Wednesday, November 19, 2014

Почему врачи умирают иначе /Why Doctors Die Differently

Несколько лет назад Чарли (известный ортопед и мой учитель) обнаружил у себя в животе опухоль. Это оказался рак поджелудочной железы. Диагноз был поставлен одним из лучших хирургов страны, автором уникальной методики при раке поджелудочной железы, втрое (с 5 до 15%) увеличивающей шансы не умереть в ближайшие пять лет, впрочем, при невысоком качестве жизни.
Но 68-летнего Чарли это не заинтересовало. На следующий же день он выписался, закрыл свою практику, и больше никогда не переступал порога больницы. Последние месяцы жизни он провел с семьей. Через несколько месяцев он умер у себя дома. Он отказался от химиотерапии, от облучения, от операции. Страховая компания не много потратила на него.

Мы не любим говорить об этом, но доктора тоже умирают. И самое интересное в том, что американские врачи лечатся гораздо меньше остальных жителей страны. Они точно знают, как всё будет происходить, каковы их шансы, они могут получить любое лечение, какое только пожелают. Но они предпочитают уйти спокойно и естественно.

Конечно, врачи, как и все остальные люди, хотят жить. Но часто они заранее обсуждают границы возможностей современной медицины со своими семьями. Они хотят быть уверены, что когда придет время, близкие не станут предпринимать героических усилий по их спасению. Они не хотят, например, чтобы в последние мгновения им ломали ребра, проводя сердечно-легочную реанимацию (а это неизбежно, если ее делают по правилам).

В своей статье от 2003 года Джозеф Джей Галло (Joseph J. Gallo) и другие рассказали о желаниях врачей касательно принятия решений о конце жизни. Опросив 765 докторов, они пришли к выводу, что 64% из опрошенных уже подготовили «дальнейшие инструкции» — какие шаги должны и какие не должны быть предприняты, если у них обнаружится неизлечимое заболевание. Среди обычных людей так сделали только 20%. Как и следовало ожидать, инструкции чаще были написаны врачами старшего возраста, чем молодыми.

Почему такая большая разница между врачами и пациентами? Случай с реанимацией — показателен. Согласно исследованию, проведенному Сьюзан Дием (Susan Diem) и другими, реанимацию изображают по телевидению так, что она успешна в 75% случаев, и 67% пациентов отправляются домой. На самом же деле по данным на 2010 год из 95.000 случаев лишь 8% пациентов реанимации прожили дольше одного месяца, а из них лишь 3% смогли вести более-менее нормальную жизнь.

В отличие от предыдущих эпох, когда врачи просто делали то, что считали наилучшим, наша современная система основана на выборе пациента. Врачи пытаются уважать желания пациентов, но когда те спрашивают: «А как бы поступили Вы?» — зачастую мы уходим от ответа. Мы не хотим навязывать уязвимым людям свои взгляды.

В результате больше людей получают бесполезную помощь по «спасению жизни» и меньше людей умирают дома, чем, скажем, 60 лет назад. Профессор, сиделка Карен Keль (Nursing professor Karen Kehl) в своей статье под названием «Движение к миру: Анализ концепции “хорошей смерти”» (Moving Toward Peace: An Analysis of the Concept of a Good Death) рассказала о признаках «достойной смерти», среди них: находиться в комфорте, иметь уход с вовлечением членов семьи, иметь чувство защищенности, максимально поддерживать отношения. Больницы на сегодняшний день удовлетворяют лишь некоторым из этих требований.

Письменные инструкции могут дать пациентам гораздо больше контроля над тем, как завершить жизнь. Но хотя многие из нас считают неизбежными налоги, с мыслью о неизбежности смерти смириться сложнее. Именно это удерживает подавляющее большинство американцев от заблаговременной подготовки инструкций.

Несколько лет назад, в возрасте 60 лет, у моего старшего двоюродного брата Тотча (Torch, в переводе с английского буквально «факел», кстати, он родился в домашних условиях при свете горелки, то есть факела) случился припадок. Это оказалось результатом рака легких, который затронул и мозг. Мы узнали, что агрессивное лечение (включающее от 3 до 5 посещений больницы в неделю для химиотерапии), он проживет, возможно, еще четыре месяца.
Тотч не был врачом, но он знал, что хочет от жизни качества, а не только количества. В итоге он отказался от лечения, взял таблетки от отека мозга и переехал ко мне.
Мы провели следующие восемь месяцев вместе, с таким удовольствием, какого не испытывали за последние десятилетия. Мы впервые в его жизни съездили в Диснейленд, тусовались дома. Тотч был заядлым болельщиком, он с удовольствием смотрел спортивные программы по телевизору и ел то, что я готовил. У него не было сильных болей, и он оставался бодр духом.
Однажды он не проснулся. Он провел три дня в комоподобном сне и затем умер. Расходы на его лечение в течение 8 месяцев составили $20 за лекарство от отека мозга.

Что касается меня, у моего врача записаны мои пожелания. Их легко исполнить, так как они общие для большинства врачей. Никакого героизма; я тихо уйду в спокойную ночь. Как мой наставник Чарли. Как мой двоюродный брат Тотч. Как многие из моих коллег-врачей.

Доктор Кен Мюррей
—Dr. Ken Murray is retired clinical assistant professor of family medicine at the University of Southern California.
источник: Why Doctors Die Differently

Sunday, November 16, 2014

никто не виноват, и все виноваты/ Chulpan Khamatova, misc, interviews

Фонд – давно уже часть моей жизни, даже если я занимаюсь там в основном стратегическими задачами, а не сама езжу по больницам. Хотя я езжу. Но когда мне не хочется вставать по утрам и вся моя жизнь кажется какой-то сумрачной утренней пустыней, я вспоминаю про этих детей – и все мои проблемы исчезают, то есть вообще, то есть совсем.

– А что, у вас бывают состояния, когда не хочется вставать по утрам?

– А у вас?

– Очень редко.

– А для меня это, говоря словами Успенского, «естественное состояние человечества». И чтобы не рассказывать о том, почему я занимаюсь фондом – многие же все равно не поверят, – давайте примем такой мотив: это мой способ бороться со своими проблемами.

– Чулпан, не могу об этом не спросить: многие волонтеры начинают крайне высокомерно относиться к людям. К тем, кто этим не занимается. [очень актуально и для волонтеров-зоозащитников! - Е.К.]

– И даже к тем, кто занимается. К молодым. Мы стараемся это вовремя отслеживать. Но это нормальная профдеформация – вы же не будете о профессии судить по деформациям?

источник: Ч. Хаматова, «Собеседник»

*
источник
— Просто для меня изменилось вообще всё — понятия страдания, потери. Пришел бульдозер и вычерпал то, что было, и забросил совершенно другое. Есть большая разница между тем, что я только предполагаю, и тем, что знаю. А я теперь знаю, что такое отмеренный нам отрезок жизни, от кого зависит — какой он. Можно верить в то, что ты знаешь, а я, например, не знаю, что такое смерть, кто может объяснить? Никто этого не знает. И как это — верить в смерть? Я понимаю, что это не конец, потому, что у меня есть доказательства: любимые мои дети приходят в снах и наяву, я чувствую присутствие их в моей жизни. Я говорю про тех детей, которые были очень глубоко в сердце, перешли грань подопечных фонда и впущены были или сами туда пролезли… Но они стали частью меня, я не верю, что их больше нет. То, что ребенка нет физически, — я не могу его обнять, чмокнуть в ладошку или вдышаться в его головку, — мне от этого, конечно, очень плохо, но это — мои страдания и моя тоска, а не его. Для того чтобы поверить в его смерть, мне недостаточно знать, что душа связана только с сигналами в мозговой системе и больше ни с чем. И я не верю. Не потому, что так легче. Это — просто вот так. То условие, в котором я существую.

Вопрос стоит так: ты принимаешь несправедливость этого мира? Тогда ты становишься частью этой несправедливости. По-другому не получится. Либо ты что-то начинаешь делать. Вот сейчас, в наших днях, эта история с Доктором Лизой — она меня просто потрясает. Людям, которые ее осуждают, ничего не понятно без ценников и ярлыков, им без них неспокойно на душе. Человек, по их мнению, как я это понимаю, не может сидеть на двух стульях, он должен выбрать один, и перебегать с него на другой не имеет права, какая бы цена за этим ни стояла. Эти люди живут в двух измерениях, их можно только пожалеть, потому что пространство может быть настолько многомерным, что нам это постичь, возможно, и не удастся за всю жизнь.
Хорошо в тепле и уюте читать в «Фейсбуке» или в газете про Доктора Лизу. А представить условия, в которых она вывозила детей, ее волнения, ее работу на износ — нам сложно. Я знаю, что такое внезапное массовое осуждение, у меня был такой счастливый опыт. Страшно болезненный, катастрофически сказавшийся и на душевном, и на физическом здоровье, но я теперь совершенно по-другому смотрю на многое. Мне открылась не очень приятная правда, но я ее теперь знаю. Она в том, что не всегда те люди, которые говорят или даже настаивают на справедливости мироустройства, действительно, по-настоящему, этого хотят. По-настоящему они хотят только порядка вещей: это вверху, это внизу. А когда от вертикали вбок бегут параллели, им непонятно: а почему это так все тусуется? Оно же вот здесь должно быть! Но есть ценность жизни: если от меня зависит ее спасение, для меня совершенно не важно, вверху или внизу тот стул, на котором сидят те, кто помогает. Это мои такие ценности, я не смогу никогда в жизни кого-то переубедить в обратном. Но и меня никто не переубедит — я не смогу от своих ценностей убежать, даже если захочу.

Я не говорю о том, что должен быть только артхауз, но то засилье халтуры в чистом виде, какое есть сейчас, — просто чудовищно. Я много лет играю Машу в «Трех сестрах», и вдруг мне стало страшно от того, как современно эта пьеса звучит. Бедный Чехов, наверное, когда он писал про торжество пошлости и посредственности, он втайне все-таки надеялся, что через 100-200 лет будет лучше… Три девочки с четырьмя иностранными языками и братом Андреем с его скрипкой, с отцом, который вложил в них все лучшее, — они и сегодня не нужны. Слова Наташи: «Велю, прежде всего, срубить эту еловую аллею, потом вот этот клен… По вечерам он такой некрасивый», — они сегодня еще громче звучат. И есть фраза моей героини, которую я вдруг поняла только на последнем спектакле, играла прежде совершенно про другое. Она говорит: «Мой здесь? Так когда-то наша кухарка Марфа говорила про своего городового: мой. Мой здесь?» Марфа стала для Маши частью ее самости, она так резко обвиняла Наташу в пошлости, но сама заражена уже ею. И объясняется: «Когда берешь счастье урывочками, по кусочкам, потом его теряешь, как я, то мало-помалу грубеешь, становишься злющей…» Сама себя пытается оправдать в этом ужасе, в крахе, в этом падении совершенном, — страшно. И никто не виноват, и все виноваты — их поступки и не поступки, молчание, все вместе вдруг приводит к тому, что все вот так. Пала Бастилия под названием «Интеллигентный дом» с цветами, с тремя сестрами, скрипкой и итальянским языком.

**
см. также

Tuesday, November 11, 2014

Отсутствие тоски по новому/ Maria Stepanova

Любая повседневность, даже самая немудрящая, всегда перед кем-то и чем-то виновата: уже просто тем, что соседствует с чужой бедой. Никогда не знаешь в полной мере, чем затемнено твое благополучие, с каким количеством страдания оно размещено в одном воздухе. В некоторых случаях — когда происходящее становится настолько видимым, что от него уже невозможно отвертеться, — повседневность оказывается уже не слепой, а преступной. И сама не знает, как ей с собой поступать: отменить, переменить, зажмуриться еще крепче?

Сейчас сложно не думать о том, что наша повседневность (а Москва последних лет уже совсем совпала с обобщенным образом мирной европейской столицы с велосипедными дорожками, некрупными кафе и полной неготовностью к опасности, откуда бы она ни исходила) имеет оборотную сторону и что странноватая апатия, которая сопровождает сейчас любое высказывание, размещенное в съежившемся публичном пространстве, обеспечена тем, что уже полгода неподалеку от кафе и дорожек идет война, похожая на все, о чем в детстве приходилось читать. И что есть люди, в том числе за соседним столиком, которым как раз эта двухъярусная конструкция кажется естественной, объяснимой.
Не так давно я читала статью, написанную психотерапевтом, клиентуру которого составляют мои ровесники, московские жители лет тридцати пяти — сорока пяти, обремененные советским детством, умягченные годами сравнительного благополучия. Где-то по ходу текста приводится один сон; перескажу, как запомнила тогда. Вышел новый закон, рассказывает сновидица: теперь тех, кто теряет документы, приговаривают к расстрелу, а я как раз потеряла паспорт, и сразу же за мной пришли. Дома все страшно расстроены, но делать нечего, я собираю вещи, мама говорит: ну нет, конечно, расстреливать не будут, ограничатся ссылкой. И действительно, меня не расстреляли, и вот я сижу в стылом вагоне, и поезд идет куда-то. И я думаю: надо же, я ведь всегда знала, что так и будет. Что моя домашняя жизнь, все это детство, весь этот наш обиход с его мелкими заботами — что все это ненадолго, что кончится вот этим, что ничего, кроме этого вагона, нет. Что я для него родилась.
Психологу тут приходится пояснить, что сон этот типичный, его разновидности снятся в нынешней России едва ли не каждому. И все, что снится, снится про одно: про глубокое неверие в мягкую поверхность этого мира — и что достаточно встряхнуть его, чтобы вернуться к ледяной основе, к черствому «свой-чужой» и к простому знанию: случиться может все что угодно.

События последних двух лет, все еще кажущиеся невероятными, комическими, макабрическими, как раз иллюстрируют этот тезис. Кажется, нет абсурдного закона, который не имел бы шансов быть принятым, — при этом недоумение, возмущение, огласка только подстегивают законодателей. Нет и ситуации, которую можно было бы считать немыслимой. Война с Украиной, освобождение Ходорковского, запрет на пармезан — все это уже не вызывает удивления: ночью все лебеди черные. Пределы допустимого раздвинулись до горизонта, логические доводы не работают, бытовой прагматизм не спасает: словно попадание в турбулентную зону сдвигает пропорции, смещает акценты — и устраняет саму возможность коридора, ясной перспективы, видов на будущее. Что, возможно, и является потайным смыслом происходящего, его реальной задачей.

Отсутствие тоски по новому и воли к новому пугает меня едва ли не больше, чем все коллажи из старинных усов и лозунгов, которыми занимает себя современность.

полный текст

Thursday, November 06, 2014

Смерть общения: фотографии людей, одержимых своими мобилками/ The Death Of Conversation: People Obsessed With Their Phones

Фотограф со странным именем Baby Cakes Romero ничего не имеет против современных портативных устройств, ведь технологии делают нашу жизнь удобней. Но одновременно он считает, что люди из-за всех этих устройств становятся тупыми и скучными.

Фотограф начал снимать людей, общающихся со своими телефонами – в этом была некая визуальная симметрия. Но по мере продолжения съемок он заметил глубоко укоренившуюся, присущую упомянутому процессу печаль:

«До изобретения мобильников у людей не было другого выбора – только общение, взаимодействие. Но теперь это перестало быть необходимостью. Зачем выдумывать тему для разговора, поддерживать его? Можно просто «притвориться», будто делаешь что-то «важное» на своем устройстве. И это убивает беседу. По-моему, это всё усиливающаяся боль социума...

Раньше многие люди для завязывания беседы пользовались сигаретой. Общеизвестно, что курение вредно для здоровья, но оно, по крайней мере, не делало людей «воткнувшимися» (‘plugged in’) занудами.
Надо быть сильными. Мы должны сообща освободиться от оков смартфонов и вернуть к жизни непосредственное, лицом к лицу, общение».


источник, еще фото: The Death Of Conversation: Photographing People Obsessed With Their Phones

Wednesday, November 05, 2014

бег по дну океана с утяжелением/ Ha’a Keaulana runs across the ocean floor

Гавайская серфингистка Хаа Кеуалана бежит по дну океана с утяжелением, 50-фунтовым валуном. Эта тренировка помогает противостоять массивным волнам зимой. Хаа научилась этому упражнению у своих отца и деда.

Ha’a Keaulana runs across the ocean floor with a 50 pound boulder. They do this as training to survive the massive surf waves of winter. She learned her amazing skills from her dad, legendary waterman #briankeaulana and her Grandpa, #Buffalo.

источник

Sunday, November 02, 2014

Ute Mahler - East Germany in photos

source

In the early nineteen-seventies, at the age of twenty-three, Ute Mahler began to photograph daily life in Lehnitz, in what was then East Germany, where she grew up. Lehnitz is just north of Berlin, a city that, when Mahler took these pictures, had been divided by the Berlin Wall for over a decade. Most East German photography at the time, Mahler recalled, was “sugar-coated” propaganda. Mahler, along with a few others, set out to photograph the less promising realities of life in East Germany.

Mahler photographed acquaintances and strangers alike, aware that her work might never reach a larger audience, and that she risked being chastised by the government. She continued to take portraits until the year before the Wall came down, on November 9, 1989, twenty-five years ago next month. Mahler told me that, in retrospect, photography took less effort for her during that era. “It is always easier to shoot against something,” she said.

“Zusammenleben” (“Living Together”), a book of Mahler’s photographs from the Soviet era, was published in September by Hatje Cantz.

Tuesday, October 28, 2014

Юрий Михайлович Лотман (1922-1993) / Yuri Mikhailovich Lotman, bio

Юрий Михайлович Лотман родился 28 февраля 1922 г. в семье петроградских интеллигентов.
Отец — Михаил Львович Лотман (1882—1942), выпускник Петербургского университета по математическому и юридическому факультетам, впоследствии юрисконсульт в различных издательствах.

Мать — Сара Самуиловна (Александра Самойловна, урождённая Нудельман, 1889—1963), портниха и швея, впоследствии зубной врач.

(На фото: семья Лотманов в 1920-е годы, источник)

У Юрия было три старших сестры: композитор Инна Михайловна Образцова (1915—1999), литературовед Лидия Михайловна Лотман (1917—2011) и врач Виктория Михайловна Лотман (1919—2003).

«Все Лотманы оказались одаренными людьми. Лида — видным филологом, Ляля (Виктория) — известным врачом, Инна — музыкантом. А уж о Юре и говорить нечего: вклад его в историю русской культуры и науки — огромен.» (статья)

Юра провёл детство в Петербурге, причём в особом его месте — на Невском проспекте, 18.
В XIX веке в этом доме помещалась кондитерская Вольфа и Беранжера. Здесь Пушкин встретился со своим секундантом и отправился на трагическую дуэль. И это не простое совпадение. Для Лотмана это некий знак судьбы.
Учился Юрий Михайлович в бывшей «Петершуле», школе на Невском проспекте, где многие предметы в то время преподавали на немецком языке. Немецкий язык он знал блестяще, что оказалось необычайно важным в его будущей работе.
Между прочим, еще в школе к нему приклеилось прозвище Юрмих, и так его затем звали друзья, а впоследствии и ученики-студенты. (статья)

Юрий Лотман, «Не-мемуары»:
«В школе в 6-7-м классах я пережил трудное время. У меня был конфликт с учительницей русского языка и литературы — как ее звали, не помню — и с определенной частью класса. Был один эпизод: мы проходили «Ревизора», учительница разбила класс на роли, и мы читали по ролям. Я должен был читать Хлестакова. Впервые в жизни я почувствовал в себе наклонность к артистизму. И помню, как с особым чувством я выкрикнул: «Несут…» Класс захлопал, а учительница сказала, что я действительно хорошо играю Хлестакова, потому что это мой характер. Я был страшно оскорблен. На будущий год, начиная с 9-го класса, у нас переменились учителя. Классным руководителем стал Дмитрий Иванович Жуков, математик, а литературу и русский язык вел Ефим Григорьевич.

Я вдруг понял, что в школе может быть интересно. В 9-10-м классах я неожиданно для себя стал хорошо учиться. Меня увлекала тригонометрия, математика вдруг перестала быть мучением, и особенным увлечением неожиданно стала литература. Я зачитывался Достоевским. Толстого к этому времени я уже прочел всего (издание с черными томами — приложение к журналу «Огонек»). «Войну и мир» прочел несколько раз (до сих пор читаю ее непрерывно и не знаю, сколько раз читал, хотя, наверное, помню уже наизусть).
Особенно меня поразили сказки Толстого.
После урока с Ефимом Григорьевичем подолгу мы говорили о Достоевском.»

(На фото: семья Лотманов в 1930-е годы, источник)

Школьником Ю.М. слушал на филологическом факультете Ленинградского государственного университета лекции знаменитого Г.А.Гуковского.
В 1939 году Ю.М. заканчивает школу.
«Не-мемуары»:
«Школу я неожиданно для себя кончил как отличник с красным аттестатом. Подозреваю, что Ефим Григорьевич несколько подправил мое сочинение. Сочинение я писал по «Двенадцати» Блока, исписал целую тетрадь, не успел не только переписать, но даже проверить — думаю, что ошибок было значительно больше, чем официально числившихся «0 орф./1 синт.», — это в черновике-то! Здесь, я думаю, сказалась доброта Ефима Григорьевича, который поощрял мой интерес к литературе, и сквозь пальцы смотрел на некоторые орфографические недостатки. И оценка была «отлично». Это позволило получить красный аттестат, что давало право на поступление в вуз без экзаменов».

Литературоведческий круг друзей старшей сестры Лидии повлиял на выбор профессии.
«Не-мемуары»:
«...для меня решающей оказалась другая встреча — Анатолий Михайлович Кукулевич (1913—1942, на фото внизу).
Отработав агрономом необходимые для трудовой практики два или три года, он поступил в Ленинградский университет и одновременно учился на русском отделении под руководством Григория Александровича Гуковского и на античном под руководством Ивана Ивановича Толстого. Этот блестяще одаренный и обаятельный человек, которому Гуковский сулил исключительное научное будущее, успевший опубликовать несколько статей о Гнедиче в Ученых записках Ленинградского университета и главу в только что тогда вышедшем томе «Истории русской литературы», погиб под Ленинградом в конце 1941 года.
[А. М. Кукулевич погиб в бою 27 января 1942 г. и по­хоронен в братской могиле на юго-западной окраине г. Колпино. - источник]
Он пережил отступление от границы до Ленинграда, забежал в военной форме к нам домой очень веселый и возбужденный — он только что вырвался из окружения.

Он оказал на меня большое влияние. До этого я собирался заниматься энтомологией. В этом меня поддерживал приятель Кукулевича Саша [Александр Сергеевич] Данилевский (1911—1969), в будущем профессор-энтомолог, который был праправнуком Пушкина, происходил по прямой линии от сестры Гоголя и был непосредственным родственником писателя Данилевского.

В профиль он немного напоминал молодого Гоголя и того Пушкина, который нарисован на картине Н. Н. Ге «Пушкин в Михайловском» (у Ге странный Пушкин — мало похожий на Пушкина, но чуть-чуть на Сашу Данилевского).

Не без влияния обаяния Саши Данилевского я собрался стать энтомологом и усердно читал специальную литературу. Загадочный устрашающий и притягивающий меня мир насекомых до сих пор вызывает во мне странное чувство — я думаю, что именно насекомые, с их исключительно медленной эволюцией и поразительной силой выживания, будут последним населением нашей планеты. Они, бесспорно, наделены интеллектуальным миром, но этот мир для нас навсегда будет закрыт.
Итак, с насекомых я «переселился» в русскую литературу. Под влиянием Ефима Григорьевича и Толи Кукулевича у меня пробудился интерес к литературе и — шире — к филологии вообще. Я начал изучать греческий язык (который я сейчас, к сожалению, совершенно забыл)».

Ю. М. поступил в 1939 г. на филологический факультет Ленинградского университета, где тогда преподавали знаменитые профессора и академики: Г. А. Гуковский читал введение в литературоведение, М. К. Азадовский — русский фольклор, А. С. Орлов — древнерусскую литературу, И. И. Толстой — античную литературу. В фольклорном семинаре В. Я. Проппа Ю. М. написал свою первую курсовую работу.
«Не-мемуары»:
«На первом курсе я увлекся фольклором, ходил на дополнительные занятия Марка Константиновича Азадовского и сделал очень удачный доклад на семинаре Владимира Яковлевича Проппа. (Пропп вел только семинарские занятия, лекции читал Азадовский — и то и другое было страшно интересно.) Доклад посвящен был теме «Бой отца с сыном в русском фольклоре» (с параллелями в немецком фольклоре). Проппу он, кажется, очень понравился».
К тому же Ю.М. сумел справиться с заиканием, которым страдал с шести лет.

В 1939–1940 гг. учился на филологическом факультете ЛГУ.

«Не-мемуары»:
«Начиная с Испании мы чувствовали всю неизбежность войны. Вообще, нет для меня ничего более смешного, чем рассуждения о том, что Гитлер внезапно и «вероломно» напал. Может быть, только лично Сталин был опьянен тем, что он считал очень хитрым, и заставил себя верить в то, что союз с Гитлером устранил опасность войны, но никто из нас в это не верил.
...мы очень много читали, прямо как опьяненные. За последние два школьных года я перечел собрание Толстого, отец мне купил 12-томник Достоевского. У нас в семье детям дарили только книги. На это денег ни при каких обстоятельствах не жалели. А читал я как осатанелый».

В октябре 1940 г., вместе со своими сверстниками, Ю. М. был призван в армию (427-й артиллерийский полк, служба связи). То, что он еще до начала Великой Отечественной войны стал кадровым военным, возможно, спасло ему жизнь.
Лотман, «Не-мемуары»:
«Провожать меня пошла только средняя сестра Лида, которая принесла мне конфет.
Провожали нас торжественно. Перед погрузкой нас выстроили около вагонов, и командир эшелона объявил, что с прощальным словом к нам обратится старый питерский пролетарий. Слово это я запомнил на всю жизнь как «Отче наш»: «Ребята! Гляжу я на вас, и жалко мне вас. А пораздумаю я о вас, так и… с вами!»

...Осмелюсь сказать, что жестокий сталинский террор, прокатившийся по армии, пусть это покажется диким, имел, вопреки ожиданиям и самого Сталина, положительную сторону — он очистил армию от бездарных и некультурных командиров, доставшихся от первых послереволюционных лет. Конечно, среди репрессированных были и мужественные, и талантливые люди — они погибли в первую очередь, но террор был столь широким, что под него попадали и дураки. По крайней мере (уклонюсь от общих рассуждений и буду говорить только о личном опыте) полк, в который я попал, был укомплектован командирами (слово «офицер» тогда не было принято), занимавшими должности выше звания, молодыми и хорошо подготовленными».

В конце 1946 г. Ю. М. демобилизовался и продолжил учебу в Ленинградском университете.

«Не-мемуары»:
«Я восстановился в университете и с какой-то жадностью алкоголика принялся за работу. Из университета я бежал в Публичку и сидел там до самого закрытия. Это было совершенно ощутимое чувство счастья.
Общим кумиром студентов был Г. А. Гуковский. Я продемонстрировал самостоятельность и не пошел к Гуковскому, а записался к тогда еще числившемуся среди молодых профессоров и не пользовавшемуся такой популярностью Н. И. Мордовченко. Но у Мордовченко, который занимался Белинским, я взял тему по Карамзину — то есть по теме Гуковского, не думая, что это кого-либо заденет. Но Гуковский, видимо, обиделся.
Ничего не переживал я в жизни увлекательнее, чем эта тогдашняя работа над статьей «Карамзин в “Вестнике Европы”». Мне очень жаль, что работа так и не была полностью напечатана и значительная часть её потом потерялась. Карамзин декларировал, что «Вестник Европы» будет журналом полностью переводным, публикующим информацию о новейших событиях в Европе. Источники он указывал очень глухо или не указывал их вообще. Я занимался поисками источников. Было совершенно несравнимым ни с чем наслаждением сидеть в пустой комнате Публичной библиотеки, где стояли французские журналы, и рыться в них, пока не начнут выгонять. Скоро обнаружилось, что Карамзин очень неточно указывал свои источники и фактически публиковал не переводы, а очень тенденциозные пересказы, делавшиеся с отчетливой ориентацией на события русской жизни. Например, мне удалось доказать, что Карамзин откликнулся на гибель Радищева, замаскировав этот отклик под перевод с французского.
Эта оставшаяся неопубликованной статья — до сих пор у меня самая любимая».

Ю. М. привлекали судьбы русской общественной мысли и литературы на переломной грани между XVIII и XIX веками, а более конкретно — творчество Н. М. Карамзина, А. Н. Радищева и история русского масонства. Лишь позднее, через десяток лет, заложив солидный научный фундамент, Ю. М. станет изучать следующие этапы в истории русской культуры: декабристов и Пушкина.

Уже в студенческие годы Ю. М. сделал первые научные открытия. В рукописном отделе Государственной публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, в тетради масона Максима Невзорова, Ю. М. обнаружил копию программного документа одного из раннедекабристских тайных обществ, Союза (Орден) Русских Рыцарей, основателями которого были граф М. А. Дмитриев-Мамонов и М. Ф. Орлов. Найденный источник — «Краткие наставления р. р.» (т. е. русским рыцарям), созданные Дмитриевым-Мамоновым — был давно известен по названию: он упоминался в переписке, он фигурировал в следственных делах декабристов, но исследователи тщетно искали сам текст, документ уже стал считаться утраченным. Статью о своей находке вместе с найденным текстом Ю. М. опубликовал в «Вестнике Ленинградского университета» (1949, № 7).

В студенческие же годы Ю. М. на материале своих научных разысканий подготовил крупную, в три печатных листа, статью «Из истории литературно-общественной борьбы 80-х гг. XVIII века. А. Н. Радищев и А. М. Кутузов», опубликованную в сборнике Ленинградского университета «Радищев» (1950).
Проблема реконструкции несохранившихся записей, замыслов, разговоров всегда будет интересовать ученого. Много позднее, например, он напишет статью о пушкинском замысле, от которого сохранилось только одно слово-заглавие «Иисус».

В 1950 г. Ю. М. с отличием закончил университет, но ему как еврею был закрыт путь в аспирантуру: в последние годы перед смертью Сталина в стране свирепствовала борьба с «космополитами», то есть практически шла откровенная антисемитская кампания, особенно в гуманитарных учреждениях.
«Не-мемуары»:
«Целые дни я проводил между полок фонда Публичной библиотеки. А между тем события развивались быстро и очень грозно. Началась кампания по борьбе с космополитизмом. Она подкралась для меня как-то незаметно.
...Пришло время распределения. Проходило оно так: комиссия собиралась в главном здании ночью (начинали работать обычно в 12-м часу). До этого мы стояли в коридоре и ожидали. Потом отворялась дверь (в ритуал входило, чтобы зала заседаний была густо накурена, поэтому, когда отворялась дверь, оттуда валил дым как из ада). Там сидели Бердников, Федя Абрамов (до этого он был партийный деятель и громила первый номер, потом — известный писатель) и весь состав партбюро.
Меня вызвали, я зашел, на меня посмотрели, хотя они меня знали и я их знал как облупленных, и сказали: «Выйдите, обождите, еще рано» (зачем они меня вызвали, я так и не понял). Был проделан обряд, напоминающий когда-то выдуманный Николаем I, когда приговоренных поляков прогоняли сквозь строй в определенном порядке, так что глава восстания проходил последним и до этого должен был видеть, как забивали до смерти всех его соратников.
...запас послевоенного оптимизма (может быть, глупости?) был во мне настолько велик, что настроение у меня в этот момент было боевое и веселое».

Ю. М. удалось найти работу в Эстонии, где партийно-советское руководство все силы отдавало увольнениям и арестам местных «буржуазных» кадров и за «космополитами» не охотилось.

В 1950 г. получил место старшего преподавателя русского языка и литературы Педагогического института в Тарту, совмещая работу с лекциями в ТГУ.

«Не-мемуары»:
«На одном курсе со мной училась милая ленинградская девушка Оля Зайчикова. Отношения наши заключались в том, что мы иногда болтали, встретившись в библиотеке или в коридорах филфака. Ее жених погиб на войне, отношения наши были милые, но довольно далекие. Однажды встретившись с Олей, мы заговорили о наших делах, и она, узнав, что я долго и безуспешно ищу работу, что мне это в высшей мере обрыдло, что я хочу плюнуть и уехать куда-нибудь из Ленинграда (я тогда видел перед собой деревенскую школу и заранее собирал побольше книг, которые можно было увезти), предложила мне позвонить в Тарту, в тот же учительский институт, куда была назначена она и где, как она знала, было незанятое место по русской литературе. Я позвонил директору института Тарнику. Он, выслушав все мои анкетные данные, сказал, что я могу приехать.
Одевшись в слегка перешитый отцовский черный костюм, единственный мой «праздничный», я поехал в Тарту, где остался на всю остальную жизнь.
...Незнание языка и обстановки, а также бессовестная глупость, которая сопровождает меня на всем протяжении жизни, помешали мне увидеть трагичность той обстановки, в которую мы попали. Я искренне воспринял ситуацию как идиллию: работа со студентами доставляла огромное удовольствие, хорошая библиотека позволяла энергично продвигать вперед главы диссертации, в основном уже написанной, дружба с кругом молодых литературоведов, в эту пору обитавших в Тарту, — все это создавало у меня ощущение непрерывного счастья».

Ю. М. стал преподавателем, а затем и заведующим кафедрой русского языка и литературы Тартуского учительского института. Таким образом, в Эстонию Ю. М. попал относительно случайно, но следует учесть, что его привлекли не только слава известного университетского города и почти полное отсутствие официального антисемитизма, но и давние культурно-исторические связи Петербурга с Эстонией: ведь многие русские писатели и общественные деятели начала XIX века, декабристы были биографически и творчески связаны с Эстонией. Об этом Ю. М. потом создаст немало научных работ.

1951 год, март. Женитьба на Заре Григорьевне Минц (1927-1990).

«Не-мемуары»:
«...у меня завязались несколько неопределенные отношения с Зарой Григорьевной. Познакомились мы еще в бытность мою на 4-м курсе. Я в эту пору регулярно прирабатывал тем, что писал большие портреты вождей по клеточкам. То, что получалось, только отдаленно напоминало образцы, с которых я срисовывал (особенно вначале).
...Однажды ко мне после лекции подошли Зара Григорьевна с Викой Каменской, и Зара Григорьевна предложила мне для приближающейся научной конференции, посвященной Маяковскому, оформить зал, нарисовав, в частности, его портрет. Я экономил все время для научных занятий, которым предавался со страстью алкоголика, тянущегося к бутылке. Участвовать в подобных мероприятиях отнюдь не входило в мои планы. Сильно заикаясь (работая артиллеристом на телефоне, я выработал правильное дыхание и почти не заикался, но оказавшись после демобилизации «на гражданке», я вдруг обнаружил, что в разговоре с девушками или незнакомыми людьми заикаюсь так сильно, как никогда доселе; на заседании кружка я однажды должен был прервать доклад и уйти со сцены), я объяснил Заре Григорьевне, что рисую только за деньги. Ее комсомольский энтузиазм был ошарашен таким цинизмом, и она отошла от меня со слезами на глазах, громко произнеся: «Сволочь усатая!» Это было наше первое объяснение.

(Рисунок Ю.М., заяц - домашнее прозвище Зары)

...В дальнейшем отношения наши исправились, и накануне ее госэкзамена я был приглашен как консультант, который должен был за ночь «накачать» Зару, Вику и Люду Лакаеву сведениями по XVIII и XIX векам (они были поклонницами Д. Е. Максимова, занимались Блоком и ничего, кроме Блока, знать не считали достойным, зато Блока знали в совершенстве).
...я женился. Зара Григорьевна переехала в Тарту (мне пришлось при этом преодолеть ее отчаянное сопротивление: она не хотела бросать свою школу и собиралась, как я ей ехидно говорил, «строить социализм в одном отдельно взятом классе»).
Оформление наших отношений было совершенно в духе комсомольского максимализма Зары Григорьевны. Мы отправились в загс «оформлять наши отношения». Ни я, ни Зара Григорьевна не рассчитывали, что там придется снять пальто. Но на мне все-таки был «лекционный» костюм (на семейном языке называвшийся «дым и мрак» — левый рукав его был закапан стеарином, потому что по вечерам выключали свет и работать приходилось при свечке). Праздничных платьев у Зары Григорьевны не было вообще (мещанство!). А было нечто, «исполняющее обязанности», перешитое из платья тети Мани — женщины вдвое выше и полнее Зары Григорьевны.
Мы пришли в загс. «Пришли» — это не то слово: я буквально втащил отчаянно сопротивлявшуюся Зару Григорьевну, которая говорила, что, во-первых, она не собирается переезжать в Тарту и бросать своих школьников Волховстроя, во-вторых, что семейная жизнь вообще мещанство (подруга Зары Григорьевны Люда резюмировала эти речи язвительной формулой: «Личное — взад, общественное — вперед!»). В загсе нас ожидал исключительно милый эстонец, занимавший эту должность при всех сменявшихся режимах и, как большинство интеллигентов того возраста и той поры, очень хорошо говоривший по-русски. Прежде всего, он поразил нас решительным ударом, предложив снять пальто. На Зару Григорьевну неожиданно напал приступ смеха (отнюдь не истерического, ей действительно была очень смешна эта «мещанская» процедура). Заведующий загса печально посмотрел на нас и с глубоким пониманием произнес: «Да, в первый раз это действительно смешно!»»

Сыновья:
Лотман, Михаил Юрьевич (род. 1952), профессор семиотики и литературоведения Таллинского университета, член Рийгикогу (Эстонский парламент) в 2003—2007 годах, председатель городского собрания Тарту с 2011 года;
Лотман, Григорий Юрьевич (род. 1953), художник;
Лотман, Алексей Юрьевич (род. 1960), биолог, член Рийгикогу (Эстонский парламент) в 2007—2011.

(На фото: Ю.М. и Зара Минц в Венгрии, 1984 год)

1952 год. Защитил в Ленинградском университете кандидатскую диссертацию на тему «А.Н.Радищев в борьбе с общественно-политическими воззрениями и дворянской эстетикой Н.М.Карамзина».
Следует подчеркнуть, что творчеством Карамзина Ю. М. заинтересовался еще на студенческой скамье, и уже тогда он видел, что значение карамзинского наследия не совпадает с официозными оценками: реакционность, идеализм, монархизм, а именно такие ярлыки закрепились за писателем в предвоенные и первые послевоенные годы.
Комплекс карамзинских трудов Ю. М. — один из самых значительных в его наследии.
Ю. М. один из первых «реабилитировал» Карамзина, снял с него безобразные клейма, результат примитивного, вульгарно-социологического подхода к нашему классику.
Параллельно с учительским институтом Ю. М. начал преподавание в Тартуском университете, сначала как почасовик, а в 1954 г. был приглашен на штатную должность доцента. Вся его последующая жизнь связана с этим учебным заведением.

«Не-мемуары»:
«...Наша комната, заваленная книгами и отнюдь не сверкавшая аккуратностью, вызывала у нее [хозяйки квартиры, домовитой эстонки] брезгливое отвращение.
...жили мы очень весело: много работали, много писали и постоянно встречались в небольшом, но очень тесном и очень дружественном кругу. Я полностью перешел в университет, Зара Григорьевна работала в учительском институте.»

1958 год. Публикация первой монографии – «Андрей Сергеевич Кайсаров [1782-1813] и литературно-общественная борьба его времени».

1960 год. Защита докторской диссертации «Пути развития русской литературы преддекабристского периода».

В 1963 г. Ю.М. получил звание профессора; многие годы (с 1960 по 1977) был заведующим кафедрой русской литературы; впрочем, негласным ее руководителем он оставался до самой кончины, хотя соответствующие бдительные органы к 1970-м гг. наконец раскусили, что Лотман вместе со всей кафедрой оказался не менее опасным для советской идеологии, чем «буржуазная» эстонская профессура, и кафедру постарались разогнать; в частности, Ю. М. был снят с заведования и переведен на отделение эстонской филологии, на кафедру теории литературы. К счастью, тем дело и кончилось, преподавал-то Лотман все равно на отделении русского языка и литературы.

Став заведующим кафедрой русской литературы Тартуского университета, Ю.М., совместными усилиями с женой, З.Г.Минц, и Б.Ф.Егоровым, привлекал талантливых людей и создал блестящую школу изучения русской классической литературы.

Любовь Киселева:
Когда мы говорим о Лотмане-заведующем, проблема организаторского дара приобретает актуальность. Начну с эпизода, о котором Юрий Михайлович любил рассказывать и которым гордился. Р. О. Якобсон, побывав в Тарту и Кяэрику в конце 1960-х гг., сказал, что Лотман — прекрасный организатор. При этом Юрмих [так, с легкой руки Б. Ф. Егорова, называли Лотмана все знавшие его] всегда с лукавой усмешкой добавлял, что с этим отзывом никто из его друзей и близких, а тем паче из университетского начальства не согласится, но что, мол, Якобсон — единственный человек, который его правильно понял.

На протяжении всей жизни Лотман исследовал русскую литературу второй половины XVIII – середины XIX вв. (Радищев, Карамзин, писатели-декабристы, Пушкин, Гоголь и др.).
В сферу чисто литературоведческую Лотман вводит активное изучение фактов быта и поведения соответствующих эпох, создает литературные «портреты» известных русских людей.
Комментарий к Евгению Онегину и исследования Лотмана о быте и поведении декабристов стали классическими литературоведческими трудами.
Позже Лотман читал циклы лекций о русской литературе и культуре на телевидении.

Особый интерес Ю.М. вызывало соотношение литературы и жизни. Он умел обнаруживать случаи воздействия литературы на жизнь и на формирование человеческой судьбы. (статья)

«Личность и творчество Ю. М. Лотмана». Борис Егоров:
Он любил писателей, которые, как ему казалось, «строили» свою жизнь (Карамзин, Пушкин), которые противостояли любым попыткам вмешаться в их частное существование, мужественно и творчески боролись за намеченные цели. Потому любил, что таков был сам.

В 1950–1960-х гг. ректором Тартуского университета был Ф. Д. Клемент, уникально сочетавший в себе советско-партийного функционера (член ЦК компартии Эстонии, депутат Верховного Совета СССР), искреннего марксиста и одновременно человека науки, чутко относившегося к молодым ученым. Благодаря ему кафедра русской литературы получала дополнительные штатные места, а с 1958 г. добилась права совместно с кафедрой русского языка ежегодно выпускать по одному тому новой серии «Ученых записок» — «Труды по русской и славянской филологии».

В 1960 году публикует свой первый крупный труд о Пушкине: «К эволюции построения характеров в романе “Евгений Онегин”».

Ю. М. любит, следуя доброй традиции XVIII века, употреблять для особенно ответственных и ценных понятий заглавные буквы: Культура, История, Дом, Свобода, Власть и т. п.

Любовь Киселева:
Известно, что Ю. М. Лотман приехал в Тарту в 1950 г. после окончания Ленинградского университета и после долгих мытарств в поисках работы в родном городе, когда ему удалось получить преподавательское место в тартуском Учительском институте. Однако академическая его карьера всецело связана с Тартуским университетом, где он начал свою работу на кафедре русской литературы — сначала на почасовых основаниях (с 15.09.1950 г.), потом — по совместительству на полставки старшим преподавателем (параллельно продолжая работать в Учительском институте).
С 1.09.1954 г. занял штатное место доцента5, а с 1962 г. — профессора; в 1960 г. он сменил Б. Ф. Егорова на посту заведующего кафедрой (приказ ректора был подписан 8.07.1960 г.).
6 января 1977 г. Ю. М. Лотман был вынужден подать заявление об освобождении его от должности заведующего — «в связи с ухудшившимся здоровьем». Здоровье, действительно, было не в лучшем состоянии, но подлинные причины заключались в усилившемся административном давлении, которое, в свою очередь, было вызвано указаниями компетентных органов. «Добровольное» заявление помогало избежать дополнительных неприятностей и унижений.
Вскоре вердикт был вынесен, и 16.02.1977 г. Лотман был перемещен с поста заведующего на место профессора, а с 1.09.1980 г. и вовсе переведен на кафедру зарубежной литературы. Он невесело шутил, что высылка Солженицына на Запад может объяснить, почему профессор по русской литературе работает на зарубежной кафедре.

1962 год. Лотман читает курс о применении структуральных методов в поэтике. Материалы курса издаются в 1964 году под названием «Лекции по структуральной поэтике» и книга становится 1-м выпуском «Трудов по знаковым системам».
В это же время (1962-64 гг.) Лотман знакомится с московскими лингвистами и литературоведами, занимающимися сходными проблемами.
1964 год. Организация 1-й «Летней семиотической школы» в Кяэрику. «Основание» Тартуско-московской семиотической школы. «Труды по знаковым системам» становятся периодичным изданием (в рамках «Ученых записок ТГУ»).
1966 год. 2-я Летняя школа в Кяэрику.
1968 год. 3-я Летняя школа в Кяэрику.
1970 год. 4-я Летняя школа. Публикация «Структуры художественного текста», «Статей по типологии культуры 1».
1972 год. Публикация «Анализа поэтического текста».
1973 год. Публикация «Семиотики кино и проблем киноэстетики». Издание «Статей по типологии культуры 2».
1974 год. 5-я, «Зимняя» школа (Всесоюзный симпозиум по вторичным моделирующим системам).

(Рисунки Ю.М. Лотмана)

1980-81 годы. Публикация работ «Роман А.С. Пушкина “Евгений Онегин”: Коммент.: Пособие для учителя» и «Александр Сергеевич Пушкин: биография писателя. Пособие для учащихся».
1987-88 годы. Публикация «Сотворение Карамзина» и «В школе поэтического слова. Пушкин. Лермонтов. Гоголь».
1990 год. Публикация “Universe of the Mind: a semiotic theory of culture”.
1992-93 годы. Публикация «Избранных статей» (в 3-х тт.) и монографии «Культура и Взрыв».
Работа над другими книгами.

Любовь Киселева:
Для самого Лотмана работа — преподавание и занятие наукой (обе составляющих были неразрывны и перетекали друг в друга) — была органической частью его жизни. От всех недугов он лечился работой. Так было всегда, особенно это стало очевидно в последние годы и месяцы жизни: смертельно больной, в весеннем семестре 1993 г. он читал лекции, за месяц до кончины диктовал статью и давал интервью.
Я помню его «непедагогические» советы нам, первокурсникам: надо стараться урывать время от сна, для того, чтобы читать — всегда, везде, все время читать. Он сам читал очень быстро и много, но всегда сетовал на то, как мало успевает прочесть.
Труды Лотмана удивительно разнообразны и по методам, и по объектам исследований: он занимался не только литературой и общественной мыслью, но еще и историей, историей журналистики, культурологией, бытом, театром, кино, живописью… Всего им опубликовано свыше восьмисот научных и научно-популярных статей и книг (сюда входят и дубли: перепечатки и переводы на другие языки). Он стал воистину всемирно известным ученым, его наперебой приглашали университеты и институты; академии наук избирали его своим членом…

Роман Григорьев, Сергей Даниэль:
...на ум приходят ренессансные аналогии, вспоминается исполненный великого человеческого достоинства завет Леонардо: «Скорее смерть, чем усталость».

Любовь Киселева:
...цитаты из его писем из Мюнхена 1989 г.:
«Душой я все время в Тарту <…> Как продвигается подготовка семинара? Вообще, в голове тысяча “как”» (23.02.1989);
«Что-то делается в Тарту на родной кафедре?» (28.02.1989).

Освобожденный в последние годы от запретов и ограничений, Ю. М. объездил почти весь западный мир, от Италии до Венесуэлы, выступая с докладами на различных конференциях и читая лекции в университетах.
(на фото - Ю.М. на встрече с Папой Римским Иоанном Павлом II)

Если бы это произошло раньше! Ведь интенсивнейшая научная работа, сочетаемая с очень большой учебно-педагогической нагрузкой, не могла не отразиться на здоровье; в последние годы жизни Ю. М. тяжело болел.

Он умер в Тарту 28 октября 1993 года.


(Справа - автошарж Ю.М.)

Прикованный к больницам и госпиталям, потерявший зрение, он, однако, до последних дней занимался: ученики читали ему необходимые тексты и записывали под его диктовку новые работы. Именно таким образом была создана последняя книга Ю. М.: «Культура и взрыв» (М.: Гнозис, 1992). Автор, обобщая свои прежние заветные мысли, особенно подробно развил захватившие его перед кончиной широкие идеи физика-биолога, нобелевского лауреата Ильи Пригожина об особых закономерностях случайных процессов. Случай и случайность всегда интересовали Ю. М., а здесь эта категория особенно разнолико исследована автором, будучи включена в общий исторический и культурологический контекст. Из-за того, что книга диктовалась, что она фактически скомпонована помощниками, она вышла, увы, сыровата и фрагментарна, но она ведь является своеобразным научным завещанием автора.

3 ноября 1993 года Тарту вместе с президентом республики Ленартом Мэри прощался со своим академиком Юрием Лотманом (его жена Зара Минц ушла раньше). В группе прибывших из Петербурга стояли у гроба друзья Лотманов — Олег Малевич и Виктория Каменская. Тут же их бывший коллега профессор Борис Егоров. Неподалеку группа москвичей и множество учеников Юрия Михайловича и Зары Григорьевны… (статья)

Владимир Успенский:
По свидетельству очевидцев (меня не было среди них), похороны были необычайно торжественные, долгие и — если это слово не покоробит в данном контексте — красивые. Они приобрели характер общенационального события.
«По желанию Ю. М. Лотмана ни в актовом зале, ни на кладбище речей не будет».

(На фото: Ю. М. и Зара Минц в Мюнхене, 1989 год)

Похоронен на кладбище Раади рядом со своей женой З. Г. Минц.

Использованные источники (помимо указанных в тексте выше):

Фотоархив
Lotmaniana Tartuensia - О Лотмане: Статьи и заметки
Lotmaniana Tartuensia - О Лотмане: Мемуары
Фотографии
Рисунки
Библиотека Белоусенко

* * *
upd, источник:

Могила выдающегося советского филолога, культуролога и литературоведа Юрия Лотмана была осквернена 18 июня 2011 года, в ночь на воскресенье, передает эстонская газета Õhtuleht.

Вандалы в Эстонии украли бронзовый крест с могилы культуролога и его жены Зары Минц, изготовленный известным скульптором Станиславом Нечволодовым, передает РБК. На нем были изображены сцены из «Божественной комедии» Данте. Версий происшедшего две. Администрация кладбища полагает, что кража была проведена охотниками за цветным металлом, ведь такие прецеденты были и раньше. С другой же стороны, чтобы снять массивный крест с могилы, нужно было использовать специальную технику. Родственники ученого предполагают заранее спланированную кражу, и сомневаются в возможности бездомных унести большой крест.

Айме Пярна, заведующая кладбищем:
Это не первый раз, когда с городского кладбища крадут кресты, в металлолом сдавали даже обычные железные кресты. Но то, что украден крест с могилы одного из самых известных людей Эстонии 20 века, это горько.

Михаил Юрьевич Лотман, профессор Тартуского университета и сын основателя тартуско-московской семиотической школы Юрия Лотмана:
Очень неприятная история. Мы живем в обществе, в котором оскверняют могилы.

Любовь Киселева, профессор Тартуского университета, коллега и ученица Юрия Лотмана:
Несколько человек подтвердили, что крест был на могиле ещё в середине прошлой недели. То, что крест был снят, обнаружил в воскресенье вечером мой друг. К сожалению, это уже не первая кража. В 2007-м году из надгробия Лотмана был украден бронзовый венок и другие бронзовые детали.

Monday, October 27, 2014

Простые радости/ Maia Helles: My secret for a long life

— Нездоровы, брат, бывают только дураки да развратники, а ты меня знаешь: с утра до вечера занят, воздержан, ну и здоров.
— Слава Богу, — сказал сын, улыбаясь.
— Бог тут не при чем.
...
— Ходить надо, ходить, как можно больше, как можно больше, — сказал он.
Старик Болконский, «Война и мир» Льва Толстого


My friend Maia from julia warr on Vimeo.

Прелестнейший 4-хминутный фильм.
Ветхий, поскрипывающий досками домик с террасой и садом, красиво состарившийся, как и сама хозяйка.

Простая музыка, простая жизнь.
Банальное и всегда легко забываемое: счастье, здоровье, долголетие не основаны ни на каких хитростях. Всё просто.

«Мой секрет долголетия – простота, работа и удовольствие». - Майя Хеллес -
“My secret for a long life is simplicity, work & enjoyment.” - Maia Helles –

Поразил рассказ автора фильма, Джулии (Julia Warr), дважды поборовшей рак груди.

Shot on Fire Island, New York. This film ( 4 min. 23 sec) captures the secrets of eternal youth as Maia Helles, a Russian ballet dancer turns 95 but still remains resolutely independent, healthy and as fit as a forty year old.
Made by Julia Warr, artist and filmmaker.
Julia met Maia on a plane 4 years ago and became utterly convinced by the benefits of her daily exercise routine, which Maia perfected with her mother, over 60 years ago, long before exercise classes were ever invented.

Julia Warr generously shared her story with JUiCYHEADS:

I met Maia Helles four years ago. I found her lifestyle very appealing. It is, as she says in 'My Friend Maia' a life of "simplicity, work and enjoyment". She impressed me so much I felt compelled to make the film after a 15 year hiatus! I had been painting full time for the last 15 years, until this point.

Like many people my age, I needed to exercise every day, but was not. I would forget or feel too busy, or I would over-do it and pull muscles, even in Yoga class. Running hurt my lower back too. I found myself visiting a physical therapist once a month. Since I began the Helles method, I have been able to solve all of my difficulties on my own, whether it be a pulled muscle or a more general ache. The routine of stretching and isometrics makes me stronger for the other activities I enjoy, such as skiing and swimming, so I don’t pull muscles anymore.

As a two-time breast cancer survivor, these exercises have helped my surgery-induced aching upper back (due to scar tissue). I would like to help other women with this problem and am researching ways to get the word out. I suppose that thousands of survivors assume that daily back and arm pain is to be expected, and are simply grateful to be alive. I think we deserve more than that. Thanks to Maia, who teaches one to be more aware of your body and what it needs to feel good on a daily basis, I am pain free...as long as I miss no more than a day or two of stretching.

См. также - в моих переводах

Tuesday, October 07, 2014

the Micropia zoo to see the invisible world of microbes

source, video

“This museum is about the invisible world,” says the museum's creator, Haig Balian. “Two thirds of the natural world on this planet is invisible. One way of making it more visible is to imagine that every human being carries almost two kilograms of micro-organisms and bacteria. Half of the oxygen that we use is made of bacteria, and when you know that you have 10 times more micro-organisms in your body than body cells then you realise that you are a part of that invisible world.”

«Какой это замечательный проект - концлагерь!»/ different points of view...

источник

22 июля 1941 года Гудрун Гиммлер (11-летняя дочка Гиммлера) записывает в своем дневнике:
«Сегодня мы посетили концлагерь Дахау: там нам показали большой сад, ветряную мельницы, пчелиные улья. Д-р Фридрих любезно объяснил нам, как они используют все это. Потом нам показывали книги от XVI столетия и до наших дней. А потом мы посмотрели картины и рисунки заключенных. Это было здорово! После экскурсии нас накормили хорошим обедом, мы много ели, и каждой из нас подарили подарок. Это был отличный день! Какой это замечательный проект - концлагерь!»

Если бы в те времена был ФБ, она бы запостила эту запись. И наверняка бы нашлись вроде бы вменяемые люди, которые лайкнули бы ее, а на вопрос «Зачем? Вы что, не знаете, что такое концлагерь?!» – ответили бы, что они хотят видеть происходящее с разных точек зрения.