Thursday, April 17, 2014

Горняя душа планеты / Nicholas Roerich exhibition, New York

источник: А. Генис, Радио Свобода

Отмечая 140-летие Николая Рериха, Русский музей открыл выставку из 250 работ этого столь популярного сегодня художника. В пандан этому яркому событию мирового художественного календаря Нью-йоркский музей Рериха представляет традиционно богатую музыкальную и поэтическую программу, которая тонко рифмуется с теми 200 картинами, что хранятся в бесценном собрании музея. Еще недавно сюда ходили только знатоки.

На 107-й улице, возле Гудзона, за углом некогда роскошной улицы Риверсайд, которая век назад считалась соперницей Пятой авеню, стоит тихий особняк в три этажа. Затерянный среди себе подобных, он выделяется белым флагом с тремя алыми шарами – символом Пакта Рериха, заменяющего Красный крест мировому искусству.

Давно открыв эту нью-йоркскую редкость, я не торопился ею делиться, ценя медитативную тишину, углубленность и сосредоточенность. Теперь уже поздно. Толкнув тяжелые двери, я еле втиснулся в вестибюль. Украинская делегация сменяла российскую, и каждый приезжий торопился купить на память сувенир о святом месте. Рериховский музей переживает бум, которым он обязан событиям на родине мастера, где художник превратился в гуру для посвященных и любопытствующих.

– «Рерихнутые», – называют их скептики, но я с ними не согласен и не могу без волнения читать отчеты пятилетней экспедиции в Азию, где Рерих описывает монаха, которого одновременно видели в двух местах сразу.
Главное, конечно, живопись. Я люблю ее с детства. В 1930-е Рерих отправил своим рижским поклонникам несколько картин. Те холсты, что пережили оккупации, украшали наш городской музей. Они резко отличались от латышских передвижников и будили во мне свойственную всякому пионеру жажду дальних странствий.

В нью-йоркском музее от картин разбегаются глаза. Местные адепты, самые заядлые в мире, собрали и выставили, как уже говорилось, 200 работ, но горы не бывают монотонными. Особенно Гималаи, которые Рерих писал из своего дома в Пенджабе, на последней границе цивилизации. За порогом кончалась политическая география и начиналась небесная. Синие на синем, святые вершины стоят в снегу, распространяя покой и мудрость, присущие всему, что не нашей работы.
Символист и модернист, Рерих создал свою мифологию, собрав с обочин культуры все, что плохо лежало – германские легенды, русскую старину, скандинавские мифы, буддийскую философию и индусскую метафизику. Каждая его картина – страница из экуменической, альтернативной Библии, объединяющей все изначальное, архаическое, таинственное и влекущее. Рериха можно изучать, в него можно верить, но лучше всего просто смотреть его пейзажи, на которых изображена гористая душа планеты. Первым увидавший ее из космоса Гагарин сказал, что сразу вспомнил Рериха.

Tuesday, April 15, 2014

Пластик = убийца окружающей среды / plastics - environmental nightmare

Лора Уильямс-Шпиленок
(источник):

В США начинают принимать меры для борьбы с пластиковым мусором. Недавно Гавайи стали первым штатом США, который запретил выдачу пластиковых пакетов в магазинах. Избыток пластиковых пакетов стал серьезной проблемой загрязнения островного штата. Много пластикового мусора оказывается в океане, где дикие животные запутываются в нем или принимают его за еду. Запрет касается только пакетов для выноса продуктов: магазины еще могут раздавать маленькие пакетики для мяса и рыбы или для продуктов на развес. Покупатели должны принести собой холщовые сумки, чтобы упаковывать продукты или использовать бумажные пакеты из магазина. Бумажные пакеты должны хотя бы на 40% состоять из переработанных материалов.

Огромные острова пластика плавают на океанских течениях на расстоянии сотен и тысячи километров от суши. Одно такое место – Большое тихоокеанское мусорное пятно – стелется на поверхности океана на площади в два раза больше Франции.

Острова Мидуэй, атолл площадью 6,23 км², расположенные в Тихом океане на полпути между Северной Америкой и Азией, в 1600 км от ближайшего крупного города. Здесь гнездятся миллионы морских птиц, в том числе редкие альбатросы. Альбатросы - одни из самых крупных летающих птиц на Земле с огромным размахом крыльев. Они выращивают своих птенцов на этих островах и пролетают сотни километров над океаном в поисках еды. Плавающий мусор, особенно крышки от пластиковых бутылок, привлекает птиц, поскольку они принимают пластиковый мусор за еду, кальмаров или икру. Птицы съедают пластик и потом приносят его своим птенцам. Исследование сотрудников национального рефугиума «Мидуэй Атолл» показало, что пластик присутствует в желудке у 98 % птенцов редкого темноспинного альбатроса, в результате чего 40 % погибает от голода. Фотограф Крис Джордан снимал трупы птиц с пластиком, который их убивает. Раз увидев эти фотографии, уже никогда их не забудешь.

Американский студент напоминает посетителям магазина,
сколько пакетов один покупатель употребляет в год (500 шт).

via WWF.ru

Ниже советы, как уменьшить отходы пластиковых пакетов и бутылок.

Собирайте крепкие многоразовые сумки, в том числе те, которые можно компактно сложить в сумку или карман. Фирменные и красивые сумки также можно подарить друзьям.
Держите сумки там, где они будут нужны – в машине, около двери, на работе. Их можно использовать для всех покупок, не только для продуктов. Они не порвутся, и содержимое не рассыплется.
Если покупаете в магазине продукты на развес (салаты, орехи, сметану, творог), принесите тару с собой и попросите продавца сначала взвесить её и обнулить весы.
В супермаркете свои многоразовые сумочки можно также обнулить на весах и положить в них фрукты и овощи вместо того, чтобы расходовать маленькие пакетики.
В кафе или столовой можно просто завернуть еду на вынос в салфетку и отказаться от контейнера или пакета.
Если ездите в магазин на машине, удобно класть фрукты и овощи в большие многоразовые ящики, тогда продукты не помнутся.
Купите качественные многоразовые бутыли из нержавейки для всех членов семьи. Убедитесь, что они не из алюминия и не имеют внутри пластикового покрытия, которое может содержать опасные для здоровья химические вещества типа Бисфенола А (BPA). Внутренняя поверхность должна быть из гладкой нержавейки.
• В США многие компании, национальные парки и общественные организации выпускают фирменные бутылки для воды и кружки со своим логотипом. Может быть, ваша компания присоединится? Это будет хорошим подарком или сувениром. У меня такая бутылка из Австралии в удобной сумке-термосе с ремнем.
Наполняйте бутылку водой из чистого источника дома или на работе. Если не нравится вкус воды из-под крана, купите фильтр, чтобы установить на мойку или в графинчик.
Пейте воду из-под крана. Во многих странах стандарты для водопроводной воды выше, чем для бутылированной.
Дарите детям игрушки из натуральных материалов (дерево и т.п.) вместо пластиковых. Они дольше служат, экологически чисты и разлагаются под действием микроорганизмов.
Если заметили мусор на улице или в лесу, поднимите его и выбросите в урну. Так он попадет на свалку и не останется в лесу на сотни лет.
Если остановились на обочине для пикника, забирайте мусор с собой и выбрасывайте в положенном месте: вы поможете сохранить природу и оставите место чистым для следующих посетителей.
• Найдите в своем городе службы, которые занимаются утилизацией мусора, и пользуйтесь их услугами.

В Москве очень много пунктов приёма вторсырья. Можно сдавать пластик, бумагу, стекло, батарейки, технику.
На сайте Гринписа есть карта, которая поможет найти ближайшие к вам пункты.

См. также:
Период «синтетической души»;
Остановить период «пластиковых людей»;
Спасем наши океаны / No plastic bags

Thursday, April 10, 2014

ГШ: Рецепт от экзистенциальной усталости/ Chkhartishvili on existential fatigue

Г. Чхартишвили:
Хорошо быть писателем. Встаешь, когда просыпаешься. Работаешь, когда хочешь. Работаю я до тех пор, пока не устану и ни минутой дольше. Секрет тут только один: пойми, чем ты больше всего на свете любишь заниматься, и сделай этой своей профессией.

[когда накапливается усталость] Я в такие моменты думаю про чеховский «молоточек». Помните? Что за дверью у каждого человека должен стоять некто с молоточком, постукивать в дверь и напоминать, что на свете много настоящих несчастий. А от экзистенциальной усталости у каждого свои рецепты. Кто-то ловит рыбу, кто-то идет в магазин и покупает себе подарок. Я срочно встречаюсь с симпатичными мне людьми, выпиваю с ними, и мы разговариваем о веселом и грустном. Очень помогает.

Friday, April 04, 2014

Период «познания собственных заблуждений»/ 41

«В классификации этапов жизненного цикла в Древнем Китае выделялся интересный в психологическом отношении период от 40 до 50 лет – "познания собственных заблуждений"».
(источник, via Olga Balla)

***
«Мы движемся к своим сорока — и первую часть жизни собираем всякое по дороге. Обиды, страхи, радости, опыт, недоумения, озарения, впечатления. И вот попадаем в пресловутый сумрачный лес — при этом волоча уже изрядный багаж. Наступает момент, когда с добром и барахлом надо разобраться — в лесу оно становится просто невыносимым, цепляется за все подряд, пока мы не свалимся, потеряв силы в отчаянии продраться, на самом выходе из чащи.
И здесь у нас есть выбор.
Можно как-то распаковать свертки, выбросить ненужное, сжечь тяжелое, сложить драгоценное. Идти дальше налегке — веселыми ногами, по осмысленному пути, чувствуя себя богатым, но не придавленным богатством.
Или ничего не разбирать. И двигаться, навьюченному всякой странной шуршащей фигней — как городские безумцы, увешанные свертками неизвестного назначения.
На самом деле вся жизнь подталкивает к первому решению. Мы ее не слышим, прячемся, убегаем. И чем меньше слышим, тем громче она кричит. Пока уже не ёбнет по башке.

Удивительную мысль я прочитала в ленте своей — но потеряла ссылку. Что гармонии нельзя добиться. Гармония — это всегда следствие прореживания, отказа от каких-то контролирующих функций. Мне кажется — это как раз ревизия барахла, тем или иным способом. Есть ведь еще ложный опыт, когда мы гордимся умением жонглировать всем этим грузом. Причем так, что залюбуешься. И вот отказаться от этого умения и выучки тоже очень трудно.
Но такое облегчение, Господи!

Дурной характер стариков — это следствие непроработанного кризиса середины жизни. Им говорят — пора подумать о душе, а о ней надо думать всю жизнь. Особенно когда нельзя ничем оправдать свой отказ думать, когда ты еще имеешь шанс что-то изменить в себе и уже способен это сделать».

Из комментариев к вышеприведенному:
...про стариков — удивительно верно. Вы дали объяснение моему вечному непониманию — почему одни так прекрасны и величавы в старости, полны жизни и тепла, а другие норовят испортить жизнь всем, и одно удовольствие — не доставить себе удовольствия...
(источник, via Olga Balla)

У блого-друзей — столько замечательно оформленных мыслей, которые брезжили у меня, но лень и/или ограниченность мешали дооформить. Развиваюсь душевно, и отстаю умственно, как писал Шварц. (У одной Ольги столько сокровищ!).
Зато теперь можно не беспокоиться о дооформлении, а просто тихо медитировать на тему (мне нравится английское meditate, красиво и ёмко).

Еще отрывок очень кстати (автору этих строк на момент написания – 43 года. В комментариях нашлась поэма тибетского Просветленного бродяги):

«...Наверное, за это время изменилось само содержание моей жизни.
...можно сказать, что я наконец, начал готовиться к смерти. Только не подумай, Бога ради, что я вкладываю в эти слова какой-то специальный пафос. И они, разумеется, никоим образом не означают, что я собираюсь помереть прямо завтра. Просто это — очень важное, нужное и вполне осмысленное занятие, к которому рано или поздно нужно приступать.
— Ну, и в чем оно выражается?
— Как бы это сформулировать? Скажем так — во-первых, я уже довольно давно не жду, что жизнь моя как-то заметно изменится и в ней появится что-то кардинально новое. Помнишь это волшебное чувство, с которым живешь в юности — что в любой момент с тобой может случиться что-то необыкновенное, а за любым углом тебя ожидает нечто, готовое в корне изменить твою участь? Оно пропало. [из комментария Ольги: Действительно уходит юношеское чувство, подающее жизнь так, будто стоишь на пороге огромных и чудесных перемен — уступая место — о нет, в моём случае не твёрдости, но — соединённому с горьковатым смирением — настороженному чувству хрупкости каждого элемента жизни и всей её в совокупности.] Мне больше не хочется никакой перемены участи. Более того, теперь у меня есть твердое ощущение, что всё главное и нужное со мной уже случилось, а то, что не случилось — не случилось потому, что оказалось просто ненужным. И ничто уже не сподвигнет меня в длинное и полное опасностей путешествие по лесам, оврагам и болотам — ради поисков ненужного. Даже то, что мне просто нравятся длинные путешествия по лесам, оврагам и болотам... Мне бы разобраться с тем, что у меня уже есть.
...еще одно: я, кажется, наконец, научился смиряться с самим собой и перестал отчаянно хотеть себя изменить или улучшить. Привык к себе так, как привыкают к хронической болезни — когда понимаешь, что пора принять таблетку, за пять минут до наступления приступа. Что бесполезно требовать от себя большего, чем ты можешь дать, а меньшего... скажем так, неприлично...»
(источник, нашла опять же через Ольгу)

Хорошо написано.
В юности, в тех душевных метаниях, находила утешение в цветаевском: «Когда знаешь, что никогда, никуда, начинаешь жить тут. Так. Приживаешься к камере». С возрастом надрыв сгладился, потом вовсе исчез. Почти всё в жизни изменилось (или это изменилась я?).

И уже много лет я, привычно наблюдая себя и окружающих, уверяюсь всё больше: каждый живет так, как хочет. Как ему сродно с самим собой. Если кто-то жалуется на одиночество – предложи сделать шаг навстречу людям: отшатнется испуганно или отвернется лениво, и назад, к удобному и привычному одиночеству. То же самое – относительно работы, без- или мало-денежья, и т.п.

Еще бы перестать хотеть себя изменить и улучшить, смирившись с собой, как с хронической хворью... Впрочем, эта апатия противоречит утверждению вышеприведенного оратора про дурной характер стариков, не думающих о душе, или думающих, но слишком поздно.

В общем, плодотворного мне периода познания собственных заблуждений!

Thursday, April 03, 2014

Джейн Гудолл - живая легенда / Doctor Jane Goodall, Happy 80 Birthday!

Многие женщины страшатся старения, а Вы с годами выглядите всё более активной и энергичной. Ваши мысли о старости?

Джейн Гудолл: Что ж, это невеселая вещь, которая неизбежна. Да, можно сделать миллион подтяжек лица и все те разнообразнейшие операции, которые женщины вершат над своими телами – как они называются, бот токс и груде увеличение? [смеётся].

Но лично у меня: A) нет на это денег, B) нет времени, и C) для меня гораздо важнее не то, как кто выглядит. Я считаю, что самое главное – сохранять активность и надеяться, что живым и энергичным останется ваш мозг. Конечно, некоторых постигает слабоумие, но это уже недуг, заболевание. А если вам повезло и разум ваш активен...

А еще должна отметить, что я отношу бóльшую часть моей энергии за счет того, что я перестала есть мясо. Я искренне, глубоко верю, что это мне помогло.
Одним из новых для меня фактов стало то, что наш пищеварительный тракт - не хищников, но травоядных животных. У них пищевод очень длинный, поскольку необходимо получить каждый гран питательных элементов из листьев и прочей растительной пищи. Пищеварительный тракт хищников гораздо короче, поскольку им необходимо избавиться от мяса поскорее, пока не начались гниение и прочие неприятные вещи внутри их организма. А мы живем с этим мясом, которое долгое время движется внутри наших кишок. Не думаю, что это так уж полезно для организма. Считаю, что мясо создает массу проблем. Кроме того, выращивая животных, им скармливают все эти гормоны и антибиотики, а мы поглощаем их.
В общем, всё, что я могу сказать: отказавшись от мяса, я ощутила лёгкость и прилив энергии. Моё тело перестало тратить время на борьбу с токсинами, от которых старается избавиться животное, которое вы едите.

...считаю, что самое важное – задуматься о размере наших семей, для некоторых людей это крайне важно. Потому что все прочие проблемы восходят из этого основополагающего факта: на планете слишком много человеческих существ, что означает соревнование, борьбу между людьми и окружающей средой. Так что нам действительно следует подумать о количестве людей на Земле, а также о более грамотном планировании городов. Вместо беспорядочных городских застроек следовало бы оставлять площади для диких животных; популяцию людей можно организовать так, чтобы оставались большие коридоры и пространство, по которому животные могли бы мигрировать из пункта А в пункт Б. Можно строить дороги поверх, над ареалами обитания диких животных. Да, это стоит дороже. Но что нам надо для будущего? Если подумать: ведь как легко мы бросаем деньги на ветер! Можно ведь просто перестать создавать и поддерживать армии и тому подобное, - у нас были бы в распоряжении деньги и на сохранение дикой природы, и на борьбу с бедностью.

из интервью (2010)

* * *
Джейн Гудолл: Мы живем внутри слов. Мы смотрим на окружающий мир и для всего находим ярлыки. [!буддийские идеи; рассказ Сэлинджера "Тедди"]
Если же смотреть на окружающее без слов... Ко мне это осознание пришло, когда я увидела муху, дивную муху, не комнатную, а такую, с золотистыми щетинками, красными глазищами и золотыми крыльями. Она села мне на палец, и я подумала: «Вот муха». И тут же: «Но ты только посмотри на неё!» Если убрать слово «муха» - увидишь невероятное создание, которое составляет часть роскошного гобелена, взаимопереплетенной паутины жизни. Это магия. А скажите просто: «Муха» – и разрушится волшебство, как всегда происходит при стремлении всё увешать ярлыками, всё назвать. Мы иначе не можем. Мы раскладываем все по коробочкам и ячейкам, и часто не замечаем волшебства.

из интервью (2006)

сравнить:
— Пожалуй, я прежде всего собрал бы всех детей и обучил их медитации. Я постарался бы научить их разбираться в том, кто они такие, а не просто знать, как их зовут и так далее... Но сначала я бы, наверно, помог им избавиться от всего, что внушили им родители и все вокруг. Даже если родители успели внушить им только, что СЛОН БОЛЬШОЙ, я бы заставил их и это забыть. Ведь слон большой только рядом с кем-то — например, с собакой или с женщиной.
Тедди остановился и подумал.
— Я бы даже не стал им говорить, что у слона есть хобот. Просто покажу им слона, если тот окажется под рукой, и пусть они подойдут к слону, зная о нем не больше того, что слон знает о них. То же самое с травой и всем остальным. Я б даже не стал им говорить, что трава зеленая. Цвет — это всего лишь название. Сказать им, что трава зеленая, — значит подготовить их к тому, что она непременно такая, какой вы ее видите, и никакая другая. Но ведь их трава может оказаться ничуть не хуже вашей, может быть, куда лучше... Не знаю. Я бы сделал так, чтобы их стошнило этим яблоком, каждым кусочком, который они откусили по настоянию родителей и всех вокруг.
— А вы не боитесь воспитать новое поколение маленьких незнаек?
— Почему? Они будут не бóльшими незнайками, чем, скажем, слон. Или птица. Или дерево, — возразил Тедди. — Быть кем-то, а не казаться кем-то — еще не значит, что ты незнайка.

* * *
«Мы, человеческие существа, способны уловить смутное, неясное ощущение того, чтó есть вселенная. И это всё — в смехотворно маленьком человечьем мозгу. Непременно должно быть нечто большее, чем этот мозг, нечто, связанное с душой».
Джейн Гудолл

“As human beings, we can encompass a vague feeling of what the universe is, and all in this funny little brain here — so there has to be something more than just brain, it has to be something to do with spirit as well.”
Jane Goodall


В книге «Основание для надежды: духовное паломничество» (Reason for Hope: A Spiritual Journey, 1999) есть красивое стихотворение Джейн Гудолл под названием:


источник

* * *
Джейн Гудолл в интервью (сентябрь 2010 года):
«Я не знаю, что и кто такой Бог. Но я верю в высшие духовные силы. Я особенно сильно ощущаю их, когда бываю наедине с природой. Есть нечто большее, более сильное и мощное, чем я, чем кто-либо из нас. Я это чувствую. И мне этого достаточно».

Jane Goodall (Sept. 2010): "I don't have any idea of who or what God is. But I do believe in some great spiritual power. I feel it particularly when I’m out in nature. It’s just something that's bigger and stronger than what I am or what anybody is. I feel it. And it's enough for me."

источник

см. также: Сострадание к животным - Джейн Гудолл

Tuesday, April 01, 2014

Милану Кундере - 85 / author and essayist Milan Kundera turns 85

Destin. Судьба.
Наступает момент, когда образ нашей жизни отделяется от самой жизни, приобретает самостоятельность и мало-помалу становится важнее нас самих.

Уже в Шутке: «...не было никакой возможности изменить образ моего “я”, утвержденный верховной палатой человеческих судеб; я понимал, что этот образ (как бы мало он ни походил на меня) был бесконечно более реален, чем я сам; что он никак не был моей тенью, но что это я был тенью моего образа; что было совершенно невозможно обвинить его в непохожести на меня, но что это я был виновен в нашем несходстве...»

И в Книге смеха и забвения: «Судьба не намерена и пальцем пошевелить ради Мирека (ради его счастья, его безопасности, здоровья и хорошего настроения), тогда как Мирек готов сделать все ради своей судьбы (ради ее величия, ясности, красоты, стиля и высшего смысла). Он чувствовал, что несет ответственность за свою судьбу, но судьба не чувствовала, что несет за него ответственность».

В противоположность Миреку сорокалетний гедонист (Жизнь не здесь) держится за «идиллию своей не-судьбы». В самом деле, гедонист защищает свою жизнь от превращения ее в судьбу. Судьба пьет из нас кровь, висит на нас тяжким грузом, как железное ядро, привязанное к ноге. (Замечу мимоходом, что среди моих персонажей сорокалетний мне ближе всех.)

* * *
Vieillesse. Старость.
«Старый ученый рассматривал шумных молодых людей, и вдруг понял, что только он один в этой комнате мог пользоваться привилегией свободы, потому что был немолод; только старый человек может не обращать внимания на мнение толпы, общественное мнение и мнение будущего. Он один на один со своей будущей смертью, а у смерти нет ни глаз, ни ушей, и он не обязан ей нравиться; он может говорить и делать то, что ему самому нравится говорить и делать» (Жизнь не здесь). Рембрандт и Пикассо. Брукнер и Яначек. Бах в Искусстве фуги.

Милан Кундера. 73 слова

фото отсюда

Sunday, March 30, 2014

Дубайский фестиваль света / festival of light; Anookies VS Kenny



C 20 по 29 марта в ДаунТауне проходил фестиваль света.

До этого с неделю, если не больше, можно было наблюдать французов, монтировавших все эти красоты.

Мы выходили поглазеть пару раз. Вот фотоальбом:


Я больше умилялась зрителям в разношерстной толпе. Например (фото слева внизу), келейное семейство - два бетмена и дишдаша в кепке по-грузински (жалко, качество фото паршивое).


Понравился разноцветный домик на Бурж Плазе.

Арабские дамы (фото слева) прониклись букетиком, под тихую музыку покрывавшимся узорчиками. Ми-ми-ми. На слоника (фото справа) внимания обращали меньше.


В пятницу (28-го) мы решились даже пройти поближе к хлорированным лагунам Дубай-молла.

И немедленно оказались в сплошь русскоязычной толпе: "Валя! Автобус не уедет?!... Вы по-русски говорите (нам)? Мы от экскурсии отстали! Нам на лифт и наверх надо."

Едва не задохнувшись от азиатских благовоний и табакокурильщиков, вылетели на свободу.

Мне из всех предложенных световых экспонатов больше всего понравились инуиты (политкорректное для эскимосов)-ануки.
Отчасти, наверное, потому, что их проецировали на стену почти безлюдной площадки около Вида-отеля (бывший Камардин) - очень освежает после толп.


Создатели-французы явно и беззастенчиво вдохновились обликом Кенни из легендарного Саус Парка.
По ссылке (Les Anooki à Dubaï) можно посмотреть весь видеоролик.

Friday, March 28, 2014

Богумил Грабал: Доброта и взаимная вежливость в мире уже вроде как выветрились /Bohumil Hrabal (28 March 1914 – 3 February 1997)

Безмолвно ушел и жизнелюбивый, остроумный Богумил Грабал (1914-1997), выбросившийся из больничного окна. Ему наверняка пришлась бы по вкусу официальная версия случившегося: выпал из окна, кормя крошками голубей.

[Умер в больнице, выпав из окна. Согласно официальной версии, потерял равновесие, кормя голубей, однако почти не вызывает сомнения, что смерть Г. была самоубийством, причиной которого стали тяжелая болезнь и преклонный возраст.]

Самоубийство против немощной старости //
Г. Чхартишвили. Писатель и самоубийство.


* * *
28 марта исполнилось 100 лет со дня рождения одного из самых известных чешских писателей второй половины XX века Богумила Грáбала.

С детства он любил две вещи: читать и слушать рассказы своего дядюшки, ставшего впоследствии одним из главных персонажей его произведений.
В школе Грабал учился плохо, аттестат о среднем образовании получил только в двадцать лет.
Его дважды оставляли на второй год с неудовлетворительными оценками по нескольким предметам, в том числе по родному языку.
Позже писатель вспоминал, что главной причиной его плохой успеваемости были скучные занятия.

Возможность восполнить упущенные в школе знания появилась в 1935 году: Грабал поступил на юридический факультет Карлова университета. В это же время он много путешествовал. На велосипеде объехал Чехословакию, побывал в Германии, Финляндии, Швеции, Польше...

Он перепробовал множество профессий. Выучившись на юриста, пошел работать коммивояжером. Был и писарем в нотариальной конторе, складским рабочим при железной дороге, помощником дорожного обходчика. В 1949 году устроился рабочим на сталелитейный завод. Затем – упаковщик в одном из пражских пунктов приема макулатуры, рабочий сцены, артист массовки в театре.

Первая книга Богумила Грабала называлась «Людские разговоры». Она вышла в 1956 году тиражом в 250 экземпляров и объемом всего в 21 страницу. Автору было 42 года...

* * *
источник: А. Кравчук. Богумил Грабал. Зачин

«Я всегда очень любил и до сих пор люблю книги Грабала, — говорил Милан Кундера. — Его проза подобна высокой поэзии и безудержному полету фантазии. Так умели писать только, может быть, некоторые прославленные латиноамериканцы. Но они не знали о нем, и он, думаю, не знал о них. Когда-нибудь будет забыта русская оккупация, а о тех годах станут говорить, что это было великое время чешской культуры, когда жил Грабал, написавший книги "Я обслуживал английского короля" и "Слишком шумное одиночество"».

На родине многие книги Богумила Грáбала (Bohumil Hrabal, 1914—1997) удостаивались премий издательств уже с середины шестидесятых, а в 1996-м из рук президента Чешской Республики Вацлава Гавела писатель получил медаль «За заслуги». В этом же 1996 году Богумил Грабал был признан почетным доктором наук при университете в Падуе.

Переводы прозы Грабала стали выходить еще в 1965 году, и к настоящему времени лучшие его произведения можно прочитать почти на всех европейских языках. Киноверсия знаменитой новеллы «Поезда особого назначения» в 1967 году была удостоена в США «Оскара» за лучший неанглоязычный фильм.

В девяностые годы Грабалу был присужден целый ряд международных литературных премий и званий, среди них, например, почетный титул Французской Республики «Рыцарь литературы и искусства».

Тогда же писатель объехал с лекциями и авторскими чтениями несколько университетских городов Западной Европы и США, а в 1994 году он был выдвинут на соискание Нобелевской премии по литературе.

Однако всеобщее признание пришло к Грабалу не сразу. Первый его поэтический сборник не вышел в связи с национализацией в 1948 году многих частных предприятий, в том числе и типографии города Нимбурка, где он готовился к печати.
Книга рассказов 1959 года в последний момент была рассыпана в наборе, а художественный фильм «Жаворонки на нити», снятый в 1969 году режиссером Иржи Менцелом по мотивам прозы писателя, еще до премьеры попал в спецхран на целых двадцать лет.

Если не считать ранних поэтических опытов, то первые крупные произведения были созданы писателем на четвертом десятке жизни, а опубликованы только в шестидесятые годы.
В одном из интервью Грабал так объяснял причины своего довольно позднего вступления в литературу:

«Карел Чапек когда-то написал, что прозаик становится писателем к сорока годам. Это правда. До тех пор тот, кого интересует не столько жизнь, сколько ее отображение, вынужден помещать сам себя в ситуации, идущие вразрез с его пониманием мира, в ситуации, которые ему, так сказать, против шерсти и сверх его сил...
Я, будучи неуверенным в себе человеком, обязан был предоставлять людям гарантии в завтрашнем дне [в течение года Грабал служил страховым агентом]; я любил бесконечные прогулки у воды и закаты солнца, а работал четыре года на металлургическом заводе в Кладно; я не выносил театр и актеров, а был четыре года рабочим сцены, и так далее. И все-таки я смог выжить в этом чуждом мне окружении и в итоге полюбил людей, с которыми работал, и увидел главное: что они там, внизу, такие же робкие, как и я, и эта робость является своеобразным "поясом целомудрия", скрывающим их милую и добрую сущность, но только они стыдятся этого, ибо доброта и взаимная вежливость в мире уже вроде как выветрились».

Благодаря ходатайству своего друга и учителя, известного чешского художника и поэта Иржи Коларжа, писатель с 1962 года начинает получать денежное пособие как работник искусств. Эти средства вкупе с пенсией по инвалидности, которую Грабал получил в результате производственной травмы в Кладно, позволили ему полностью посвятить себя литературе.

Период его наибольшей творческой активности совпал по времени с гонениями, которые — по указке Москвы — обрушили на инакомыслящих чехословацкие власти. Расцвет национальной культуры во время оттепели шестидесятых годов сменился глубоким кризисом после введения в страну войск Варшавского договора. Произведения литераторов, которые принимали участие в событиях Пражской весны, изымались из библиотек, а сами авторы подвергались преследованиям. Не избежал этой участи и Богумил Грабал. Тираж двух его только что написанных книг в 1970 году был пущен под нож. Отныне публиковать свои новые произведения официально писатель практически не может. Многие из них попадают к читателю благодаря чешскому самиздату либо эмигрантским изданиям. Те же, что легально печатаются на родине, выходят со значительными цензурными сокращениями.

Широкая популярность помогла Грабалу избежать серьезных преследований, однако каждая новая неофициальная публикация провоцировала очередной конфликт писателя с властями.
После «бархатной революции» 1989 года Богумил Грабал вновь обрел массовую аудиторию. Этому в немалой степени способствовал Вацлав Гавел.
В 1994 году прессу облетело сообщение о встрече двух президентов: американского — Билла Клинтона и чешского — Вацлава Гавела в... пражской пивной «У золотого тигра»! Столь неподобающее, казалось бы, место для визитов официальных лиц выбрано было исключительно ради Богумила Грабала.

Йозеф Шкворецкий, известный чешский писатель, руководивший эмигрантским издательством в Торонто, называл Грабала «великим новатором чешской прозы». Самый большой парадокс в современной чешской литературе состоит, по его мнению, в том, что юрист по образованию, литератор и эстет Богумил Грабал пишет о посетителях пивных. «Внешне Грабал — грубоватый простак из пивной, но по сути это нежный лирик и клубок нервов», — говорил Шкворецкий.

В творчестве Богумила Грабала самым естественным образом сочетаются искрометный гашековский юмор и утонченное лирическое чувство, глубокие философские размышления и натуралистические сцены, сюрреалистическая техника и неподдельный интерес к банальностям обыденной жизни. И эти, казалось бы, несовместимые черты объединяет чувство радостного, в чем-то даже детского восхищения миром, которое и придает прозе Грабала особое очарование.

* * *
В 1997 году писатель погиб в возрасте 82 лет: он пытался покормить голубей из окна и выпал с пятого этажа больничного корпуса. Полагают также, что это было самоубийство. Урна с его прахом погребена на сельском кладбище в семейном склепе под Прагой. Согласно воле Грабала, он был похоронен в дубовом гробу с надписью «Пивоварня Полна» – это место, где познакомились его мать и отчим. Рассказывают, что незадолго до этого там пронесся ураган, вырвавший с корнем несколько старых деревьев. И вспоминается одна из шуток Грабала: «Ураган и проливной дождь – это верные признаки того, что Бог весел».
* * *
Радио Свобода:

– Это действительно интересный вопрос, почему Грабал стал не только выдающимся чешским писателем, но выдающимся писателем в мировой литературе, – говорит в интервью Радио Свобода пражский славист и литературный критик Томаш Гланц. – Я бы сказал, что Грабал феноменальным, неповторимым способом балансирует между почти противоположными позициями литературного и вообще художественного творчества: между высокой культурой модернизма довоенной эпохи, с которой он был очень хорошо знаком и на основе которой сформировал свое мировоззрение, с одной стороны, и низкой «культурой пивной кружки», с другой стороны. Он балансирует между сюрреализмом и пивным фольклором. Он балансирует между официальной культурой и культурой самиздата, начиная с 1960-х годов, но, особенно в 1970-80-е годы, когда Грабал вышел за рамки даже этого внешнего культурно-политического деления. Он балансирует между модернизмом и постмодернизмом, а в позднем творчестве балансирует между художественной прозой и публицистикой, между стилем, который мы обозначаем как фикшн, между художественной литературой и документализмом. Во всех этих случаях проявляется мощная сила его таланта, Грабал просто поверх самых разных барьеров. Эта способность не сочетаться с рамками, заданными культурной историей, мне кажется, и является причиной той насыщенности текстов, которая чувствуется даже при переводах его прозы на другие языки.

– Грабал в Чехии становится все более народным писателем. Это видно даже по тому, как отмечается его юбилей: организованы пивные маршруты по тем заведениям, куда Грабал любил заходить. Если сказать, что Грабал в таком своем проявлении продолжает традиции Ярослава Гашека, это будет правильным?

– Я бы сказал, что это всего лишь интерпретация. Перевод Грабала в народную культуру ширпотреба, конечно, недоразумение. Это способ, которым массовое общество присваивает себе этого великого автора. Этот простонародный аспект в его творчестве, безусловно, присутствует. Но к народной пивной культуре не стоит сводить всего Грабала, это очень ограниченная интерпретация настоящего культурного жеста, который Грабала делает великим, интернационально значимым. Мне кажется, что некоторую шутку с Грабалом сделали экранизации его книг Иржи Менцелем, который снял и «Поезда особого назначения», и «Подстриженные». С одной стороны, Менцель сделал для Грабала многое, сделал его режиссером, связанным с премией «Оскар». Тем не менее экранизация сыграла не только положительную роль, поскольку она сделала Грабала проще, более народным и более банальным, чем он на самом деле был. Пивной разговор, болтовня под кружку пива – не та стихия для того, чтобы понять Грабала на высоте его стиля, понять, каким он вошел в мировую литературу.

– Бывают писатели-философы, бывают бытописатели, бывают писатели, создающие свой фантастический мир, внутри которого они выстраивают свои литературные конструкции, бывают писатели злободневные, остро-политические. К какому типу принадлежал Грабал?

– На этот вопрос нельзя дать однозначный ответ. В прозе Грабала почти из автоматического текста (причем текста устного, из разговорной речи) вдруг выстраиваются образы, рождаются художественные контексты, которые вполне сочетаются с традициями сюрреализма и философского письма. Он в этом плане – свободный художник, который не идентифицирует себя и свое письмо с привычными рамками истории литературы. Любопытно, что у Грабала нет каких-то явных учеников или эпигонов. Тем не менее, если вы будете читать подряд чешских писателей, которых сегодня и переводят, которые в Чехии получают премии за прозу, которые считаются, так или иначе, канонизированными, признанными, то вы в их стиле и письме найдете какую-нибудь линию, идущую от Грабала. Хотя у Грабала именно с идентификацией стиля или конкретных литературных приемов возникают большие осложнения, он оказался более влиятельным для литературы вообще, чем это кажется на первый взгляд, – сказал в интервью Радио Свобода чешский литературовед Томаш Гланц.

Богумил Грабал обогатил чешский язык множеством новых слов, которые позднее будут включены в специальный «Грабаловско-чешский» словарь. Одно из таких слов – «пабитель». Вот как сам писатель объяснял его суть:

«С некоторого времени я стал... называть "пабителями" определенный тип людей... Как правило, это люди, о которых можно сказать, что они сумасшедшие, чокнутые, хотя не все, кто их знал, назвали бы их именно так. Это люди, способные все преувеличивать, причем с такой любовью, что это доходит до смешного. Люди беспомощные, ибо "нищие духом", и, глядя со стороны, в самом деле сумасшедшие и чокнутые. "Пабители" непостижимы, их облик неясен, спорен, порой неприятен на вид, неудобен. Но, несмотря на это, они примерно за полгода всюду становятся своими...»

Thursday, March 27, 2014

Медленно я из своих выбираюсь потемок.../ poet Inna Lisnyanskaya (1928-2014)

* * *
Тебя тащили в эту жизнь щипцами,
Щипцовым и осталась ты дитем,
Вот и живешь между двумя концами -
Недорожденностью и забытьем.

Вот и живи и не нуждайся в сходстве
С тебе подобными. Какая дурь
Не видеть благости в своем юродстве
Среди житейских и магнитных бурь.

Ищи угла, огрызок жуй московский.
Непрочная, тебе ли в прочность лезть?
Есть у тебя заморские обноски,
Даже кольцо салфеточное есть.

Переводи на пузыри обмылки,
Дуди в необручальное кольцо.
Ну что тебе охулки и ухмылки,
Да и плевки не в спину, а в лицо?

Ты погляди, как небеса глубоки,
И как поверхностен овражий мрак,
И научись отваге у сороки,
Гуляющей среди пяти собак.

Как барственна походочка сорочья
Средь пригостиничных приблудных псов!
Я расстелю тебе и этой ночью
Постель из лучших подмосковных снов.

1995

* * *

- Federico Barocci (c. 1526, Urbino – 1612, Urbino) -

Медленно я из своих выбираюсь потемок,
Медленнее, чем куст из могильных костей.
Рыжий котенок, зеленоглазый котенок
Розовой лапкой мне намывает гостей.

Пусть же приходят, — ответным привечу светом,
Белым вином на столе, от смолы золотом.
Пусть же приходят, — мы вспомним на свете этом
Тех, кто о нас вспоминает на свете том.

Памятью и отличим человек от зверя.
Рыжий котенок приткнулся к моей ступне,
Точно почуял, какая лежит потеря
В сердце моем и как одиноко мне.

Инна Лиснянская
(24 июня 1928 - 12 марта 2014)

via Katia Margolis

Wednesday, March 26, 2014

„Кино“ с самого начала, совдеп с конца/ Aleksey V. Rybin - KINO beginning

Среди книг, которые я начала собирать в ранней юности и с тех пор с фанатизмом истового библиофага таскаю с собой по съемным и родным приютам (посчитала мимоходом: за последние 13 лет сменилось три города, две страны и девять квартир; сейчас – десятая) есть нетолстая книжечка музыканта Алексея Рыбина про Цоя и самое начало группы «Кино».
По какому-то импульсу решила перечитать.

Больше всего впечатляют описания советских реалий 1980-х...

Очень, очень познавательно было бы почитать тем, кто ностальгирует по райской Совдепии.
Интересно, что зачастую это ностальгия по неведомому – не у тех, кто пожил и что-то там потерял, а у нового поколения, у юнцов, выросших после, вне СССРа. Умиляли бы, если бы так не пугали, мальчики-крымчане, которые в новостных репортажах с дрожью в голосках хвалят хорошего Путина за благословенный возврат в прошлое величие. Подтверждается банальная истина: на чужих ошибках не научишься.

Алексей Рыбин «„Кино“ с самого начала» (1991), отрывок:

Ленинград. Серое небо, как грязная вата, оно залепляет глаза и лицо. Грязь на улицах, которой с каждым годом становится всё больше и больше. Закопченные фасады старых домов, серо зеленоватые от налипшей на них грязи и копоти. Ряды мрачных черных дыр выбитых окон в расселенных домах. На Литейном просто нечем дышать летом, а зимой невозможно ходить, не забрызгиваясь до колен грязной бурой снежной кашей. Выходишь к Неве, но с отравленной реки дует ветер, в котором нет кислорода. [Фраза привлекла особое внимание; бескислородность тут дело обычное] Почерневшие, с серыми пыльными листьями деревья Лиговки и Московского проспекта, призванные хоть немного оживить эти мрачные мертвые ущелья. А Фонтанка, Фонтанка, в которой еще в сороковых годах нашего века купались и стирали белье, — она такая же как и Обводный канал, как Мойка, Канал Грибоедова — бензиновые пятна, мутная, непрозрачная вода... Асфальт, время от времени проваливающийся над теплотрассами и глотающий троллейбусы и машины, асфальт разбит повсюду — держатся только Невский, Московский и другие большие проспекты. Да, еще — Кировский — правительственная трасса. И пьяные, пьяные, пьяные повсюду — весь город пропитан запахами бензиновой гари, прокисшего пива и портвейна, дымом различного состава и качества из бесчисленных труб заводов и фабрик. Пустые магазины, разваливающаяся в пальцах колбаса.

У Московского вокзала первый памятник, встречающий приезжих — огромный каменный шестигранник с металлической остроконечной звездой на вершине, воткнутый посреди выжженной асфальтовой площади Восстания. Если ехать из аэропорта, вас встретит почти такая же стамеска на площади Победы, но там на вас будут направлены еще и стволы винтовок и автоматов, которые сжимают в железных руках черные железные люди под черными железными знаменами, что окружают монумент со всех сторон.

Немудрено, что в таком городе люди часто сходят с ума. И сойдя с ума, начинают требовать переименования этого кладбища в Петербург — в город Святого Петра, Апостола Петра... Не переименовать ли ленинградский крематорий в «Приют Марии Магдалины», а не назвать КПСС — КПСС имени Иисуса Христа? Вообще-то, учитывая современные [книга написана в 1991 - Е.К.] игры сатанинского государства с ортодоксальной церковью, к тому идет... Нет, такой город может быть только Ленинградом — этот человек здесь сейчас во всем — в лопнувших замерзших трубах отопления, в рушащихся на головы жильцов потолках, в новостройках, тонущих в грязи, в Казанском соборе, превращенном в музей Религии и атеизма... Был этот город Санкт Петербургом, и надеюсь, станет им снова когда-нибудь, но сейчас это — Ленинград.
Подобные мысли стали приходить мне в голову позже, а зимой 1981 всё было по-другому — мы не думали на такие мрачные темы, мы были страшно довольны поездкой в Москву и с удовольствием возвращались домой. Мы родились в этом городе, выросли здесь и любили его таким, какой он есть. Да я и сейчас его люблю не меньше, поэтому и вижу всё то дерьмо, которым он завален по самые крыши.
После поездки мы как-то сблизились с Цоем — нам было легко общаться, так как Цой был молчалив и достаточно мягок и уступчив, я тоже особенно не любил суеты, хотя суетиться приходилось довольно часто, а главное, нас сближали похожие музыкальные пристрастия — я собирал пластинки, менял их на «толчке», и у меня всё время были новые поступления.

...Довольно сложно сейчас писать о том, как мы тогда существовали — масса подробностей не запомнилась, поскольку мы принципиально не думали ни о завтрашнем дне, ни о вчерашнем. Среди нас не было летописцев и никто, даже мысленно, не вёл хроники событий. Музыка сделала нас такими — не похожими на других, чужими, среди своих. Это ощущение чужеродности до сих пор во мне, а окружающие это чувствовали и чувствуют, и это вызывало и продолжает иногда вызывать у них недоумение. Гребенщиков как то сказал, что в те годы рок-н-ролл был единственной до конца честной вещью в этой стране, и я полностью с ним согласен. Только это могло вызвать радость в наших душах. Именно радость — не смех и хихиканье.
Разве те люди, что стоят в очередях, чтобы сдать пустые бутылки, чтобы купить полные бутылки, чтобы выйти на свободу, после опорожнения бутылки, разве есть радость в их душах? Они смеются постоянно — над похабными анекдотами, над глупыми шутками, несущимися с киноэкранов, над рассказами писателей-сатириков о том, как страшно жить в этой стране, они смеются над собственным убожеством, нищетой и порочностью, но нет радости на их лицах. А мы искали эту радость и находили её. В рок-н-роллах Элвиса и балладах «Битлз» мы открывали больше смысла, чем во всех тех статьях Ленина, что я законспектировал в 9-м и 10-м классах школы и на трех курсах института.

Критиковать то, что происходило вокруг, нам претило, и хотя мы иногда скатывались до обсуждения окружающего, в основном старались этого избегать. Вступать в прямой диалог с государством значило принимать правила его игры, что было для нас глубоко омерзительно. Те ценности, которые нам предлагались, были просто смешны — они выглядели такими бессмысленными и ничтожными, что для их достижения совершенно не хотелось тратить время и силы.

Работая на заводе, я как то раз зашел в один из корпусов, где трудились инженеры, проектировщики, чертёжники и прочие бойцы интеллектуального фронта, прошедшие институты и университеты. Трое таких бойцов стояли на тёмной, заплёванной и загаженной окурками и горелыми спичками лестничной площадке и украдкой разливали водку в гранёный стакан. Подивившись на такую работу людей в строгих костюмах и при галстуках, я вошёл непосредственно в помещение, где инженеры непосредственно должны работать. Двое или трое инженеров сидели за письменными столами и, покуривая (на лестницу, вероятно, выходили только пить), смотрели в потолок, очевидно, раздумывали, что бы ещё такое как-нибудь усовершенствовать. Остальные пятеро или шестеро были заняты более активными делами — кто читал газету, кто говорил по телефону, кто листал бумаги на столе. Я заметил, что это в основном были приказы и инструкции. Я передал кому-то какую то записку и отправился восвояси, в свой слесарный цех.
«Вот учись в институте, слушай пять лет ахинею, чтобы в результате оказаться на заплёванной лестнице с бутылкой водки, пусть и с дипломом в кармане и в строгом костюме», — думал я. Мне было ясно, что гораздо приятнее выпивать ту же водку в компании друзей под хорошую музыку и не ограничивать этот процесс временем с 9 до 17-ти. При этом не нужно в конце месяца со страшными нервными затратами делать за три дня то, что нужно было сделать за месяц — начертить ещё какой-нибудь сногсшибательный механизм, который, на радость всему земному шару, изобрёл в конце месяца такой же полуалкоголик-проектировщик из соседнего кабинета.
В цехе же пили уже совсем неприкрыто, откровенно, с чувством, с толком, обстоятельно, но при этом ещё и по уши в грязи. Разговоры, состоящие в основном из мата, вертелись вокруг баб, выпивки и футбола. Отдельной, святой темой была политика — тут каждый являлся знатоком и про членов политбюро знал, кажется, намного больше, чем сами члены. Все были также мудрыми стратегами и во внешней политике — не было сомнений, когда нужно «дать по яйцам» немцам или чехам, когда вы... ну, скажем, трахнуть арабов, кому экспорт, откуда импорт, где что сколько стоит и какова зарплата... хотя за границей никто из них никогда не был, они знали быт западных «мудаков» основательно (с их точки зрения) и смеялись над глупостью американцев, жадностью немцев и развратностью французов со знанием дела. Это было просто противно. Не злило, не вызывало желания спорить, доказывать — просто было противно. Хотя, порядочно было среди рабочих и нормальных людей, не лишённых здравого смысла, но они все как то помалкивали и не бросались в глаза — видимо, стеснялись высовываться.
Когда с экрана телевизора я слышу голос диктора, который говорит о «сером большинстве», имея в виду парламент или какой-нибудь съезд, это неправда. Серое большинство не там, не в зале заседаний, оно вокруг нас, в магазинах, на заводах, в автобусах, в ресторанах. Оно уверено в себе, монолитно и непобедимо.

Но что-то я опять отвлёкся. Итак, мы не занимались политикой в отличие от всего многонационального народа и, естественно, не были теми кухарками, которым наши мудрые вожди могли бы вручить бразды правления государством.

Я приходил к Цою в «дом со шпилем» на углу Московского и Бассейной, мы сидели и слушали Костелло и «Битлз», курили «Беломор», пили крепкий сладкий чай, которым нас угощала Витькина мама, потом ехали ко мне на Космонавтов,
слушали «Ху» и «ЭксТиСи», потом... Выбор был широк — идти к Олегу и слушать «Град Фанк» и «Джудас Прист», идти к Свину и слушать Игги Попа и «Стренглерз», ехать к Майку и слушать «Ти Рекс», пить кубинский ром с пепси-колой и сухое, ехать к Гене Зайцеву, пить чай и слушать «Аквариум»... И говорить, говорить, говорить обо всём, кроме политики и футбола.

Мы были полностью замкнуты в своём кругу, и никто нам не был нужен, мы не видели никого, кто мог бы стать нам близок по-настоящему — по одну сторону были милицейские фуражки, по другую — так называемые шестидесятники — либералы до определённого предела. Тогда они нас не привлекали. Я знаю много имён настоящих честных людей этого поколения — и тех, кто погиб, и тех, кто уехал, но это единицы, и имена их так растиражированы, что покрывают собой всё то же серое большинство, но теперь уже либеральное, которое стоит с застывшей ритуальной маской светлой интеллигентной печали на лицах под песни Окуджавы, а потом идёт ругать КПСС в свои конторы, чертить чертежи новых ракет и пить водку на лестничных площадках своих учреждений (см. выше)...

Мы были совершенно лишены гордыни в советском понимании этого слова — никто и в мыслях не имел становиться «личностью», поскольку это подразумевает жизнь в коллективе и по законам коллектива, что нам не импонировало. Один человек в пустыне — личность он или не личность? Он просто человек — две руки, две ноги и всё остальное. Только в коллективе, где чётко определены законы поведения, человек может стать так называемой «личностью». Законы коллектива здесь даже важнее, чем сам коллектив, ведь в сообществе, где нет чётко определённых канонов, и каждый действует по собственному усмотрению, каждый представитель коллектива является личностью, не похожей на других. В советском же коллективе, да и не только в советском, а, скажем так, в современном, «личность» — это особа, добившаяся максимальных результатов, действуя по законам коллектива. И здесь нет исключений — я ведь говорю не о законах государства, а о более глубоких законах коллектива, и те, что нарушает даже государственные законы, всё равно остаётся в рамках, заданных жизнью, в коллективе. Писатель, диссидент, рабочий, музыкант — это всё чётко заданные маршруты, по которым люди идут к достижению статуса «личности». Мы же были никто. Слова «панк» или «битник» здесь можно использовать чисто условно, просто чтобы было понятно, о ком в данный момент идёт речь. За этими словами ничего не стоит, они ничего не значат. Мы сегодня могли одеться так, завтра — иначе, отрастить волосы, сбрить их наголо, играть хард-рок или панк, слушать Донну Саммер или «Кинг Кримзон» — в пустыне, которую мы создавали вокруг себя, отсутствовало понятие «мода». (конец отрывков из книги)

В качестве фотоиллюстраций Тёмин пост, который я уже когда-то цитировала:
СССР-1982
«Каждый кадр - наслаждение. Рекомендуется для просмотра тем, кто сегодня дрочит на совок и рассказывает, как тогда было хорошо.
Впрочем, мы не сильно далеко уехали. Люди стали чуть получше за собой следить и за телевизорами очередей нет, это да. А все остальное осталось. Была КПСС и Ленин в качестве религии, а стала Единая Россия и Христос. Те же яйца, вид сбоку».