далее, в форму записи как таковой — последний росчерк или черту мысли, ее уже простейший след.

Как всегда, Чоран и эту тенденцию доводит до предела. Но если говорить об общем направлении его пути, то наиболее взыскательная и беспощадная к себе словесность ХХ века идет, вообще говоря, в ту же сторону. Она ведь уходит не только от репертуара заданных «форм» (это делали еще романтики), но и вообще от императива «авторского стиля», сдвигаясь ко всякого рода промежуточным, трудно уловимым и плохо опознаваемым образованиям, словесным окраинам, жанровым пустырям. В этом смысле чорановский поиск «обескровленной прозы» по-своему близок, например, к стремлению Беккета «притупить язык» и «писать без стиля» (Эссе Чорана о Беккете).

Шире говоря, мыслительная и писательская траектория Чорана не только сжала в свои четыре десятилетия два последних века европейской культуры. С его точки на самом краю истории, уже почти из-за ее предела, стало виднее условное целое этой культуры. На сломе проступила глубинная структура. Чоран остался не просто «последним печальником по уходящей Европе, европейскому страданию, европейской интеллектуальной отваге, европейской энергии, европейской усложненности», каким его тридцать пять лет назад увидела из-за океана Сьюзен Зонтаг (Зонтаг С. Мысль как страсть. М., 1994. С.103).

Вчерашние «центры» — взять хотя бы мировые столицы — сегодня смещаются и множатся. Их переполняют жители прежних «окраин» — пятачок чорановской глухомани дал одному только Парижу (о других перекрестках мира сейчас не говорю) Бранкузи и Виктора Браунера, Ионеско, Тцара и Элиаде, Бенжамена Фондана и Пауля Целана… Эпохой великих переселений был уже весь минувший, двадцатый век — вряд ли будет оседлым и наступивший новый. Так что в Чоране сегодня чувствуешь не столько квинтэссенцию прошлого Европы, сколько первопроходца ее настоящего и будущего — провозвестника нынешнего кочевого самочувствия европейцев, из какой бы географической точки они когда-то ни происходили и где бы — по своему ли желанию, по чужой ли воле — сегодня или завтра ни оказались. Европа — не топография и не наследие, а задача и образ мысли, ее — этой мысли — постоянное усилие.

источник

см. отрывки из книги Чорана «Разлад» в моем цитатнике

Thursday, September 06, 2018

Sabrina Krief: Every day we see how the lives of chimpanzees are threatened

France24:

"Every day we see how the lives of chimpanzees are threatened."

That's the view of Sabrina Krief, who has spent 15 years following, studying and fighting for the lives of chimpanzees.
The primatologist has studied the endangered species at length, particularly in the forests of Congo and Uganda.
Amongst her latest discoveries: the animals' faces are becoming flatter; primates are being born with various deformities; lacking of limbs, etc. And pesticides (used on tea plantations) are to blame.

Watch the interview

Wednesday, August 22, 2018

Great Poets In Their Own Words - Philip Larkin

Great Poets In Their Own Words: Access All Areas 1955-1982 (2014)
Part I (Larkin)



A Study Of Reading Habits

When getting my nose in a book
Cured most things short of school,
It was worth ruining my eyes
To know I could still keep cool,
And deal out the old right hook
To dirty dogs twice my size.

Later, with inch-thick specs,
Evil was just my lark:
Me and my cloak and fangs
Had ripping times in the dark.
The women I clubbed with sex!
I broke them up like meringues.

Don't read much now: the dude
Who lets the girl down before
The hero arrives, the chap
Who's yellow and keeps the store
Seem far too familiar. Get stewed:
Books are a load of crap.

August 1960

* * *
John Betjeman interviewing Philip Larkin (December, 1964)

Philip Larkin was famously controlled and controlling of his public persona, however, he did agree to be interviewed by Sir John Betjeman in a documentary for the BBC Arts flagship programme Monitor in 1964. In the film he talks about his life, his poetry and the city of Hull where he lived and worked as university librarian. The film features interesting footage of the city in the 1960s, as well as visual interpretations of his poetry.

Here

Swerving east, from rich industrial shadows
And traffic all night north; swerving through fields
Too thin and thistled to be called meadows,
And now and then a harsh-named halt, that shields
Workmen at dawn; swerving to solitude
Of skies and scarecrows, haystacks, hares and pheasants,
And the widening river’s slow presence,
The piled gold clouds, the shining gull-marked mud,

Gathers to the surprise of a large town:
Here domes and statues, spires and cranes cluster
Beside grain-scattered streets, barge-crowded water,
And residents from raw estates, brought down
The dead straight miles by stealing flat-faced trolleys,
Push through plate-glass swing doors to their desires –
Cheap suits, red kitchen-ware, sharp shoes, iced lollies,
Electric mixers, toasters, washers, driers –

A cut-price crowd, urban yet simple, dwelling
Where only salesmen and relations come
Within a terminate and fishy-smelling
Pastoral of ships up streets, the slave museum,
Tattoo-shops, consulates, grim head-scarfed wives;
And out beyond its mortgaged half-built edges
Fast-shadowed wheat-fields, running high as hedges,
Isolate villages, where removed lives

Loneliness clarifies. Here silence stands
Like heat. Here leaves unnoticed thicken,
Hidden weeds flower, neglected waters quicken,
Luminously-peopled air ascends;
And past the poppies bluish neutral distance
Ends the land suddenly beyond a beach
Of shapes and shingle. Here is unfenced existence:
Facing the sun, untalkative, out of reach.

Oct. 1961



Philip Larkin: [On being a librarian] It alters you to think about something other than yourself… That is something positively good for you, even as a poet. & Secondly, of course... releases you from that awful pressure that I imagine you must feel sometimes – of just having to write something to carry on living.

I read, you know, that I am “a miserable sort of fellow writing a kind of welfare-state subpoetry; doing it well, perhaps, but it’s really not what poetry is”. I agree with the kind of criticism… What one writes is based so much on what kind of person he is, what kind of environment one’s had, & has now… One doesn’t really choose the kind of poetry one writes – one writes the kind of poetry one has to write, & can write.

Toads Revisited

Walking around in the park
Should feel better than work:
The lake, the sunshine,
The grass to lie on,

Blurred playground noises
Beyond black-stockinged nurses -
Not a bad place to be.
Yet it doesn't suit me.

Being one of the men
You meet of an afternoon:
Palsied old step-takers,
Hare-eyed clerks with the jitters,

Waxed-fleshed out-patients
Still vague from accidents,
And characters in long coats
Deep in the litter-baskets -

All dodging the toad work
By being stupid or weak.
Think of being them!
Hearing the hours chime,

Watching the bread delivered,
The sun by clouds covered,
The children going home;
Think of being them,

Turning over their failures
By some bed of lobelias,
Nowhere to go but indoors,
Nor friends but empty chairs -

No, give me my in-tray,
My loaf-haired secretary,
My shall-I-keep-the-call-in-Sir:
What else can I answer,

When the lights come on at four
At the end of another year?
Give me your arm, old toad;
Help me down Cemetery Road.

1962

Philip Larkin: I found it [the cemetery] when I came here one wet Sunday afternoon in December, when it isn’t at all romantic. It gets me into perspective, it gets my worries into perspective, & everything I write, I think, has the consciousness of approaching death in the background.


Wants

Beyond all this, the wish to be alone:
However the sky grows dark with invitation-cards
However we follow the printed directions of sex
However the family is photographed under the flag-staff -
Beyond all this, the wish to be alone.

Beneath it all, the desire for oblivion runs:
Despite the artful tensions of the calendar,
The life insurance, the tabled fertility rites,
The costly aversion of the eyes away from death -
Beneath it all, the desire for oblivion runs.

1950

Tuesday, August 21, 2018

Чехословакия оккупирована «братьями».../ The Soviet-led invasion of Czechoslovakia, diaries

50 лет назад на «Прожито»: 20 августа 1968 года. Разные люди — разные дневники.

Михаил Гробман, художник:
«Я читаю знаменитую "Лолиту" Набокова, интересно, но не суперкнига. Вечером был у нас Роберт Белкнап, мы пили вино, ужинали, пили чай и беседовали о литературе. Боб принес чудесные цветы. Он очень приятный умный собеседник и прелестный человек. Я подарил ему 2 рисунка свои и 1 ворошиловский. Заходил Серг. Коновалов и тоже участвовал в нашем чаепитии».

Петр Непорожний, министр энергетики:
«Утром в Кремлевском Дворце съездов состоялось торжественное открытие конференции. С приветствием от имени Правительства СССР выступил зам. Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Академик А.П. Александров сделал доклад "Развитие атомной энергетики и ее роль для человечества"».

Юлия Нельская-Сидур, преподаватель:
Нам бог послал ежа. Мы возвращались в полночь домой, шли по стадиону «Динамо» и вдруг увидели, как он семенит впереди нас на своих смешных ножках. Мы сказали: «Тю-тю», и он остановился. Дима собрал его в свою белую шляпу от солнца и теперь он забрался в его комнате за стекла и папки с рисунками, а завтра мы отнесем его в подвал и он будет там жить.
У нас дома сломался телефон и мы поскорее поспешили в подвал. Эдика еще не было. На улице жарко, а в подвале, как в раю. Эдик пришел. Дима на письменном столе очень удобно устроился и сделал при помощи лампочки три рисунка с уменьшенных Эдиком фотографий. Дима хочет, чтобы у Юры в книжке были рисунки из серии «Месяцы».
Позвонил наконец Силис, был невероятно вежлив, завтра хочет прийти обо всем договориться. Обещает в ближайшее время вывезти свои работы.
Сегодня мы устроили генеральную уборку. Пришла Валька, ее подружка Аня и мы все втроем с помощью Эдика вымыли пол во всей мастерской за исключением того пространства, которое занято мусорными кучами у дверей. Сразу сделался другой воздух. Потом пришла Инна Бернштейн с Гариком из Киева. Принесла последний номер «Литерарны листы» от 15 августа, в которой опубликована Димина скульптура «Памятник погибшим от любви». Инна была очень оживленная и радостная. Гарик говорил об антисемитизме на Украине. Дима защищал Украину и украинцев. Он считает, что если бы Украина отделилась от России, совсем не обязательно, что там бы сразу начали преследовать евреев, как считает Гарик. Дима вообще очень любит Украину и везде со всеми спорит, кто ее ругает.

источник
**
Josef Koudelka (Czech–French, b. 1938)
Czechoslovakia, Prague. August 1968. Warsaw Pact troops invasion

21 августа. Среда. Ужасно, что мы бессильны и беспомощны. Сегодня самый черный день этого года — Чехословакия оккупирована своими «братьями», советские танки попирают ее землю. Члены правительства вместе с Дубчеком увезены на бронированных автомобилях, а может быть, их уже нет в живых. Вчера в одиннадцать вечера мы с Инной обсуждали чешские проблемы, а сегодня, к великому несчастью, сбылись мои мрачные предчувствия, из-за которых Инна так на меня рассердилась. Сегодня уже плакала я и даже Дима. В первый раз за пять лет начали глушить передачи радио Би-би-си, «Голос Америки» и другие. Кое-что мы все- таки услышали. Всю ночь работало Пражское радио, оно сообщало населению об «интервенции пяти дружеских государств» во главе с войсками моей родины. Убито около 20 словацких студентов, есть раненые.
<…>
В нашем подвале собрались Рита Смулдрид из редакции «Детская литература» со своим мужем и еще одной редакторшей, Валька, Эдик, Силис, пришедший за кое-какими своими вещами, зашли ненадолго Юра Левитанский, Булат Окуджава, Гдаль тоже пришел, и моя мама. Все мы слушали радио, пытались разобрать то, что прорывалось через глушилки. Даже Гдаль, который осуждает Даниэля и Синявского, сказал: «Да, человечество достойно атомной бомбы». Сейчас с ним трудно не согласиться...

Юлия Нельская-Сидур. Время, когда не пишут дневников и писем.... 
Хроника одного подвала. Дневники 1968-1973

источник
Josef Koudelka (Czech–French, b. 1938) - Czechoslovakia, Prague. August 1968 

Monday, August 06, 2018

When suddenly one day one of your loved ones dies...

source: Tree of Compassion - 03-08-2018

Samaya the rescue cat died this morning after a brief final battle with kidney disease. When she was rescued from a death row pound in 2014 we learned that she was originally taken to the RSPCA, who then took her to the pound. It is thought she may have been an ex-breeder that was no longer producing. She was underweight and quite fragile (but determined and not one to back down quickly, despite her weakness).
The initial vets who assessed her suggested we take her back for a refund. We couldn't give up on someone who so wanted to keep living.

Dr Howard Ralph of course didn't give up on her either and he prescribed a number of things we could do to manage her condition and keep her comfortable and happy. We knew eventually her kidneys would fail and this week it finally happened. It came as a shock, going from unwell to irreversible faster than expected. She died as she had lived, with a serenity and an underlying independence. She may have been mistreated in the past, but she was never timid nor acted like a victim. She shall be missed by all who have had the opportunity to care for her.

*
source: Enlightenment for the Dear Animals - 04-08-2018

Lama Zopa Rinpoche continually reminds us of the importance of knowing what to do when someone is approaching death. It can come as a surprise, even for those who we know are already more vulnerable.

Yesterday Samaya the cat died from renal failure. She had kidney disease which was successfully managed for over 4 years although she would have had it before she was rescued. Samaya had been rescued by Tree of Compassion in 2014 from a death row pound.

Upon her health check post-rescue, she was found to have kidney disease, aneamia, was very underweight & had some other issues. Some veterinarians suggested we 'take her back to the pound' but the wonderful Dr Howard Ralph, who has helped at the Animal Liberation Sanctuary a number of times, provided a strategy to manage her condition and give her good quality of life. As she couldn't keep weight on, she was fed as often as possible, on a special diet, and in winter, being so thin, had her only little heater in her room to keep warm . She heard many mantras and prayers, was circumambulated around holy objects, particularly on special days, had a special mantra in her water bowl and would also get blessed with holy objects periodically. Despite her condition, it was still a great shock when a minor relapse developed into renal failure and her death quickly after.

Fortunately she was comfortable enough to take around lots of holy objects and more prayers and practices were done for her. She died very peacefully, surrounded by holy objects, with powerful mantras on her body, mandala sand at her crown, and with mantras playing on CD as well as being recited in person along with the prayers Lama Zopa RInpoche recommends for death time, which will continue for the 49 days after her death.

*
When suddenly one day one of your loved ones dies and you don't know what to do to help, you'll feel so confused, so lost. This made me think that knowing how to help others at the time of death is such important education to have. By providing the right support, the right environment, you can help your loved one die peacefully, with virtuous thoughts, and thus have a good rebirth.
- Lama Zopa Rinpoche

Thursday, July 26, 2018

в нашем городе дождь... / rain in Kiev

Пишет Игорь Соловей:
На самом деле мы должны хотеть такого дождя каждый день на протяжении месяцев. Ведь с этого будет профит:
- Торговля с переходов станет невыгодным делом, товар то и дело будет заливать. Значит переходы можно будет расширить и очистить от всего этого "холестерина".
- Каждый день "полная ванна" на Левобережной, на Шулявке, на Дорогожичах приведет к тому, что через месяцок другой, до наших чиновников допрет, что пора бы почистить и расширить городские сливные системы.
- Окончательно размоет остатки всех аварийных мостов, и их наконец-то начнут реконструировать. Надо будет только потерпеть.
Что не сделает Кличко, то сделает дождь. Кто за дождь в мэры Киева? Я за!

Wednesday, July 25, 2018

NB - Slowing down online

Slowing down online comes in many forms, but became a movement several years ago. The information superhighway had become so fast—too fast to make sense of the bombardment of information—that some decided it was time to set speed limits.

...The slow web movement suggests we should read the news, check our email, or browse the web on our own timetable, resisting the immediate and overwhelming nature of modern technology. It also suggests we should spend our time online doing things that satisfy us. Forget "junk food" apps, like Facebook. The "slow web" is all about experiences we can really savor: reading one long article rather than skimming a thousand tweets, or catching up with friends who live far away rather than thumbing through Instagram.

source

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...