Saturday, July 25, 2015

Мария Степанова о том, чем был Владимир Высоцкий/ Stepanova about Vysotsky

24 июня 2015 года

Он умер летом: мы с родителями путешествовали по каким-то северным озерам, костер дымил, приемник трещал, комары тянули свое, над водой стоял чад непонятного горя, и по БиБиСи BBC Окуджава пел:

О Володе Высоцком я песню придумать хотел,
Но дрожала рука, и мотив со стихом не сходился,
Белый аист московский на белое небо взлетел...

Только что я поняла, что все эти тридцать пять лет слушала, а то и подмурлыкивала, «аист» — а слышала и даже видела «ангел»: белый ангел московский, черный ангел московский, взлетел, как у Лермонтова, и на черную землю спустился. Так Высоцкий у меня в уме стал и остался ангелом, а его смерть — событием из какого-то важного космологического ряда: то ли вознесением, то ли нисхождением во ад, не смертью, а торжественным и необратимым послесмертием, о котором вот уже и поют голоса, делая случившееся видимым и всеобщим.

Позже, у смертного ложа СССР, когда делили общее наследство, советское и антисоветское, официальное и неподцензурное, на Высоцкого никто особо не претендовал, он со всем своим звуковым и буквенным объемом как бы провалился сквозь пальцы. У него, по сути, нет литературного послесмертия: его нет ни там, где Слуцкий и Самойлов, ни там, где Сатуновский и Вс. Некрасов. Он находится на нейтральной полосе, ничьей земле, на которую, кажется, редко заходят практикующие литераторы, охотно сдавшие его на руки поп-культуре. Его место ничье, его территория нейтральная — и все это очень напоминает его способ жить: проходя сквозь стены, игнорируя советскую реальность.

Высоцкий-миф — не поэт, не актер, не общественный деятель, по крайней мере не та разменная монета этих понятий, что была в ходу тогда или сейчас. Его биография полностью умещается на территории частного, не высовываясь и краешком: и письма в ЦК с просьбой разрешить работать, и вольное перемещение поверх государственных границ, и публикация в «Метрополе» не окрашены в тона поступка, лишены всякой декларативности. Это не «эмиграция», «противостояние системе», «андеграунд» — здесь нужен какой-то иной словарь. Его судьба — это единичный случай, пример, несводимый к правилу, но на глазах выросший до низких северных небес. В этой невольной исключительности есть, как подумаешь, нечто утешительное — возвращающее жизни ее натуральный объем и нелинейность, отменяющее прямое деление на хорошо/плохо. Все, происходившее с Высоцким при жизни, скроено по каким-то особым лекалам и ненавязчиво настаивает на собственной штучности: ни в святцы, ни в страшилки этот сюжет не годится. Он, чего уж там, выглядит довольно уныло в формате классической биографии с цитатами из писем и мосфильмовскими разборками, но сразу набирает крупность, будучи рассказанным в логике волшебной сказки: не гулял с кистенем, зато поймал жар-птицу, царь-девицу, белый мерседес, поехал в Париж, полетел в космос, спел всю правду, разбился на лету. Масштаб легенды, соотносимый разве что с гагаринской, имеет особый — русский, если угодно, — акцент: герою этой сказки отродясь не надо ничего доказывать, отрабатывать, совершать; достаточно просто быть. Ему положено привлечь к себе любовь пространства, ничего особенного для этого не делая.

Истории такого рода проходят обычно по ведомству мифологии; советские семидесятые обеспечивают фигуре Высоцкого особый фон. То, что становление этой биографии происходит не в конфликте с системой, не в коллаборации с нею, а в малолюдной вип-зоне — на территории чистого игнорирования, мешает ей стать предметом для широких выводов и работы над ошибками. Высоцкий — своего рода сноска к основному тексту эпохи; что-то вроде яркого анекдота, рассказанного на ходу. Странным образом эта посмертная неприкаянность не мешает ему оставаться невымываемой частью повседневности, присутствовать на заднем плане большого постсоветского нарратива — тем лучшим другом, который не дожил до победы, тем, кому посвящается первый тост. Эта посмертная функция, сделавшая Высоцкого чем-то вроде всеобщего родственника, мужского божества (культ которого разом сложился из песен и ролей, как пазл или слово «вечность»), тем интересней, что божество это не всегда на стороне прямого добра, социальной гигиены и вымытых рук.

Потому что протестантскими добродетелями тут не пахнет; Высоцкий мифа — не герой труда, каким он, видимо, был, а представитель странноватого русского леса, Пугачев из таганского спектакля, цветаевский Вожатый, чернобородый мужик в заячьем тулупчике. За его спиной не десять заповедей, а понятия — деревенский, солдатский, тюремный, земляной кодекс, который ушел далеко в сторону от кодекса уголовного. По понятиям, в их силовых координатах, выстроен этический императив, которому повинуются, умирая, герои Высоцкого.

И выше всего в этой замкнутой и совершенно прозрачной системе ценится способность к несистемности: воля к трансгрессии, умение перевернуть страницу и расписаться на другой стороне. Не справедливость, а точность (и милость, часто сводящаяся к простой прихоти) управляют сюжетостроением; каждая рассказанная история — и судьба автора здесь не исключение — набирает инерцию, лишь катясь вниз по наклонной. То, что здесь завораживает, — высокие скорости: сверхпроводимость, дающая иллюзию независимости от законов физики и общежития.

Это ни на что не похожий, твердый, как лестничные перила, голос человека, на которого можно положиться; мужской голос старшего брата, хозяина, отца — our master's voice. Эта способность внушать уверенность и обещать защиту спустя тридцать пять лет после физической смерти того, кто поет, пожалуй, может стать источником тревоги. Голос Высоцкого — предельное воплощение чистой, нерассуждающей силы; на языке этой силы он говорит со страной, и стране такое нравится.

...обещания, данные голосом, не сбываются; каждая из песен Высоцкого исходит в прямом смысле de profundis, из точки предельной уязвимости, из обреченности, убитости, потерянности.
И черной точкой на белый лист легла та ночка на мою жизнь, а меня в товарный и на восток, выходит, и я напоследок спел «мир вашему дому!», Валюха крикнул «берегись», но было поздно, придешь домой — тут ты сидишь.
За лицевой стороной (где работают языковые машины, где все звенит, пощелкивая на рифмах, где смешно и лихо закручено) маячит изнанка, на которой видны имена бесконечного мартиролога, перечень одинаковых неудач, одновременное бормотание обыкновенных историй.

Если прослушать подряд, с начала до конца, все записи Высоцкого, от самых ранних, видно, как его поэтика возникает буквально из бессознательного, из тьмы фольклора, из попыток мимикрии под всеобщее, где лучшее достоинство текста — его способность восприниматься как ничей, «народный». Это свойство — бескомпромиссный, нерассуждающий демократизм, отказ делать выбор между «Таганкой» и «Большим Каретным», своим и чужим, персональным и имперсональным — то, что дает корпусу текстов Высоцкого такой размах. Странным образом, здесь исподволь реализовался советский проект, осуществилась мечта о праве голоса: о неизбирательной, равной для всех возможности быть услышанным, замеченным, принятым во внимание.

...У Высоцкого другая задача: он описывает/имперсонирует другую, оптовую эпоху, когда штучность стирается перед типовым, а будущее вызывает законное недоверие.

Отсутствие разницы между одушевленным и неодушевленным здесь принципиально, потому что все эти монологи не знают износа — длятся и длятся, не кончаются никогда, как никогда не кончается для Высоцкого последняя война. Она единственная константа его мира, о которой даже не надо напоминать, настолько явно и настойчиво она присутствует даже в тех текстах, где о ней ни слова. Это, конечно, в природе поздней советской культуры, где к военному опыту обращаются как к единственно реальному, воспроизводят, как священный текст.
В универсуме Высоцкого смерти нет: она длится бесконечно, и его главная строчка «Наши мертвые нас не оставят в беде» раздвигается еще шире, как поймешь, что речь идет о посмертии.

Мир, где все совмещено на одной плоскости, где умирают и не могут умереть, где лукоморье накладывается на интерьер хрущевки,— точное описание реальности, не знающей ни небытия, ни воскресенья. Больше всего его устройство похоже на голливудский фильм, где герой знает о жизни все, кроме того, что он сам давно покойник. Песни Высоцкого — чистой воды документалистика, советская «Божественная комедия», главное свойство которой — сочетание точности и слепоты в одном рассказчике. Место, описываемое здесь, не похоже ни на одно другое, и уж совсем ни на что не похож тот, кто говорит. Описать это можно, наверное, так: если бы Вергилий ходил по аду один, сам себя спрашивал, сам себе отвечал, но не знал, ни что это страна мертвых, ни что сам он здесь прописан, ни что адом дело не кончается. Ад, не ведающий, что он такое, не знающий рая и чистилища, плоский, не имеющий рельефа ад, бесшовно переходящий в себя же:

Чур меня самого! Наважденье, знакомое что-то,—
Неродящий пустырь и сплошное ничто — беспредел,
И среди ничего возвышались литые ворота,
И этап-богатырь — тысяч пять — на коленках сидел.

В страшном стихотворении про этап и райские яблоки спастись из рая-зоны можно только погибая еще и еще раз: смерть оказывается эквивалентом государственной границы, способом перехода, но никогда — подлинным выходом: кругом пятьсот, ищу я выход из ворот, но нет его, есть только вход, и то не тот. Ад Высоцкого — место без КПП, исход здесь не предусмотрен. Есть лишь его заменители, способы вечность проводить — и они те же, что в аду Дантовом, это бесконечные рассказы о себе и бесцельное движение. Песня, где ангелы поют такими злыми голосами и кони вечно мчатся по воздуху над обрывом, как Паоло и Франческа во втором круге, как цветаевские Маруся с Молодцем, летящие в огнь-синь,— лишь одна из множества текстов о движении, не знающем ни цели, ни срока, только плоскую среднерусскую бесконечность.

В конце семидесятых Высоцкий писал Михаилу Шемякину:
«Я, Миша, много суечусь не по творчеству, к сожалению, а по всяким бытовым делам, своим и чужим. Поэтому бывают у меня совсем уж мрачные минуты и настроения, пишу мало, играю в кино без особого интереса; видно, уже надоело прикидываться, а самовыражаться могу только в стихах, песнях и вообще писании, да на это — самое главное — и времени как раз не хватает. Только во сне вижу часто, что сижу за столом, и лист передо мной, и все складно выходит — в рифму, зло, отчаянно и смешно».

«В рифму» как свидетельство складности, творческой удачи — здесь есть особого рода робость, это слова человека не-текстового, вовеки удивленного: надо же, рифмуется! Это странно контрастирует с головокружительными рифмами Высоцкого, с ощущением органической, почти животной, ладности, исходящей от каждого его стиха. Казалось бы, это не должно вызывать никаких сомнений, как не сомневается мастер в своем наборе умных инструментов. Но самоощущение Высоцкого предельно далеко от идеи литературного профессионализма: как бы сам он ни тяготился этим, его текст, как и его жизнь, существует вне литературы, против ее коллективной шерсти — не совпадает с нашими ожиданиями, зависает и длится, дышит где хочет.

Равнодушие поэтов и поэзии к стихам Высоцкого не так уж удивительно. То, как Высоцкий настаивал на себе-поэте, только мешает понять, в чем дело, так же как его невероятный версификационный дар, сравнимый по степени уступчивости речи разве что с цветаевским. Километры песен, написанные им, имеют не двойную, а тройную природу: по замыслу и охвату это не стихи, а проза, ее задачи и ее способ иметь дело с реальностью; не Галич и Окуджава, а Шаламов и Даниил Андреев. Получилось что-то вроде «Розы Мира», написанной против собственной воли, вне визионерского жара — и поэтому с большей точностью и безысходностью, безо всяких небесных кремлей — и погруженной в реальность шаламовских рассказов. Полный корпус песен Высоцкого замещает собой эпос второй половины ХХ века, его окопы Сталинграда и красные колеса, и заезжает далеко в нашу сегодняшнюю повседневность. Для понимания гибридной архаики, накрывающей нас сегодня, важнее текста, кажется, нет.

Отрывки; источник: На послесмертие поэта

Thursday, July 23, 2015

Гончаров и его Мимишка/ Goncharov and his beloved dog

Иван Гончаров (1812-1891)
• Единственный из русских классиков совершил кругосветное путешествие.
• Написал три романа на «О».
• Служил цензором, допускал к печати сочинения Лермонтова, Некрасова, Островского, Тургенева.
• Страдал от геморроя и упоминал эту болезнь в «Обыкновенной истории» и «Обрыве».
• Был уверен, что Тургенев ворует у него сюжеты.
• Обожал собаку Мимишку и очень горевал, когда она умерла.
• Писал в газету «Голос» анонимные статьи о бездомных собаках.
В «Голосе» Краевского и еще кое-где Г. напечатал значительное количество фельетонов, не подписанных полным именем и не включенных им в собрание сочинений; здесь он выступал газетным публицистом на мелкие злобы дня: о бродячих собаках, о пьяных на улицах, о развлечениях в летних садах Петербурга, о городск. неблагоустройстве и т. д. (источник)

• В конце жизни сделал наследницей дочь своей экономки.
После смерти слуги Гончарова в 1878 году его заменила в качестве экономки вдова, оставшаяся с тремя малолетними детьми: Александрой, Еленой и Василием, к которым Гончаров привязался, полюбил и всем дал хорошее воспитание и образование. Старшую девочку он поместил в консерваторию и сделал впоследствии всех троих наследниками своего состояния. (источник)

*
Вспышки болезненного возбуждения сменялись периодами апатии, упадка сил, скуки, хандры, ипохондрии, мизантропии. Такие периоды постоянно удлинялись и делались его постоянным настроением, которое он называл тогда «старческим равнодушием», которое, однако, часто переходило в тоску, «в нервную хандру», изредка перемежавшуюся временною бодростью, подъемом его как физических, так и духовных сил, сопровождавшемся усиленным творчеством в области литературы.

М. М. Стасюлевич 5/17 июня 1871 г. писал Толстому из Киссингена:
«Иван Александрович страшно развернулся, и доказательством того может служить то, что подбивает нас ехать в половине июля на французский берег в Булонь. Впрочем, по временам на него находит негодование на весь человеческий род и тоска по Мимишке».
[Шутка над привязанностью Гончарова к своей собачке, которую он действительно любил и смерть которой оплакал (Примеч. Суперанского). — Стасюлевич. Т. II. С. 352]

В периоды хандры он, однако, мог заниматься служебным делом, но не литературной работой.
Периоды такой хандры начались у него не позднее среднего возраста. Так в 1852 г. «хандра погнала его в кругосветное плавание». Уже тогда жизнь, как праздное отражение мелких, надоевших явлений, его удручала. От этой «пустоты жизни», «сумерек», «вечных будней», — от «надоевших до крайности лиц, занятий, стен», — от всего этого «однообразия» уехал он «в новые, чудесные миры», чтобы забыть самую «физиономию петербургского общества».
Но путешествие только временно освободило его от этой хандры.
источник

*
Петр Дмитриевич Боборыкин:
Через несколько дней, на вечернем чае <…>, он очень долго рассказывал нам о своей собачке, оставленной им в Петербурге, и в этой исключительной заботе о ней видна была уже складка старого холостяка, привыкшего уходить в свою домашнюю обстановку.

Иван Александрович Гончаров. Из письма А. А. Кирмаловой. Петербург, 5 (17) февраля 1863 года:
Мимишка здравствует и каждый день гуляет со мной по саду, а когда не возьму, то воет на всю квартиру. <…> Я ей купил золотой с бархатом ошейник.

Иван Александрович Гончаров. Из письма В. М. Кирмалову. Петербург, 26 апреля (8 мая) 1863 года:
Если Мимишка сильно захворает, я думаю, в тот день и газета не выйдет («Северная почта», редактором которой был в это время Гончаров. – Сост.), а если бы она околела, я все продам и уеду за границу.

Ростислав Иванович Сементковский (1846–1918):
Гончаров приводил к Льховским неизменно свою собачку. Это был не то мохнатый пинчер, не то шпиц (я плохо тогда различал породы собак), во всяком случае, собака небольшая, мохнатая, чистенькая, с умными глазами. Она ни на шаг не отходила от своего хозяина, стояла около него, когда он стоял, ложилась, когда он садился, свертывалась калачиком, когда он вел продолжительную беседу; в кабинете у Льховского, когда дверь открывалась, я видел ее всегда мирно спавшую у ног своего хозяина, в гостиной она всегда была начеку, хотя признаков какого-нибудь беспокойства никогда не проявляла.

<…> – Давно опоздал, Елизавета Тимофеевна, – ответил он.
– Мне, как женщине, виднее, – возразила Льховская, – но терять времени не следует.
По лицу Гончарова пробежала такая густая тень, что Елизавета Тимофеевна была озадачена – я это ясно видел, – а мне стало как-то жутко. Тень быстро сменилась печальною улыбкою, и Гончаров сказал, указывая на свою собачку:
– Вот верный друг! Он не изменит… не обидит.
И, словно устыдясь чего-то, он быстрее обыкновенного поклонился Елизавете Тимофеевне и исчез вместе с своей собачкой за дверью кабинета.

*
И.Р. Кузнецов. Иван Александрович Гончаров (1812-1891):

П. Третьяков пожелал приобрести для своей галереи портрет писателя. Крамской согласился его написать. Но как-то все поначалу не складывалось. В принципе Крамской с Гончаровым договорился о том, чтобы последний позировал для портрета. Однако Гончаров должен был ехать заграницу. Когда же он вернулся, то в дальние края понадобилось отбыть Крамскому. Потом Гончаров попросил отложить работу над своим портретом до весны из-за расстроенного здоровья.

И наконец, в марте 1870, то есть спустя почти год после начала переговоров о написании портрета, Гончаров напрочь отказался позировать. Расстроенный Крамской сообщил Третьякову: «Я сделал с своей стороны все, чтобы исполнить ваш заказ, но не в моей власти было заставить сидеть Ивана Александровича». Тем, возможно, все и кончилось бы, не приди в голову Крамскому одна идея.

Дело в том, что у Гончарова была собака по имени Мимишка. Не собака даже — собачка. Любил ее Иван Александрович чрезвычайно. И старался не разлучаться с Мимишкой — даже в гости ее брал с собою.

Именно Мимишке мы должны быть благодарны зато, что и сейчас в Третьяковской галepee можем видеть замечательный портрет Гончарова кисти Крамского. Художник, отчаявшись добиться согласия писателя позировать, нарисовал небольшой акварельный портрет Мимишки и преподнес его Ивану Александровичу. Растроганный писатель поместил портрет своей любимицы в рабочем кабинете и, конечно же, уже более не смог отказывать Крамскому. Спустя несколько лет он даже позировал Крамскому еще раз. И когда Крамской решил писать портрет уже больного Некрасова, то именно к Гончарову обратился за тем, чтобы тот уговорил Некрасова позировать.

Оказывается, в истории литературы и искусства немалую роль может сыграть и столь вроде бы незначительное существо, как маленькая собачка.
И. А. Гончаров. Портрет работы И. Н. Крамского. 1874 г. Третьяковская галерея

*
М. В. Кирмалов «Воспоминания об И. А. Гончарове»:
Иван Александрович был оживлен, ласков и шутлив с детьми. Усадив нас и Мимишку вместе на диване, он стал вызывать всех по очереди и вручать подарки. Первая была вызвана Мимишка, получившая сахарницу, и тут же, стоя на задних лапках, съела из рук Ивана Александровича кусочек сахару.

Wednesday, July 22, 2015

страна находится в абсолютно беспризорном состоянии/ Bakhtin and Loshak about media

Разговоры о медиа: Филипп Бахтин и Филипп Дзядко; отрывки
31 июля 2012

Бахтин: Мне кажется, в последнее время происходит какой-то инцест интервьюируемых и интервьюеров. Маленькая самовлюбленная группа людей берет друг у друга интервью и печатает друг про друга журналы.
...
Дзядко: Я думал, как этот удивительный разрыв памяти преодолеть, как безусловной вещи вернуть ее безусловность, как рассказать о том, кто такой этот живой и важный для всех Сталин? Можно напечатать 700 колонок Лошака, Рейтер или Сапрыкина, но когда ты просто листаешь слепые развороты с фамилиями людей, убитых в конкретный год, это выстреливает гораздо сильнее. Мы напечатали 10654 фамилии людей, расстрелянных с 10 января по 18 августа 1937 года только в Москве. Только имя, фамилия, род занятий. Это не имеет прямого отношения к журналистике, но это один из способов, которым сейчас нужно разговаривать с людьми.
...
Бахтин: Все просто. Через пять часов вы поедете по дороге из Пскова в Москву — вот давайте снимем про это кино? Если мы будем снимать про то, как вы едете из Денвера в Алабаму, я это кино легко себе представляю. Есть шаблоны, понятные герои. А когда ты снимаешь про Россию — х… знает, кто эти люди и что у них в голове. Журналистика во многом дохнет из-за того, что все дико разные. В Америке есть классы. Если ты работаешь на Манхэттене в банке, про тебя понятно очень много. Когда ты говоришь: «Я работаю в Мособлбанке», ты непонятно кто. И поэтому, что бы ты ни рассказывал, ты правила игры создаешь заново. И это ад. После митинга на Сахарова мы пошли в ресторан компанией и решили провести выборы президента России. Взяли шапку и стали писать людей от балды. Так вот, разве что Яака Йоалы не было в этом списке. Мы все живем в разных мирах. И что бы ты ни делал, ты все время один.
В нашей стране нет ничего. Нот не придумано. Какой-то ад и какофония. Один лепит из глины, другой из говна, третий из бетона, четвертый из палочек.

Чтобы было искусство, должен быть конфликт. Чтобы был конфликт, нужны две противоборствующие стороны. Я хочу выпить, моя жена ненавидит алкоголь — понятный конфликт. Дальше сюжет развивается легко и внятно. А у нас история такая. Я говорю: «Я хочу выпить». А жена отвечает: «А я собираю марки». Есть здесь конфликт? Есть, конечно, только что с ним делать?

Когда в благополучном Нью-Йорке сидят миллионы вменяемых, симпатичных, крутых, талантливых, хорошо зарабатывающих людей и вдруг читают про какой-то трэшак, ужасную историю, которая произошла бог знает где, — им интересно, они этого не видят и не знают. А у нас ситуация другая. Мы снимаем фильм «Груз 200» и показываем его людям, которые живут в городе, в котором такое каждый день происходит. Они думают так: «Мы этот ад видим, зачем вы нам про него рассказываете?»

Был у нас год, когда мы [в журнале Esquire, Бахтин был главредом] делали календарь милицейских преступлений [см. №51; №55]. Я пытался провести конкурс на выдуманную новость, которая была бы более дикой, чем реальные. Оказалось, что невозможно. Ты пишешь, ну не знаю — «мент вые…ал козла, выколол ему глаза и пошел с ним в загс». Через две минуты приходило 64 новости, которые мы даже близко придумать были не в состоянии. То есть он вые…ал козла, отвел в загс, а его еще и в звании повысили.

И к «Большому городу», и к Esquire у меня только одна претензия. Они заявляют: «Мы говорим правду-матку, она вам не интересна, но это важная социальная миссия». Это немножко ерунда, потому что нужно сказать так, чтобы даже тот, кто знал, ох…ел. Я знаю, что воруют деньги, но когда Навальный рассказывает в деталях — с фамилиями, с портретами, с фотографиями табличек на дверях, — это очень круто.

У вас же есть Armani, у вас есть ЦУМ, есть ГУМ, рекламодатели есть, покупают штаны? Покупают больше, чем в Италии. Зашибись — значит, должен быть Esquire. Сработало? Сработало. Деньги текут. Хоть такой номер делай, хоть сякой. Стой с протестными плакатами, а на соседней странице будет реклама Gucci. Любой человек здравомыслящий открывает журнал, видит это и говорит: это вообще что? Кому это нужно?! Но это возникает просто потому, что должно быть! А победит то, что действительно нужно людям.

***
Разговоры о медиа: Андрей Лошак и Дмитрий Ольшанский; отрывки
8 августа 2012

Лошак: Раньше, занимаясь журналистикой, я осознавал определенную миссию, как глупо бы это ни прозвучало. Но сейчас очень быстро меняется время. Сейчас быстро меняется эпоха. До декабря все было довольно сонно — и мне казалось, что моя миссия состоит в пробуждении общественного организма. А сейчас он уже пробудился, нет необходимости поддерживать этот градус. Мне, наверное, придется придумать себе новую миссию. Плюс я свои телевизионные задачи продолжаю решать. Там все совсем плохо, но у меня какие-то проекты в производстве есть. Это важный момент: одно дело — разговаривать с интернет-аудиторией, другое — попытаться что-то сказать на зомбоящике.

...Мне не нравится, когда приятные, интеллигентные люди отделяют себя от других людей, населяющих эту страну, по социальному признаку. Это очень неконструктивный подход к обществу. Так все действительно кончится плохо.

Ольшанский: Вы и я были воспитаны так, что мы не будем брать взятки с тех, кто хочет принести лекарства в тюремную камеру. Но, к сожалению, мы живем среди огромного количества людей, которые на это способны. И это меня огорчает значительно больше, чем тот факт, что Путин — президент.

Лошак: Допустим. Вопрос в том, что с этим делать. Вы все-таки занимаете страусиную позицию, вы предпочитаете отделиться, замкнуться внутри привычных ценностей. Вы считаете, что надо ждать. Мне кажется, что эта позиция не очень этична. Вы сами сказали — мне, вам, читателям журнала «Афиша» в жизни повезло больше, чем сочинским ментам. По умолчанию наша позиция более выигрышная. И мне представляется, что нельзя просто жить и наслаждаться тем, что ты такой продвинутый, пользуешься айфоном и знаешь Бродского наизусть.
Долг образованного слоя в том, чтобы свои ценности максимально распространять. Получил хорошее воспитание и образование — поделись с теми, кому повезло меньше. Чудовищные предрассудки, невежество, рабство, которое всю жизнь в нашем народе культивировалось, — со всем этим надо бороться. Тяжело смотреть на это сложа руки.
...
Лошак: Были ведь еще 60-е годы, «оттепель». Был момент, когда интеллигенция начала дышать более-менее свободно, появились «Новый мир», театр «Современник», пошел сквознячок, люди очень сильно воспрянули. А потом началась реакция — и все схлопнулось обратно. Так вот, у интеллигенции был шанс распахнуть эту форточку по-настоящему. Но этим занималась тысяча человек. А еще сто тысяч сидели засунув языки в жопу — притом что разделяли те же самые демократические устремления, но боялись подписать письмо в защиту Синявского и Даниэля или еще что-то. В результате мы получили 20 лет лжи и старческого маразма. Без них мы жили бы сейчас в другой стране.

Ольшанский: Нет, мы получили 20 лет медленного окультуривания той части людей, которые до того просто расстреляли бы Синявского и Даниэля.

Лошак: Нет, мы получили 20 лет деградации и алкоголизации народа, развала промышленности и окончательной смерти сельского хозяйства. Почему вы считаете, что Дубчек и социализм с человеческим лицом в Чехословакии были возможны, а в России нет?!

Ольшанский: Потому что за спинами Дубчека и Вацлава Гавела Австро-Венгерская империя, черепичные крыши, король Рудольф столетия назад и огромная традиция городской культуры. А у нас в стране что? Была какая-то изба, и та сгорела. У нас ничего нет за спиной. Из деревни в город практически одномоментно пришли миллионы людей, этого не было нигде в Восточной Европе.
...Ну вот в 1991-м могло произойти все что угодно. Куда уж больше свободы? Ситуация была абсолютно произвольной. В итоге мы пришли к тому, что имеем. Это потому что плохой Ельцин выбрал плохого Путина? Наверное, нет. А потому что люди хотели получить полковника или генерала.

Лошак: Нет, не поэтому. А потому что та самая элита не выдержала экзамена свободой. Вы переносите ответственность за происходящее на простых людей. Я считаю, что ответственность несет образованный слой. Он поддался искушению сребролюбия. То, что Сахаров умер, было реальной трагедией для страны, потому что не осталось никакой вообще совести. Понимаете, у меня нет веры в народ. Революция доказала, что верить в народ глупо, это плохо кончается. Но у меня совершенно нет ощущения, что это какой-то особо безнадежный народ, с которым ничего сделать нельзя, а надо ему тихонько подкладывать книжки.

Как они могут начать по-другому жить, если ими никто не занимается?! Мы сейчас живем в условиях компрадорской буржуазии, которая просто перепродает то, что у них в руках, а страна находится в абсолютно беспризорном состоянии. Земля зарастает. Как только человек пытается что-то делать, его сразу обкладывают со всех сторон. Если людям дать возможности, перспективы, то они перестанут умирать. Наши мужчины умирают раньше всех в Европе, потому что они не видят перспектив.
Я как-то снимал под Новосибирском одного англичанина, поселившегося в деревне. Меня поразило, что деревенские люди вместо слова «жить» говорили «мучиться». «Как живешь?» — «Да мучаюсь помаленьку». Жизнь для них — мучение. И они пьют все подряд, пытаются поскорее свести счеты с этой жизнью. Посмотрите, русские люди за границей не спиваются, а делают успешные карьеры. В этом вашем пессимизме есть ­какое-то чудовищное недоверие к людям в целом.

...Мир прозрачен. У тебя есть интернет, ты смотришь, как люди живут в другом мире.

Ольшанский: А про интернет — это интересный вопрос. Называются какие-то огромные цифры — типа 50 миллионов пользователей в стране. Я думаю, это чудовищное жульничество. Ну то есть если формально подходить, возможно, есть 50 миллионов человек, которые когда-то один раз зачем-то подошли к компьютеру и зашли на какой-то сайт. Но реальное количество людей, которые получают из интернета информацию и способны ее анализировать, на порядки меньше.

Лошак: Вы все время ставите… Я не могу это принять. Я считаю, что если по-другому к ним относиться, все это легко уйдет. Просто должно измениться отношение власти к людям. Сейчас власть их цинично, грубо, вульгарно, топорно использует. Это не может не развращать. Как только у власти появятся честные люди, это изменит общественный климат. Знаю, что это не самый точный пример, но тем не менее история с Грузией очень показательна.
Я не понимаю — вам правда комфортно жить при этой власти? Оставим в покое народ, сложно его оценивать, сидя в кафе на Покровке. У меня настолько чудовищная несовместимость по всем параметрам с этой властью, что я не могу спокойно существовать.

...Я могу пример привести, как что-то меняется. Когда я сделал фильм про антифашизм как явление, это реально повлияло на соотношение антифашистов и фашистов в больших городах. [см. док. фильм «Обыкновенный антифашизм»] Все это влияет. И то, что власть с помощью телевидения решает сейчас какие-то свои сиюминутные задачи, очень плохо и страшно. С тем, что люди остались наедине с таким вот телевизором, надо что-то делать.
Существует чудовищная вертикаль насилия. Я просто не понимаю, как может журналист, если он не балетный критик, на это не реагировать, не бороться с тем, что происходит на твоих глазах.

Мне кажется, задача журналиста — до последнего быть… Даже не объективным, объективным быть до конца невозможно. Задача в том, чтобы по возможности сохранять критический взгляд. При этом ощущая внутри себя, что есть некая сверхзадача, и это то, про что забыла наша церковь, — смягчение нравов. По-моему, это главная задача интеллигенции и вообще любого человека — чтобы люди становились лучше и добрее. В нашем обществе чудовищное количество жестокости.

UPD: Loshak via FB (май 2014)
Милый френд (как вам такое название для романа о блогерах?) Митя Ольшанский написал очередной пост про кровожадных либералов. Я почитал под ним комменты. 37-й год гораздо ближе, чем вы думаете.

Tuesday, July 21, 2015

Распознавать зло, пока оно не стало непобедимым/ Nazi Germany - the rise of evil

Дора Насс (урожденная Петтин, род. в 1926 году) помнит, как утверждалась гитлеровская диктатура

Знаете, что творилось в Германии до 1933 года? Хаос, кризис, безработица. На улицах — бездомные. Многие голодали. Инфляция такая, что моя мама, чтобы купить хлеб, брала мешок денег. Не фигурально. А настоящий маленький мешок с ассигнациями. Нам казалось, что этот ужас никогда не закончится. И вдруг появляется человек, который останавливает падение Германии в пропасть. Я очень хорошо помню, в каком мы были восторге в первые годы его правления. У людей появилась работа, были построены дороги, уходила бедность… И сейчас, вспоминая наше восхищение, то, как мы все, я с моими подругами и друзьями славили нашего фюрера, как готовы были часами ждать его выступления, я бы хотела сказать вот что: нужно научиться распознавать зло, пока оно не стало непобедимым. У нас не получилось, и мы заплатили такую цену! И заставили заплатить других.

До 9 ноября 1938 года [в ночь на 9 ноября 1938 г. в Германии начались еврейские погромы («Хрустальная ночь»). Около сотни евреев было убито, 26 000 отправлено в концлагеря] мы не чувствовали, насколько все серьезно. Но тем утром мы увидели, что в магазинах, которые принадлежали евреям, разбиты стекла. И везде надписи — «магазин еврея», «не покупай у евреев»… В то утро мы поняли, что начинается что-то нехорошее. Но никто из нас не подозревал, каких масштабов преступления будут совершены. Понимаете, сейчас так много средств, чтобы узнать, что на самом деле происходит. Тогда почти ни у кого не было телефона, редко у кого было радио, о телевизоре и говорить нечего. А по радио выступал Гитлер и его министры. И в газетах — они же. Там ничего не писали о депортации и Холокосте. А мои подруги даже газет не читали… Конечно, когда исчезали наши соседи, мы не могли этого не замечать, но нам объясняли, что они в трудовом лагере. Про лагеря смерти никто не говорил. А если и говорили, то мы не верили… Лагерь, где умерщвляют людей? Не может быть. Мало ли каких кровавых и странных слухов не бывает на войне… Иностранные политики приезжали к нам, и никто не критиковал политику Гитлера. Все пожимали ему руку. Договаривались о сотрудничестве. Что было думать нам?

В 1939 году у нас не было понимания, какую войну мы развязываем. И конечно, мы совершенно не могли себе представить, что война придет в Берлин… Что я могу сказать? Большинство людей не используют ум, так было и раньше.

В десять лет я, как и тысячи других моих сверстниц, вступила в «Союз немецких девушек», который был создан национал-социалистами. Мы устраивали вечеринки, ухаживали за стариками, путешествовали, выезжали вместе на природу, у нас были праздники. День летнего солнцестояния, например. Костры, песни, совместный труд на благо великой Германии… Словом, мы были организованы по тому же принципу, что и пионеры в Советском Союзе.

Моя подруга Хельга жила прямо на Вильгельмштрассе. По этой улице часто ездил автомобиль Гитлера в сопровождении пяти машин. И однажды ее игрушка попала под колеса автомобиля фюрера. Он приказал остановиться, дал ей подойти и достать игрушку из-под колес, а сам вышел из машины и погладил ее по голове. Хельга до сих пор эту историю рассказывает, я бы сказала, не без трепета.
Или, например, в здании министерства воздушного транспорта, которым руководил Геринг, для него был построен спортзал. И моя подруга, которая была знакома с кем-то из министерства, могла спокойно ходить в личный спортзал Геринга. И ее пропускали, и никто ее не обыскивал, никто не проверял ее сумку.
Нам казалось, что все мы — большая семья. Нельзя делать вид, что всего этого не было.
А потом началось сумасшествие — манией величия заболела целая страна. И это стало началом нашей катастрофы. И когда на вокзал Анхальтер Банхоф приезжали дружественные Германии политики, мы бегали их встречать. Помню, как встречали Муссолини, когда он приезжал… А как же? Разве можно было пропустить приезд дуче? Вам это трудно понять, но у каждого времени свои герои, свои заблуждения и свои мифы. В такой атмосфере всеобщего возбуждения и убежденности разум перестает играть роль.

Вся риторика фюрера и его министров сводилась к тому, что немцам необходимы земли на востоке. И каждый день по радио, из газет, из выступлений — все говорило о нашем величии… Великая Германия, великая Германия, великая Германия… И как многого этой великой Германии недостает! У обычного человека такая же логика: у моего соседа «мерседес», а у меня только «фольксваген». Хочу тоже, я ведь лучше соседа. Потом хочу еще и еще, больше и больше…

Мы всем классом ходили на антисемитские фильмы, на «Еврея Зюсса» [антисемитский фильм «Еврей Зюсс» Файта Харлана был снят по личному распоряжению Геббельса в 1940 году, чтобы оправдать открытую травлю евреев], например. В этом кино доказывали, что евреи жадные, опасные, что от них одно зло, что надо освободить от них наши города как можно скорее. Пропаганда — страшная сила. Самая страшная.

Я в молодости столько раз слышала, что славянская раса — низшая раса… Когда тебе каждый день лидеры страны говорят одно и то же, а ты подросток… Да, верила. Я не знала ни одного славянина, поляка или русского.

Я часто думала: как же это стало возможным? Почему это произошло? И могли ли мы это остановить?
И что может сделать один человек, если он знает правду, если он понимает, в какой кошмар все так бодро шагают?
И еще я спрашиваю: почему нам позволили обрести такую мощь? Неужели по риторике, по обещаниям, проклятиям и призывам наших лидеров было непонятно, к чему все идет? Я помню Олимпиаду 1936 года [в августе 1936 года в Берлине прошли летние Олимпийские игры. Незадолго перед ними, в феврале 1936 года, Германия принимала в Гармиш-Партенкирхене (Баварские Альпы) и зимнюю Олимпиаду] — никто ведь не сказал ни слова против Гитлера, и международные спортивные делегации, которые шли по стадиону, приветствовали Гитлера нацистским приветствием.

Отрывки; источник «Страна заболела манией величия»

upd Андрей Лошак:
Идет так местный житель по городу, думает: вот в крутой стране я живу, самый большой ввп в Европе, лучшие дороги, лучшие машины, лучшая медицина и вдруг - бац! - такая табличка под ногами: здесь жила Элла Зильберштейн. Ну дальше и так все понятно. Думаю, что очень отрезвляет и помогает избавиться от острых приступов национальной гордыни.
Комментарий:
Julia Kallmeyer: А в расейском министерстве культурки считают, что от таких табличек только провоцируется агрессия и увеличивается шанс повторения. У них там что-то другое вместо мозгов, совести и культуры.

Monday, July 20, 2015

The more trees, the happier we are

Когда ты в лесу, душа привыкает к телу.
От невыразимой зеленой гармонии не отвести глаз.
Пальцы легкого ветерка касаются всех ваших угловатостей.
Таникава Сюнтаро. Деревья – в двадцать строк

It seems like common sense...

Ferdinand Georg Waldmüller (1793 – 1865) "Prater Landscape" (1830)

They believe that living close to parks and other green spaces is "essential to our physical, psychological and social well-being". Nature calms people and it also helps them psychologically rejuvenate. They are better able to handle challenges which come their way.

Research in Japan also found that older people lived for longer when their homes were within walking distance of a park or other green space.
Prof Kuo said: "In our studies, people with less access to nature show relatively poor attention or cognitive function, poor management of major life issues, and poor impulse control. The relationship between crime and vegetation is very clear: the more trees, the fewer crimes. It actually encourages people to use the spaces outside their homes which provides a natural form of surveillance. In fact, the data seem to indicate that if you have a landscape where you introduce well-maintained trees and grass, people will find that a safer environment."

Living near trees 'makes people live longer and feel happier'

*
Camille Pissarro (1830 – 1903) "Chestnut Trees at Osny" (1873)

It is almost an accepted wisdom that a property positioned on a pretty tree-lined street surrounded by shrubbery is more appealing than its counterpart on a concrete-clad bare and barren road.

Not only are trees beautiful but they are practical. They provide shade in the summer and then their leaves drop off, allowing light in when it is needed in winter. They are good for local climate change because they put water back into the atmosphere which cools the area. And they help biodiversity as tree-lined streets provide wildlife corridors for birds or insects to travel. Trees also encourage healthier lifestyles and studies have shown people are calmer when trees are in their environment.

Do trees on the streets make people happy?

*
A tree-lined neighborhood doesn't just look good, it actually makes you happier.
The greener the neighborhood, the happier the people reported they were, no matter how much they made, whether they were married, how healthy they were, or how nice their home was.
Trees and other greenery actually rank up with big life events, like marriage, in terms of how much they impact happiness; being around trees affects your overall satisfaction about a third as much as getting married, and a tenth as much as having a job.
Urbanization is a "potential threat to mental health and well-being," so cities need to prioritize green spaces.

Scientific Proof that Trees Make Us Happier

*
see also: How Trees Calm Us Down
*
Scientists have discovered that living near trees is good for your health.
They discovered OBVIOUS...

Sunday, July 19, 2015

Л. Петрановская о травле/ Petranovskaya about school bullying

Семейный психолог Людмила Петрановская:

Очень много пришло отзывов про травлю в школе.
Самое большое зло в подобной ситуации — психологические бредни про «в конфликте две стороны», и «надо начать с себя», и «надо попробовать конструктивно». Да, я боялась незаметно для себя оказаться в ситуации «ах, мой ребенок такой необычный и тонкий, а все вокруг просто звери». Я это наблюдала не раз и знаю, как родители при этом бывают слепы. И всегда находилось, кому на это намекнуть — мол, ну, конечно, конечно. Она у вас и в сад не ходила, избалованная и вообще «слишком чувствительная».
Она и правда чувствительная. Ее не обижали дома. Она офигевала от агрессивности детей, от того, что они не останавливаются, когда плачешь. Никак не могла этого понять — что смешного, когда человек плачет. «Недостаточно социализирована», — как это назвала школьный психолог. Потому что «достаточно» — это когда уже в семь лет все чувства отрезаны и никому не веришь. А наша из-за каждого дождевого червя раздавленного расстраивается.

Из-за всех этих «конструктивов» и «начать с себя» испортили ребенку детство. А самооценка в результате у нее такая, что не знаю, как она будет в этом году в хорошую школу поступать. Вернуть веру в себя теперь — большая задача.

Если ребенок мал, а однозначной поддержки со стороны учителя нет, и даже есть прямая или косвенная поддержка травли, надо не в себе и в ребенке копаться, а вступать в конфронтацию. Называть вещи своими именами. Это — эмоциональное насилие. Это нужно прекращать.
Отрывки; источник

Весь день читаю порциями комменты всех, кто побывал с той и с другой стороны. Волосы дыбом. Получилась какая-то энциклопедия детского горя. Особенно пробили воспоминания тех, кто участвовал в травле, чтобы самому не стать козлом отпущения. Кто боролся изо всех детских сил, чтобы удержаться на предпоследнем месте и не попасть на последнее. Возникла страшная ассоциация с децимацией [(от лат. decimatio, от decimus — «каждый десятый»; казнь каждого десятого по жребию, высшая мера дисциплинарных наказаний в римской армии]. Это когда всех строят в шеренгу и каждого десятого того... в расход. И когда считают, у первых-то быстро отлегает. А вот девятому... он очень дорожит местом девятого, а не десятого. Школьные годы чудесные. А от ассоциаций с процессами, происходящими в обществе, вообще мурашки по коже.

Я предлагаю все же исходить из того, что и ребенок, и семья, имеют право сохранить в этой ситуации свою систему ценностей. И, кстати, именно поэтому рассматриваю вариант ухода из школы как крайний. Потому что непонятно, почему уходить должен тот, кто никого не трогал и ничего плохого не делал. Конечно, кроме случаев, когда ребенку явно невмоготу, и он просит уйти. Или просто опасно. Тут уже не до принципов.

Многие спрашивают: почему это возникает? Потому что такова потребность возраста. Детям надо быть в стае, надо осознавать себя через противопоставление другим, надо полностью ощущать принадлежность. Это как раз возраст предподростковый, но сейчас всё раньше становится, сдвигается в 8-9 годам. Им жизненно нужно чувство групповой сплоченности. Всем, кроме особо ярких индивидуалистов. Если есть какие-то позитивные основания, чтобы эту сплоченность чувствовать, все хорошо, травля не нужна. Если дети чем-то заняты, общая цель у них, общие интересы. В современной школе этого нет совсем. Все атомизировано: пришли — отучились — разошлись.

Само выражение «козел отпущения» пошло от древнего иудейского обычая раз в год навешивать на бедное животное все свои грехи и отправлять его в пустыню, на съедение демону. Удобно. Меняться не надо, делать ничего не надо, перекинул на козла — свободен. Подобные механизмы существовали и существуют во всех культурах. Старо как мир.

Почему некоторые детские коллективы оказываются беззащитны перед групповой иерархией, вшитой от природы, а другие-то нет? Живут по-человечески. Мое убеждение, что до подросткового возраста это полностью зависит от взрослых. Если есть авторитетный взрослый, который не приемлет насилия, его не будет.
А мы что имеем? Учителя сплошь и рядом вообще считают атмосферу в классе не своим делом. Или хотели бы что-то сделать, да не могут. Есть и такие, что сами провоцируют, им это кажется очень классным способом управлять детским коллективом. Иногда невольно провоцируют. Например, любимый учителями физкультуры способ скоротать урок — эстафета. Всем весело, учителю легко. Плохо неспортивным детям, которым достается за то, что «подвели команду». Если учитель никак это не отслеживает и не работает с этим, а наоборот, подогревает азарт, травля неизбежна.
А дальше вступают в силу действие системных законов. После того, как группа назначила «козла отпущения» и сложилась как дисфункциональная, то есть замешанная на насилии, она такой и останется без сильных причин измениться. Распробовав вкус насилия, детский коллектив остановиться сам не может. Если дети оказываются предоставлены сами себе — дело может далеко зайти. «Повелитель мух» или «Чучело» — там все подробненько описано.
Отрывки; источник

О типичных ошибках, неверных убеждениях и стратегиях, которые часто приводят к тому, что ситуация травли консервируется или даже усугубляется.

1. Ждать, что само пройдет
Само не проходит. У детей до подросткового возраста — точно, позже есть небольшой шанс. Если в группе найдутся достаточно авторитетные дети (не обязательно лидеры), которые вдруг увидят эту ситуацию иначе и решатся заявить о своем видении. Возможно, не полностью прекратить, но сильно уменьшить травлю это может.
Но до 12 с собственной моралью у детей слабовато (еще и мозг не созрел). И задавать им моральные ориентиры обязаны взрослые. Дети в этом возрасте очень готовы их услышать и принять.

2. Оправдывать, объясняя
Объяснений, почему возникает травля — воз и маленькая тележка. Здесь и потребность возраста, и давление закрытой системы (школа, тюрьма, армия), и групповая иерархия (альфы-омеги), и личные особенности детей (например, пережитый опыт насилия, приведший к виктимности [от лат. victima — жертва; достаточно устойчивое личностное качество, характеризующее объектную характеристику индивида становиться жертвой внешних обстоятельств и активности социального окружения] или агрессивности). Все это очень важно и интересно, и безусловно стоит изучать и понимать.

Но. Если из всего этого делается вывод: «так что же вы хотите, вот ведь сколько причин, потому и травят», это и есть оправдывать, объясняя. Травля в конкретном классе, от которой страдают прямо сейчас конкретные дети — не вопрос научных изысканий, это вопрос морали и прав человека.
Нет задачи изменить причины, есть задача изменить поведение конкретной группы детей.

3. Путать травлю и непопулярность
Подмена проблемы. Никто никому не обязан, чтобы его все любили. Не могут быть все одинаково популярны. Суть травли — не в том, что кто-то кого-то не любит. Суть травли — насилие. Это групповое насилие, эмоциональное и/или физическое. И именно за это отвечает взрослый, которому доверена группа детей: за их защищенность от насилия.
Многим детям, кстати, и не нужна особая популярность в классе, они вполне без нее проживут. Они могут быть от природы интровертны, застенчивы или просто душой принадлежать не к этой, случайно собранной по административному признаку, а совсем к другой группе. Они хотят одного — безопасности. И имеют на нее полное право.

Педагоги, сводящие все к непопулярности, часто искренне стараются исправить дело. Они обращают внимание группы на достоинства жертвы, пытаются повысить ее рейтинг особыми поручениями и т. д. Это все очень мило и действенно, при одном условии: травля как насилие уже прекращена. В грязной атмосфере насилия не пробьются ростки интереса и уважения. Сначала надо провести дезинфекцию.
Эту ошибку, кстати, нередко поддерживают детские книжки и фильмы. Типа, соверши подвиг, впечатли всех, и жизнь наладится. Если дело только в непопулярности — может быть. Если идет травля — нет.

4. Считать травлю проблемой жертвы
Конечно, явственно страдает именно жертва. Те, кто травит, прямо сейчас могут выглядеть очень довольными собой. Однако важно понимать, что страдают в результате все.

Страдает жертва, получившая опыт унижения, отвержения и незащищенности, травму самооценки, а то и нарушения эмоционального развития из-за долгого и сильного стресса.

Страдают свидетели, те, кто стоял в стороне и делал вид, что ничего особенного не происходит, и в это самое время получал опыт бессилия перед властью толпы и стыда за свое слабодушие, поскольку не решился вступиться и поддерживал травлю из страха самому оказаться жертвой.

Страдают преследователи, получая опыт шакалов в стае, или опыт кукловода, опыт безнаказанности, иллюзию своей силы и правоты. Этот опыт приводит к огрублению чувств, отрезанию возможностей для тонких и близких отношений, в конечном итоге — к деструктивным, асоциальным чертам личности.

5. Считать травлю проблемой личностей, а не группы
«Козлом отпущения» может стать каждый. Это иллюзия, что для этого надо быть каким-то особо ненормальным. Да, иногда и так бывает. А иногда и вовсе наоборот. И вообще как угодно. Очки (веснушки), толщина (худоба), национальность, бедная одежда — все пойдет. Да, есть качества, которые способствуют закреплению этой роли — чувствительность, обидчивость, просто повышенная ранимость в этот период. Есть и особый случай детей виктимных, переживших насилие и так привлекающих внимание к себе.

Но в общем и целом причина травли — не в особенностях жертвы, а в особенностях группы.
Конечно, роль инициаторов травли часто берут на себя дети не самые благополучные внутренне. Но одних только их качеств недостаточно.

Эта ошибка лежит в основе попыток преодолеть травлю путем «разговоров по душам» или «индивидуальной работы с психологом». С жертвой ли, с агрессорами ли. Травля, как любое застревание в деструктивной динамике — болезнь группы. И работать надо с группой в целом.

6. Давить на жалость
Пытаться объяснить агрессорам, как жертве плохо и призывать посочувствовать. Не поможет, чаще всего. Только укрепит их в позиции сильного, который хочет — казнит, хочет — милует. А жертву обидит, унизит или подкрепит ее беспомощность. Особенно если это мальчик.

7. Принимать правила игры
Это самое важное, пожалуй. Ошибка — выбирать между виктимностью и агрессией.
Любая ситуация насилия провоцирует именно этот выбор. Либо «меня бьют, потому что я слабый, и всегда будут бить». Либо «меня бить не будут ни за что, я сильный и бить буду я». При всей кажущейся разнице обе эти позиции сходны. Они обе базируются на одном и том же убеждении о том, как устроен мир. А именно: «сильный бьет слабого». Поэтому если взрослый идентифицируется или подталкивает ребенка идентифицироваться с одной из этих позиций, он тем самым подкрепляет эту картину мира.
Отрывки; источник

Что можно сделать.

1. Назвать явление
Никаких «У моего сына (у Пети Смирнова) не ладится с одноклассниками». Когда ребенка намеренно доводят до слез, согласованно и систематически дразнят, когда отбирают, прячут, портят его вещи, когда его толкают, щипают, бьют, обзывают, подчеркнуто игнорируют — это называется травля. Насилие. Пока не назовете своим именем, все будут делать вид, что ничего особенного не происходит.

Дети не осознают, что именно делают. У них в голове это называется «мы его дразним», «мы так играем» или «мы его не любим». Они должны узнать от взрослого, что когда они делают так и эдак, это называется вот так и это — недопустимо.

Бывает, необходимо описать ситуацию с точки зрения жертвы. Мне, как ни странно, потребовалось делать это для педагогов. Иначе не получалось вытащить их из «подумаешь, дети всегда друг друга дразнят». Я им предложила представить себе: «Вот вы приходите на работу. Никто не здоровается, все отворачиваются. Вы идете по коридору — сзади смешки и шепот. Вы приходите на педсовет, садитесь. Тут же все сидящие рядом встают и демонстративно отсаживаются подальше. Вы начинаете контрольную — и обнаруживаете, что заранее записанное на доске задание кто-то стер. Вы хотите заглянуть в свой ежедневник — его нет на месте. Позже вы находите его в углу туалета, со следами ног на страницах. Однажды вы срываетесь и кричите, вас тут же вызывают к директору и отчитывают за недопустимое поведение. Вы пытаетесь пожаловаться и слышите в ответ: Нужно уметь ладить с коллегами! Ваше самочувствие? Как долго вы сможете выдержать?»

Важно: не давить на жалость. Ни в коем случае не «представляете, как ему плохо, как он несчастен?». Только: как было бы вам в такой ситуации? Что чувствовали бы вы? И если в ответ идут живые чувства, не злорадствовать и не нападать. Только сочувствие: да, это всякому тяжело. Мы люди и нам важно быть вместе.

2. Дать однозначную оценку
Люди могут быть очень разными они могут нравиться друг другу больше или меньше, но это не повод травить и грызть друг друга, как пауки в банке.

3. Обозначить травлю как проблему группы
Так и сказать: есть болезни, которые поражают не людей, а группы, классы, компании. Вот если человек не моет руки, он может подхватить инфекцию и заболеть. А если группа не следит за чистотой отношений, она тоже может заболеть — насилием. Это очень грустно, это всем вредно и плохо. И давайте-ка вместе срочно лечиться, чтобы у нас был здоровый, дружный класс. Это позволит зачинщикам сохранить лицо и даже предоставит им возможность хотя бы попробовать примерить роль недеструктивной «альфы», которая «отвечает за здоровье класса». И, что особенно важно, это снимает противопоставление между жертвами-насильниками-свидетелями. Все в одной лодке, общая проблема, давайте вместе решать.
Конечно, есть множество осложненных ситуаций, например, агрессивное поведение жертвы, или устойчивая виктимность, или поддержка травли родителями. Но это уже надо вникать и думать, как быть в данном случае. А общую стратегию я примерно описала.
Отрывки; источник

Tuesday, July 07, 2015

The Festival of Insignificance, Kundera's new novel

Milan Kundera, the Czech author of The Unbearable Lightness of Being and perennial candidate for the Nobel prize in literature, will publish his first novel in 13 years this summer.

“No, dear cynics, the novel is not dead,” ran a review in L’Express last year. “We have in France one of the greatest contemporary writers. He is called Milan Kundera, and you must read his new book as soon as possible – it could be his last, and it is magnificent, sunny, profound and funny.”

Faber described the new book as a “wryly comic yet deeply serious glance at the ultimate insignificance of life and politics, told through the daily lives of four friends in modern-day Paris”. Said chief executive Stephen Page: “It feels incredibly relevant to the world we live in now. It’s very funny, and also quite surreal … It’s hard with an author of Kundera’s stature to talk about his best work, but this is a significant novel, an important work.”
source

**
“We’ve known for a long time that it was no longer possible to overturn this world, nor reshape it, nor head off its dangerous headlong rush. There’s been only one possible resistance: to not take it seriously.”
- The Festival of Insignificance

When its publisher announced in early 2015 that The Festival of Insignificance, Milan Kundera’s first novel in 13 years, would be a “summation of his life’s work,” fans were giddy with anticipation.

And yet this slight but wonderful novel offers its own distinct brand of pleasure. At 115 pages, with the large font for which Kundera has long agitated, “Insignificance” is his shortest novel and can be read in a single sitting.

Never in a Kundera novel has plot mattered less. Instead, the party merely serves as a platform on which Kundera can examine themes that will be familiar to his readers—for example, the absurdity of history.

Another theme that Kundera revisits in Insignificance is the futility of interpersonal communication. Kundera has long portrayed us humans as incompetent communicators; most of his characters are uninterested in others or incapable of truly connecting. With "Insignificance", Kundera playfully takes his skepticism about conversation to an absurd extreme.

After he left Communist Czechoslovakia, Kundera found himself in an extraordinary predicament for a writer—except for a tiny minority, all of his readers would be reading him in translation. From that point forward, he constructed every sentence so as to minimize the risk that a translator could screw it up. As he explained in The Art of the Novel, “For me, because practically speaking I no longer have the Czech audience, translations are everything.” (The Festival of Insignificance, like all his French-language novels, was translated by Linda Asher.)

Kundera has always celebrated the liberation that comes with old age. He once speculated that Goethe felt “a sense of inexpressible joy and a sudden surge of vitality” during his last days, released from considerations about his legacy. In his criticism, he has singled out for praise the work that Beethoven, Janacek, and Fellini created toward the end of their lives.

With this magic trick of a novel, it’s clear that Kundera, now 86, is living the geriatric dream. Insignificance is the work not of a grumpy old man but of a grinning old man. Kundera still believes that life is a trap—as Alain’s mother puts it, “Of all the people you see, no one is here by his own wish”—but, as if intoxicated by the nearness of his release from that trap, his reaction to that core existential truth has bloomed from despair into laughter.
source: The Unexpected Lightness of Milan Kundera’s New Novel

**
Accepting the Jerusalem Prize in 1985, he praised Israel for giving one of its highest awards to an international novel and paying tribute, despite betrayal, to “a Europe conceived not as territory but as culture.” This, he made clear, is more than Europe deserves:

“If the Jews, even after Europe so tragically failed them, nonetheless kept faith with that European cosmopolitanism, Israel, their little homeland finally regained, strikes me as the true heart of Europe—a peculiar heart located outside the body.
Here is a paradox worthy of Kafka. It takes a little homeland regained to house a large transnational dream. Europe, meanwhile, has become a shrunken wanderer.”

Kundera reprints his Jerusalem Prize speech as the final stand-alone section of The Art of the Novel, giving it the last word in his formulation of a tradition that elevates irony, ambiguity, and detachment to the pinnacle of artistic achievement. Though his speech honors his familiar heroes—Cervantes and other free-range literary chickens who have all of European culture to play in—it also challenges the very idea of Western Europe. If the heart of Europe is no longer in its body, it doesn’t matter whether you live in Prague or Paris, not because you are always at home but because you cannot be at home in a world forever exiled from itself. Irony, ambiguity, and detachment will not save you.
source

Thursday, June 25, 2015

Сергей Шнуров: У всех он есть – свой Путин, а у меня – нет/ Shnur about Putin

Сергей Шнуров:
«Вот все говорят кругом – Путин то, Путин се, Путин это.
А я только руками развожу. Не знаю, что и думать.
У всех этот Путин, вроде родственника ближайшего. Кому-то противен, кому-то приятен, но отвязаться от него решительно невозможно.
У всех он есть – свой Путин, а у меня – нет.
Как телевизор у меня кончился, так и Путин ушел. Раньше был, а теперь нет.
Жить ему стало негде, как телевизора не стало.
Он было в компьютере хотел поселиться, но и тот приказал долго жить.
Вот и нет у меня Путина который год, и ведь нельзя сказать, что я по нему скучаю. Но в минуты отчаяния и одиночества я все-таки вспоминаю о нем. Как там вы живете без меня, Дмитрий?»

На фото: Учащийся Ленинградской Духовной Академии, молодой богослов Сергей Шнуров. 1987 год.

Tuesday, June 23, 2015

a lot of things parents are wrong about.

• Freud was kinda right about it all being about your relationship with your mother.
• Mommy does not love you all the same.
• Parents do have favorites.
• Daddy loves you more if you look like him.
• Kids don’t make us happier.
• Those parent-teacher conferences aren’t really about the kids. Yes, we idealize parenthood to rationalize the extreme sacrifices it takes to raise a child.
• “Evil stepmother” is far, far from being a myth.
• Parents buy healthier food for their dog than for themselves and buy healthier food for themselves than for their kids.
• There are a lot of things parents are wrong about.

see more: 10 Scientific Insights About Happy Families

Thursday, June 18, 2015

со странички Андрея Лошака на ФБ/ Andrey Loshak - FB, misc

Andrey Loshak, via Facebook page:
«Весь день думаю об этом: je suis африканский пингвин, пойманный в реке на границе Грузии и Азербайджана».

Еще, у него же в ФБ:
«Сел в такси с георгиевской ленточкой. По радио Вести фм что-то настойчиво втирал Путин. Таксист сходу рассказал тупой анекдот про Порошенко, американцев и горящий нефтезавод. Но самое страшное поджидало меня впереди: навигатор, говорящий голосом Жириновского».

**
Жара в НЙ невыносима — чувствуешь себя подгоревшим франкфуртером на гриле. В отчаянии направились в Кони Айленд — помню из О'Генри, что это любимое место отдыха местных трудящихся масс. Аттракционы, гигантские намалеванные русалки, сахарная вата — за более чем сто лет тут немногое изменилось, разве что бородатых женщин больше не показывают. Вокруг в основном люди с темным цветом кожи — афроамериканцы, мексиканцы, арабы и пр. Всюду мусор, орет музыка, орут дети, пахнет марихуаной. «Жар нежных» по-американски, анапа в плохом смысле слова. Стою на берегу среди этого вавилона, смотрю на океан, и вдруг слышу: «Дэвик, где тебя носит, шлендра? Это не ребенок, а тихий ужас! Аллочка, забери этого шлемазла — я сейчас умру с него!» Обернулся — и увидел реликтовую семейку, что на фото.
Тут меня прямо накрыло флэшбэком — представилось, что я на Ланжероне, вокруг толстые дети и тетки с рыжими халами, пахнет морем и котлетами с чесноком, между ног снуют продавцы кукурузы с ведрами, прикрытыми тряпочкой. Чайки, волны, папа играет с мужиками в волейбол, хорошо...
В реальность вернул истошный крик пляжного торговца: «Эмпанадас! Кон карне и кон пойо!». Но семейка не развеялась как мираж, тетя с рыжей халой продолжала что-то втолковывать Дэвику, а их появление объяснялось очень просто: Кони Айленд в нескольких километрах от Брайтон Бич.
источник

**
А. Лошак: Безусловный шедевр социальной рекламы:

source: Adverts on the Moscow Metro in 2007 showed a cluster of matryoshki beside the legend: ‘Love for the motherland begins with the family – F. Bacon.’ (Never mind that what Francis Bacon actually said was ‘Charity to the commonwealth begins with private families,’ and only as part of a list of rhetorical commonplaces.)


see: The Physical and Metaphysical Works of Lord Bacon

**
Фото:

Alexei Tsvetcoff Это голубь, он на все акции 31 в Питере ходит его не винтят обычно боятся, вдруг это сам Путин пришел полюбопытствовать или Сурков. Эффективная технология сопротивления, кстати, если на улицу выйдет сто или тысяча таких голубей или разных ростовых кукол, как менты будут решать, кого винтить?
November 1, 2011 at 8:51pm

Andrey Loshak Да, это мысль! Надо повышать градус шизофрении. Я бы предложил одеваться героями советских мультфильмов - винни-пухами, пятачками, котами матроскинами и леопольдами... Мент, свинтивший чебурашку, будет выглядеть ублюдком, насилующим мир детства.

**
2012, отсюда:
По-моему, плакат про искусство гениален и сам по себе пис оф арт.

В продолжение темы предыдущего статуса.
Олимпийские зверушки похожи тут на старых торчков. Причем если зайца с медведем еще цепляет, то снежного леопарда уже, кажется, ничто не берет.

**
отсюда: Есть предположение, что это один из сочинских талисманов обожрался кислоты и застрял в бэд трипе.
**
2010, отсюда:
Очень показательно то, что наши паралимпийцы рвут всех в Ванкувере. Пока «олимпийцы» позировали глянцевым журналам, зарабатывали на рекламе, тусовали и балдели, паралипмпийцы тренировались в поте лица в подвалах интернатов и домов престарелых (куда у нас свозят совершеннолетних инвалидов). Настоящий спорт - это аскеза, почти святость, а наши спортсмены превратились в celebrity в худшем смысле этого слова.

**
October 16, 2009
Каждое утро прохожу мимо этого эстетического холокоста. Здесь все подобрано одно к одному: от крылышек на рояле до красных буковок как на торговом центре в очень дальнем Подмосковье. Самое печальное: это Гнесинка, типа, очаг культуры и духовности, там Нейгауз преподавал, учились Хачатурян с Таривердиевым. Но это было когда. За последние 10 лет тут один знаменитый выпускник - Дима Билан. Короче, полное вырождение.