Wednesday, July 16, 2014

Астольф де Кюстин: Я боялся и грустил, чтобы не слишком отличаться от других / Astolphe de Custine (1790-1857). Letters from Russia

В фейсбуке наткнулась на отрывок:

«В сердце русского народа кипит сильная, необузданная страсть к завоеваниям — одна из тех страстей, что вырастают лишь в душе угнетенных и питаются лишь всенародною бедой. Нация эта (...) унизительным покорством у себя дома заранее искупает свою мечту о тиранической власти над другими народами; ожидание славы и богатств отвлекает ее от переживаемого ею бесчестья; коленопреклоненный раб грезит о мировом господстве, надеясь смыть с себя позорное клеймо отказа от всякой общественной и личной вольности».
Астольф де Кюстин. Письмо 36-е. (XIX-й век)
Via Катя Марголис

Подробнее нагуглилось интересное.

Вместо эпиграфа:
«Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног — но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство».
А. С. Пушкин - П. А. Вяземскому. 27 мая 1826 г. Из Пскова в Петербург

Ниже - отрывки из статьи:
Маркиз Астольф де Кюстин. За двести лет в России ничего не изменилось

Имя Кюстина знают даже те, кто не прочел ни строки, им написанной. Эту известность ему принесла книга «Россия в 1839 году» (La Russie en 1839) — выпущенное в мае 1843 года повествование о путешествии, совершенном летом 1839 года.

Полный текст «России в 1839 году» и ее сокращенные варианты — произведения разных жанров. Авторы «дайджестов», выбирая из Кюстина самые хлесткие, самые «антирусские» пассажи, превращали его книгу в памфлет.
Кюстин же написал нечто совсем другое — автобиографическую книгу, рассказ о своем собственном (автобиографический момент здесь чрезвычайно важен) путешествии по России в форме писем к другу. Кюстин предложил вниманию читателей свои впечатления и размышления, не пугаясь повторов и противоречий (он специально оговаривает эту особенность книги). «Россия в 1839 году» — произведение не только об увиденной Кюстином стране, но и о нем самом; эта сторона дела полностью ускользает от внимания тех, кто читает «Россию» в сокращенном виде, а ведь близкое знакомство с умным автором, возможно, заставило бы кого-то из читателей отнестись с меньшим предубеждением к тому, о чем он рассказывает. Свою биографию Кюстин отчасти изложил в «России в 1839 году» (письма второе и третье).

<…> Книга Кюстина затрагивает столько больных мест в национальном самолюбии, что восприятие ее многими людьми (как правило, полного текста «России в 1839 году» не читавшими и судящими о ней по нескольким эффектным цитатам) до сих пор отличается горячностью, какую вызывает обычно только самая злободневная публицистика: на Кюстина обижаются, его бранят, клеймят за «русофобию» и проч. Меж тем Кюстин не был ни столь прямолинеен, ни столь агрессивен.
Тот, кто хочет взращивать за счет Кюстина собственный комплекс национальной неполноценности, волен читать его книгу как пасквиль и доказывать автору прошлого столетия, что он неправ. Но, как представляется, разумнее наконец прочесть эту книгу как исторический документ, как свидетельство умного и тонкого (хотя порой вызывающе пристрастного) человека о чужой стране, увиденной в течение двух летних месяцев 1839 года.

Тонкий наблюдатель, Кюстин ярко отметил отрицательные явления русской жизни, дал удачные характеристики многим деятелям того времени, проанализировал историческую судьбу государства и представил в своей книге множество оправдавшихся прогнозов о будущем страны и её взаимоотношениях с европейскими державами.

<…> Первый полный перевод на русский язык обоих томов под авторским названием «Россия в 1839 году», с обширными комментариями В. Мильчиной и А. Осповата, разъясняющими культурно-исторические, литературные и политические реалии, был издан в 1996 году издательством им. Сабашниковых. Также этот перевод был переиздан в 2000, 2003, 2006 и 2008 годах, в 2009 вышла аудиокнига.
Сравнение полного перевода с изданием 1930 года показывает, что из оригинального текста были выброшены все приводимые автором иллюстрации генерального тезиса его книги — о пагубности режима единоличной власти и чрезмерной централизации бюрократического аппарата для управления столь обширной территорией, как Россия.

Из книги:

Чем больше я узнаю Россию, тем больше понимаю, отчего император запрещает русским путешествовать и затрудняет иностранцам доступ в Россию. Российские порядки не выдержали бы и двадцати лет свободных отношений между Россией и Западной Европой. Не верьте хвастливым речам русских: они принимают богатство за элегантность, роскошь — за светскость, страх и благочиние — за основания общества. По их понятиям, быть цивилизованным — значит быть покорным; они забывают, что дикари иной раз отличаются кротостью нрава, а солдаты — жестокостью; несмотря на все их старания казаться прекрасно воспитанными, несмотря на получаемое ими поверхностное образование и их раннюю и глубокую развращенность, несмотря на их превосходную практическую сметку, русские еще не могут считаться людьми цивилизованными. Это татары в военном строю — и не более.

*
...задаюсь вопросом, характер ли народа создал самодержавие, или же самодержавие создало русский характер, и, подобно немецкому дипломату, не могу отыскать ответа...

*
Здесь народ и правительство едины; даже ради того, чтобы воскресить погибших, русские не отреклись бы от чудес, свершенных по воле их правителя, — чудес, свидетелями, соучастниками и жертвами которых они являются. Меня же более всего удивляет не то, что человек, с детства приученный поклоняться самому себе, человек, которого шестьдесят миллионов людей или полулюдей именуют всемогущим, замышляет и доводит до конца подобные предприятия, но то, что среди голосов, повествующих об этих деяниях к вящей славе этого человека, не находится ни одного, который бы выбился из общего хора и вступился за несчастных, заплативших жизнью за самодержавные чудеса. Обо всех русских, какое бы положение они ни занимали, можно сказать, что они упиваются своим рабством.

*
Россия — это лагерная дисциплина вместо государственного устройства, это осадное положение, возведенное в ранг нормального состояния общества.

*
Перед вами всякую минуту возникает образ неумолимого долга и покорности, не позволяя забыть о жестоком условии человеческого существования — труде и страдании! В России вам не позволят прожить, не жертвуя всем ради любви к земному отечеству, освященной верой в отечество небесное.

*
Страна эта, говоря по правде, отлично подходит для всякого рода надувательств; рабы есть и в других странах, но чтобы найти столько рабов придворных, надо побывать в России. Не знаешь, чему дивиться больше, — то ли безрассудству, то ли лицемерию, которые царят в этой империи; Россией по-прежнему правят с помощью скрытности и притворства… В этой стране признать тиранию уже было бы прогрессом.

*
Пусть даже Россия не пойдет дальше дипломатических притязаний и не отважится на военные действия, все равно ее владычество представляется мне одной из опаснейших вещей в мире. Никто не понимает той роли, какая суждена этому государству среди европейских стран: в согласии со своим устройством оно будет олицетворять порядок, но в согласии с характером своих подданных под предлогом борьбы с анархией начнет насаждать тиранию.

*
Россия — нация немых; какой-то чародей превратил шестьдесят миллионов человек в механических кукол, и теперь для того, чтобы воскреснуть и снова начать жить, они ожидают мановения волшебной палочки другого чародея.

*
После нашествия монголов славяне, до того один из свободнейших народов мира, попали в рабство сначала к завоевателям, а затем к своим собственным князьям. Тогда рабство сделалось не только реальностью, но и основополагающим законом общества. Оно извратило человеческое слово до такой степени, что русские стали видеть в нем всего лишь уловку; правительство наше живет обманом, ибо правда страшит тирана не меньше, чем раба. Поэтому, как ни мало говорят русские, они всегда говорят больше, чем требуется, ибо в России всякая речь есть выражение религиозного или политического лицемерия.

*
Обилие ненужных предосторожностей дает работу массе мелких чиновников; каждый из них выполняет свои обязанности с видом педантическим, строгим и важным, призванным внушать уважение к бессмысленнейшему из занятий; он не удостаивает вас ни единым словом, но на лице его вы читаете: «Дайте мне дорогу, я — составная часть огромной государственной машины». Эта составная часть, действующая не по своей воле, подобна винтику часового механизма — и вот что в России именуют человеком!

*
...обилие предосторожностей, которые здесь почитают необходимыми, но без которых прекрасно обходятся во всех других странах, показывало мне, что я стою перед входом в империю страха, а страх заразителен, как и грусть: итак, я боялся и грустил… из вежливости… чтобы не слишком отличаться от других.

*
Этот народ, лишенный досуга и собственной воли, — не что иное, как скопище тел без душ; невозможно без трепета думать о том, что на столь огромное число рук и ног приходится одна-единственная голова. Деспотизм — смесь нетерпения и лени; будь правительство чуть более кротко, а народ чуть более деятелен, можно было бы достичь тех же результатов менее дорогой ценой, но что сталось бы тогда с тиранией?.. люди увидели бы, что она бесполезна. Тирания — мнимая болезнь народов; тиран, переодетый врачом, внушает им, что цивилизованный человек никогда не бывает здоров и что чем сильнее грозящая ему опасность, тем решительнее следует приняться за лечение: так под предлогом борьбы со злом тиран лишь усугубляет его. Общественный порядок в России стоит слишком дорого, чтобы снискать мое восхищение. Если же вы упрекнете меня в том, что я путаю деспотизм и тиранию, я отвечу, что поступаю так нарочно. Деспотизм и тирания — столь близкие родственники, что почти никогда не упускают возможности заключить на горе людям тайный союз. При деспотическом правлении тиран остается у власти долгие годы, ибо носит маску.

*
Мы, жители Запада, видим в государственном преступнике, заключенном в петербургскую крепость, лишь невинную жертву деспотизма, русские же видят в нем отверженного. Вот до чего доводит политическое идолопоклонство. Россия — страна, где беда покрывает незаслуженным позором всех, кого постигает.

*
Притворное смирение кажется мне величайшей гнусностью, до какой может опуститься нация рабов; бунт, отчаяние были бы, конечно, более страшны, но менее подлы; слабость, которая пала так низко, что не позволяет себе даже жалобного стона — этого утешения невольников; страх, изгоняемый страхом еще более сильным, — всё это нравственные феномены, которые невозможно наблюдать.

*
Я не упрекаю русских в том, что они таковы, каковы они есть, я осуждаю в них притязания казаться такими же, как мы. Пока они еще необразованны — но это состояние по крайней мере позволяет надеяться на лучшее; хуже другое: они постоянно снедаемы желанием подражать другим нациям, и подражают они точно как обезьяны, оглупляя предмет подражания. Видя все это, я говорю: эти люди разучились жить как дикари, но не научились жить как существа цивилизованные, и вспоминаю страшную фразу Вольтера или Дидро, забытую французами: «Русские сгнили, не успев созреть».

*
— Вы знаете Россию? — спросил я у него.
— Нет, сударь, но я знаю русских; они часто проезжают через Любек, и я сужу о стране по лицам ее жителей.
— Что же такое страшное прочли вы на их лицах, раз уговариваете меня не ездить к ним?
— Сударь, у них два выражения лица; я говорю не о слугах — у слуг лица всегда одинаковые, — но о господах: когда они едут в Европу, вид у них веселый, свободный, довольный; они похожи на вырвавшихся из загона лошадей, на птичек, которым отворили клетку; все — мужчины, женщины, молодые, старые — выглядят счастливыми, как школьники на каникулах; на обратном пути те же люди приезжают в Любек с вытянутыми, мрачными, мученическими лицами; они говорят мало, бросают отрывистые фразы; вид у них озабоченный. Я пришел к выводу, что страна, которую ее жители покидают с такой радостью и в которую возвращаются с такой неохотой, — дурная страна.

Из комментариев к статье:
Посол США в СССР У. Б. Смит (март 1946 — декабрь 1948) после возвращения из СССР сказал о книге де Кюстина: «…Перед нами политические наблюдения столь проницательные, столь вневременные, что книга может быть названа лучшим произведением, когда-либо написанным о Советском Союзе».

Я этого высказывания не нашла. Зато нашла другое (источник):
Посол США в СССР в период холодной войны: «Я мог бы дословно переписать многие страницы дневника Кюстина, и вставив в книгу прошлого века современные имена и даты, отправил бы в Госдепартамент вместо моего собственного отчета».

Monday, July 14, 2014

Salinger, Huxley, Murakami, Poe

Сомнительный, как все списки самого-самого; но есть кое-что интересное о моих любимых писателях.

J.D. SALINGER
"All morons hate it when you call them a moron."
Yep, Salinger had a way with words which is useful, we guess, when you're a writer.
His 1951 novel The Catcher in the Rye (most of which he wrote while serving in the Second World War) was an immediate success and continues to sell around 250,000 copies a year.

He wrote to his maid once:
“Dear Mary – Please make sure all the errands are done before you go on vacation, as I do not want to bothered with insignificant things. Thank you. J.D. Salinger.”
Now, that ain't cool, but the fact that the original copy of the letter later sold for $50,000 at auction, is.

ALDOUS HUXLEY
Annoyingly talented, besides novels Aldous published travel books, histories, poems, plays, and essays on philosophy, arts, sociology, religion and morals, between doing huge amounts of psychedelic drugs.
His best known novel A Brave New World is, surely, joint top in the greatest works of science fiction alongside 1984 - which was written by George Orwell, a former student of Huxley's, no less.
Worth remembering, also, that Huxley appears on the album cover of Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band, and if you're cool enough for The Beatles, you're cool enough for us.

HARUKI MURAKAMI
Not only is he one of the planet's finest authors but he is, at 65, still a marathon-running ironman. We admire the way he keeps a low profile, shying away from his own runaway literary successes and refuses to provide quotes for the covers of other authors' books - something we've always found a bit dodgy:
"We need critiques in this world, for sure," he said. "But it’s just not my job."
Rather brilliantly he has no idea how his books are going to end when he starts writing them.
"If I know who the killer is, there’s no purpose to writing the story," he told The Guardian.
Book to buy? "Norwegian Wood".

EDGAR ALLAN POE
Considered the inventor of the detective fiction genre, Poe also did a huge amount for the emergence of science fiction. He was the first well-known American writer to try to earn a living through writing alone, resulting in a pretty crappy financial existence.
Still, when the money's bad and the pressure's on, authors tend to pull out their best work. Edgar's was his 1845, poem "The Raven" which appeared in the Evening Mirror and became a smash hit. Though it made Poe a household name over night he was paid only $9 for its publication.
Poe didn't just write brilliant. During his lifetime, he was best recognised as a brutal literary critic and his reviews earned him the epithet "Tomahawk Man". As nicknames go, that's cool.

From comments:
I think the list of "coolest authors of all time" should be global. And yet almost all of these guys wrote in English (not to mention that they only come from the previous two centuries). That doesn't seem right.

source

Monday, July 07, 2014

Достоевский и картины Гольбейна/ Dostoevsky and Hans Holbein's paintings

В старших классах средней школы и на первых курсах института я была великой почитательницей Достоевского и знатоком его творчества. С тех пор «мы все шагнули куда-то далеко» (с) и получили необозримое море информации на дом в виде интернета. Тогда в поисках интересовавшей меня картины надо было перебирать карточки библиотечной картотеки (благо областная библиотека была в 5 минутах ходьбы от дома; много, много дней проведено там...), общаться с неспешными работницами библиотеки, сидеть в читальном зале, листая фолианты...
А теперь весь мир на кончиках пальцев...

Далее цитаты по тексту романа.

**
— А на эту картину я люблю смотреть, — пробормотал, помолчав, Рогожин, точно опять забыв свой вопрос.
— На эту картину! — вскричал вдруг князь, под впечатлением внезапной мысли, — на эту картину! Да от этой картины у иного еще вера может пропасть!
[Поэтому верующие врачи для меня тайна великая есть: видеть весь этот механизм, всю эту, как писал Кундера, «зловонную фабрику» тела, всё это скрытое под кожей месиво – и все же верить, что есть какое-то загробное ТАМ...]

<…> На картине этой изображен Христос, только что снятый со креста. Мне кажется, живописцы обыкновенно повадились изображать Христа, и на кресте, и снятого со креста, всё еще с оттенком необыкновенной красоты в лице; эту красоту они ищут сохранить ему даже при самых страшных муках. В картине же Рогожина о красоте и слова нет; это в полном виде труп человека, вынесшего бесконечные муки еще до креста, раны, истязания, битье от стражи, битье от народа, когда он нес на себе крест и упал под крестом, и, наконец, крестную муку в продолжение шести часов (так, по крайней мере, по моему расчету). Правда, это лицо человека, только что снятого со креста, то есть сохранившее в себе очень много живого, теплого; ничего еще не успело закостенеть, так что на лице умершего даже проглядывает страдание, как будто бы еще и теперь им ощущаемое (это очень хорошо схвачено артистом); но зато лицо не пощажено нисколько; тут одна природа, и воистину таков и должен быть труп человека, кто бы он ни был, после таких мук.
Я знаю, что христианская церковь установила еще в первые века, что Христос страдал не образно, а действительно и что и тело его, стало быть, было подчинено на кресте закону природы вполне и совершенно. На картине это лицо страшно разбито ударами, вспухшее, со страшными, вспухшими и окровавленными синяками, глаза открыты, зрачки скосились; большие, открытые белки глаз блещут каким-то мертвенным, стеклянным отблеском. Но странно, когда смотришь на этот труп измученного человека, то рождается один особенный и любопытный вопрос: если такой точно труп (а он непременно должен был быть точно такой) видели все ученики Его, Его главные будущие апостолы, видели женщины, ходившие за Ним и стоявшие у креста, все веровавшие в Него и обожавшие Его, то каким образом могли они поверить, смотря на такой труп, что этот мученик воскреснет? Тут невольно приходит понятие, что если так ужасна смерть и так сильны законы природы, то как же одолеть их? Как одолеть их, когда не победил их теперь даже тот, который побеждал и природу при жизни своей, которому она подчинялась, которой воскликнул: «Талифа куми», — и девица встала, «Лазарь, гряди вон», — и вышел умерший? Природа мерещится при взгляде на эту картину в виде какого-то огромного, неумолимого и немого зверя или, вернее, гораздо вернее сказать, хоть и странно, — в виде какой-нибудь громадной машины новейшего устройства, которая бессмысленно захватила, раздробила и поглотила в себя, глухо и бесчувственно, великое и бесценное существо — такое существо, которое одно стоило всей природы и всех законов ее, всей земли, которая и создавалась-то, может быть, единственно для одного только появления этого существа! Картиной этою как будто именно выражается это понятие о темной, наглой и бессмысленно-вечной силе, которой всё подчинено, и передается вам невольно. Эти люди, окружавшие умершего, которых тут нет ни одного на картине, должны были ощутить страшную тоску и смятение в тот вечер, раздробивший разом все их надежды и почти что верования. Они должны были разойтись в ужаснейшем страхе, хотя и уносили каждый в себе громадную мысль, которая уже никогда не могла быть из них исторгнута. И если б этот самый Учитель мог увидать свой образ накануне казни, то так ли бы сам он взошел на крест и так ли бы умер, как теперь?

Примечания:

...это копия с Ганса Гольбейна... Я эту картину за границей видел и забыть не могу. <...> Да от этой картины у иного еще вера может пропасть! — Речь идет о картине Ганса Гольбейна Младшего «Мертвый Христос» (1521).

Hans Holbein the Younger (c. 1497 – between 7 October and 29 November 1543) was a German artist and printmaker who worked in a Northern Renaissance style. He is best known as one of the greatest portraitists of the 16th century. He also produced religious art, satire, and Reformation propaganda, and made a significant contribution to the history of book design. He is called "the Younger" to distinguish him from his father, Hans Holbein the Elder, an accomplished painter of the Late Gothic school.

See also: The Body of the Dead Christ in the Tomb

Картина Гольбейна «Мертвый Христос во гробе» (1521) — одна из нескольких картин, оказавших глубокое впечатление на писателя. Эту картину Достоевский вместе с женой видел в августе 1867 года в Базеле. Анна Григорьевна в своих воспоминаниях описывает то глубокое впечатление, которое оказала картина на Достоевского. Чтобы лучше рассмотреть ее, он даже встал на стул, рискуя быть оштрафованным. Жена потихоньку взяла Достоевского под руку, увела его в другой зал и усадила на скамью. Там он произнес фразу, почти буквально повторяющую слова Мышкина: «От такой картины вера может пропасть». Перед уходом из музея Достоевский вновь вернулся к картине Гольбейна (Достоевская А.Г. Воспоминания. М., 1971, с. 147).

Фёдор Достоевский, увидев картину на выставке в Базеле в 1867 году, был поражён тем, как на ней был изображён Христос. Его жена, Анна Григорьевна, вспоминала:
«Картина произвела на Федора Михайловича подавляющее впечатление, и он остановился перед ней как бы пораженный… В его взволнованном лице было то испуганное выражение, которое мне не раз случалось замечать в первые минуты приступа эпилепсии».

Гольбейн Младший изобразил не просто мертвого Христа, он написал Христа одинокого в своей смерти — нет рядом ни учеников его, ни родных. Художник изобразил труп со всеми признаками начавшегося разложения. Страшны закатившиеся зрачки приоткрытых глаз, страшен оскал рта, вокруг ран появились синие пятна, а конечности стали чернеть. Нет здесь ничего одухотворенного, ничего святого. Мертвее мертвого лежал перед зрителем человек со всей своей устрашающей угловатостью наготы. Христа Гольбейн рисовал с утопленника, ему безжалостно придал он страшную величественность. Связанный с Христом евангельский сюжет Гольбейн низводит до скрупулезной анатомии мертвого тела, что даже говорит о некотором безбожии самого художника.
(Иoнина Н. A. Ганс Гольбейн Младший «Мертвый Христос в гробу» // Сто великих картин. — Вече, 2002.)

А. Г. Достоевская упоминает, что об этой картине Достоевский «от кого-то слышал» до того, как увидел ее в Базеле в 1867 г.
О картине Гольбейна Достоевский мог читать у Н. М. Карамзина:
«...с большим примечанием и удовольствием смотрел я... на картины славного Гольбейна, базельского уроженца и друга Эразмова.

Какое прекрасное лицо у Спасителя на вечери (The Last Supper, 1524-1525)! Иуду, как он здесь представлен, узнал бы я всегда и везде.
В Христе, снятом со креста, не видно ничего божественного, но как умерший человек изображен он весьма естественно. По преданию рассказывают, что Гольбейн писал его с одного утопшего жида».
[Н. М. Карамзин, Письма русского путешественника (1793)].

Экфрасис [(др.-греч. высказываю, выражаю) — описание произведения изобразительного искусства или архитектуры в литературном тексте] полотна Ганса Гольбейна Младшего «Мертвый Христос» (Christus im Grabe, 1521, Базель, Художественный музей, Швейцария) присутствует уже в «Записках из Мертвого дома» (1860-1862), в описании тела умершего на каторге убийцы Михайлова:
«[…] мертвое лицо костенело; луч света играл на нем; рот был полураскрыт, два ряда белых, молодых зубов сверкали из-под тонких, прилипших к деснам губ».

В кенотическом [ке́нозис (греч. опустошение, истощение; пустота) — христианский богословский термин, означающий Божественное самоуничижение Христа через вочеловечение вплоть до вольного принятия Им крестного страдания и смерти] описании смерти Михайлова проступает единство кеносиса Христа (человеческого умирания Богочеловека в Его богооставленности) и смерти всякого человека. В со-умирании Христа с человеком проявляется Его сострадание к нему, которое выражается льющимися на Михайлова лучами благодати и милости.

О. С. Булгаков, пережив опыт собственной смертности, увидел единство «предельного кенозиса» в человеческом умирании Богочеловека и смерти всякого человека в его богооставленности в «трупном образе» «Мертвого Христа» Гольбейна и в его описании в «Идиоте» [C. Булгаков, прот. Софиология смерти].

«Память слез и умиленья / В вечность глянувшей души…».
Эти строки из понравившегося Достоевскому стихотворения Ап. Майкова «У часовни» (1868). Достоевский восхищается стихотворением Майкова об иконе в том же письме, где восторгается и рафаэлевской «Мадонной в кресле» (Ф. М. Достоевский, письмо А. Н. Майкову от 11 (23) декабря 1868 г.)
Достоевский любил слова И. В. Киреевского о «тайне чудесной силы» чудотворной иконы Богоматери:
«Да, это не просто доска с изображением… века целые поглощала она эти потоки страстных возношений, молитв людей скорбящих, несчастных; она должна была наполниться силой, струящейся из нее, отражающейся от нее на верующих. Она сделалась живым органом, местом встречи между Творцом и людьми. Думая об этом, я еще раз посмотрел на старцев, на женщин с детьми, поверженных в прахе, и на святую икону – тогда я сам увидел черты Богородицы одушевленными, Она с милосердием и любовью смотрела на этих простых людей… и я пал на колени и смиренно молился Ей» (Цит. по: B. Лепахин, Икона в русской художественной литературе). (источник)

Еще одно упоминание Гольбейна в «Идиоте»:
«У вас, Александра Ивановна, лицо тоже прекрасное и очень милое, но, может быть, у вас есть какая-нибудь тайная грусть; душа у вас, без сомнения, добрейшая, но вы невеселы. У вас какой-то особенный оттенок в лице, похоже как у Гольбейновой Мадонны в Дрездене».

...как у Гольбейновой Мадонны в Дрездене. — Речь идет о картине Ганса Гольбейна Младшего (1497—1543) «Мадонна с семьей бюргермейстера Якоба Мейера» (1525—1526). В Дрезденской галерее Достоевский видел копию этой картины (Достоевская А. Г. Дневник 1867 г. М., 1923. С. 15, 19), выполненную нидерландским мастером, которая в ту пору — до 70-х гг. XIX в. — считалась оригиналом (последний хранится в Дармштадтском музее).

Tuesday, July 01, 2014

время существительных, убийства чести, гражданское противостояние/ radio svoboda org. - misc

источник: Время существительных и троллинг, отрывки

Еще теперь многие понимают, что журналист должен быть рассказчиком и что разговорный язык остается разговорным даже тогда, когда ты пишешь, а не только в устной речи. Когда люди читают, они должны слышать голос автора. Сейчас это представляется правильным. Со словом столько всего происходит! Если говорить про наше время, то мне кажется, если ты не умеешь говорить весело, просто и коротко, то лучше не говорить. Весело, просто и коротко – это требует усилий. Я прочитала все вещи Черчилля, оказывается, сто лет назад он об этом думал. Он выходил перед большой аудиторией и говорил, что Англия всех любит, но она не может за всех выйти замуж. Это была первая фраза во время войны, и все хохотали. Когда говорили: «Великий Уинстон, послушать твои речи приходит столько людей, в два раза больше, чем ты ожидаешь, ты, наверное, этому рад?» – он отвечал: «Да, но я не забываю, что на мое повешение пришло бы в сто раз больше».
Вот это сейчас очень модно, и я этому учу. В том смысле, что я просто говорю: забудьте навсегда слова – уникальный, особенный, хороший, знаменитый. Вообще прилагательные надо все забыть, сейчас время существительных. «Ночь. Улица. Фонарь. Аптека...» Существительные позволяют потратить меньше времени и сказать гораздо больше. Потому что существительные – это детали. [?]

Глагол – это всегда побуждение к действию, и это всегда, конечно, в последнюю очередь: давайте сделаем это, так пойдемте же... Но речь, построенная на глаголах, императивна, она у людей отключает разум. Надо искать существительные, надо искать детали.

* * *
источник: Греховное бикини, богомерзкий футбол

Консервативный депутат парламента Кувейта Хамдан аль-Аземи, возглавляющий «Комитет по противодействию чуждым нравам», хочет в законодательном порядке воспретить женщинам «обнажаться» в общественных местах, включая бассейны. Когда его попросили определить, что такое нагота, аль-Аземи ответил: «Никакое отрицательное явление, противное культуре и ценностям Кувейта, не нуждается в юридическом определении; мы можем его распознать и так

По-видимому, речь идет о табу на ношение купальников-бикини. Этому выступлению в парламенте Кувейта предшествовало судебное дело, в котором местная жительница проиграла бывшему мужу спор об опекунстве над детьми; главным вещественным доказательством против нее служила фотография, на которой она была запечатлена в бикини на пляже в обществе постороннего мужчины.
Два года назад «Департамент по общественным связям и нравственной сознательности» правительства Кувейта рекомендовал женщинам не надевать бикини, но не преминул добавить, что никакая купальщица не будет арестована за ношение такого костюма, если «ее поведение в остальном не является аморальным».

Американский арабист Даниэль Пайпс напоминает, что вот уже более двух веков мусульмане ощущают на себе прессинг со стороны Запада:
– Это прессинг военный, экономический, культурный. Ответили мусульмане на этот вызов по-разному. Одни полностью приняли западные ценности, вторые заимствовали отдельные их элементы, но отвергли остальные. Третьи отринули эти ценности почти тотально. И эта третья категория исламистов, или фундаменталистов, на сегодняшний день является доминантной. Она готова, скрепя сердце, брать у Запада лекарства или военную технику, но ничего более. И умеренным кругам трудно им что-то противопоставить.

По самым скромным подсчетам, в Пакистане ежегодно происходит около тысячи так называемых «убийств по мотивам защиты семейной чести». За редчайшим исключением, жертвы этих убийств – женщины, заподозренные или уличенные во внебрачном сексе либо в ослушании отца или родных при выборе мужа. И то, и другое классифицируется как «подрыв устоев». И полиция зачастую покрывает ревнителей этих устоев, преступающих «формальный» закон.
В Пакистане, как информирует социологическая служба Pew, 40 % населения не видит, в принципе, ничего предосудительного в «убийствах по мотивам чести». В Египте и Афганистане таких насчитывается порядка 60-70 % , в Казахстане – только 15%.

...чтобы признать женщину виновной в прелюбодеянии, требуются независимые показания четырех очевидцев – уважаемых лиц мужского пола. Не свидетелей, а очевидцев! Поскольку такое соединение обстоятельств – явление редчайшее, то ярые, фанатичные консерваторы, я полагаю, и прибегают к внесудебным расправам над ослушницами.

Семейное насилие приватно, «убийства чести» – публичны; семейное насилие есть акт индивидуальный, «убийства чести» – деяние почти всегда коллективное.

В исламе нет строгого священноначалия в том виде, в котором оно существует, например, в католичестве, подчеркивает арабист Даниель Пайпс. Поэтому фетва*, суждение, выносимое одним отдельно взятым муфтием, не имеет обязывающей юридической силы, помимо практической готовности паствы или власть имущих следовать этому суждению.
[*Фетва - в исламском праве разъяснение какой-либо проблемы религиозно-правового характера, а также ответ на вопрос религиозного характера, который дает компетентный человек. Во множественном числе «фатава». Ученый, который дает ответы на вопросы религиозно-правового характера называется муфтием. Сделанное же им заключение называется фетвой. Ответ на поставленный вопрос называется ифта, а обращенный к муфтию вопрос называется истифта.]
Вот пример фетвы, произнесенной на тему абсолютно злободневную и, видимо, ввиду ее актуальности растиражированной мировыми СМИ: саудовский клирик шейх Абд аль-Рахман аль-Барак назвал футбол «богомерзким» занятием, идущим вразрез с принципами морали и приведшим к деградации истинной веры:
«Мусульмане, попавшие под тлетворное влияние футбола, соблазнились обычаями врагов ислама, поглощенных развлечениями и играми... Нельзя быть болельщиком какой-то команды, это идолопоклонство, и ненавидеть болельщиков другой команды, если они твои единоверцы. Негоже сквернословить и впадать в агрессию, что свойственно поклонникам футбола. Как нельзя восхищаться футболистом, не исповедующим религию Магомета…»

* * *
источник: Украинско-польский мир

Адам Поморский: Оказывается, идентификация только отрицательная: там враг, здесь враг – значит, мы, свои, должны сплотиться, а вокруг враги. Помните, в перестроечное время все цитировали Багрицкого:
Оглянешься – а вокруг враги;
Руку протянешь – и нет друзей;
Но если век скажет: «Солги», солги.
Но если век скажет: «Убей», – убей.
Тогда цитировали как раз в отрицательном плане, а сейчас…
Сергей Жадан: Это вернулось, история сделала круг.

...Это бред, и это страшный бред, потому что насилие нарастает. И сегодня ведутся просто фронтальные бои с применением артиллерии, танков, самолетов, и все вдруг вспомнили о гражданском населении. Гражданское население уже недовольно и военными, и сепаратистами. Это то мирное население еще два месяца назад радостно приветствовало людей с автоматами, которые приходили в их города, срывали государственные флаги, занимали здания и выбрасывали милиционеров из райотделов. А три месяца назад они же радостно рукоплескали, когда избивали мирных граждан. То есть постоянная мутация создания, появление какой-то новой терминологии, новой ситуации, которая сегодня уже, по-моему, никем не контролируется. И во что это может перерасти, даже страшно себе представить.

... в гражданском противостоянии виноваты все, и решать эту проблему можно только сообща. Иначе это не будет решением, а это будет победой одних над другими, что только законсервирует конфликт, но не будет способствовать его решению.

Sunday, June 22, 2014

Николай Николаевич Никулин (1923 — 2009), фронтовик, профессор, писатель/ Nikolay Nikulin - work and life

см. мои выписки из книги, часть 13; полностью по ссылке
Послесловие к книге

Эта рукопись возникла в основном осенью 1975 года. В нее были добавлены дневники боев 311 с. д., написанные в 1943 году и глава «Сон» — 1945 года. Еще несколько незначительных подробностей в разных местах добавлены позже. В целом же эти записки — дитя оттепели шестидесятых годов, когда броня, стискивавшая наши души, стала давать первые трещины. Эти записки были робким выражением мыслей и чувств, долго накапливавшихся в моем сознании. Написанные не для читателя, а для себя, они были некой внутренней эмиграцией, протестом против господствовавшего тогда и сохранившегося теперь ура-патриотического изображения войны.
Прочитав рукопись через много лет после ее появления я был поражен мягкостью изображения военных событий. Ужасы войны в ней сглажены, наиболее чудовищные эпизоды просто не упомянуты. Многое выглядит гораздо более мирно, чем в 1941 — 1945 годах. Сейчас я написал бы эти воспоминания совершенно иначе, ничем не сдерживая себя, безжалостней и правдивей, то есть, так как было на самом деле. В 1975 году страх смягчал мое перо. Воспитанный советской военной дисциплиной, которая за каждое лишнее слово карала незамедлительно, безжалостно и сурово, я сознательно и несознательно ограничивал себя.

В этой рукописи я решал всего лишь личные проблемы. Вернувшись с войны израненный, контуженный и подавленный, я не смог сразу с этим справиться. В те времена не было понятия «вьетнамский синдром» или «афганский синдром» и нас не лечили психологи. Каждый спасался, как мог. Один пил водочку, другой, утратив на войне моральные устои, стал бандитом... Были и такие, кто бил себя в грудь кулаками и требовал мат матки-правды. Их быстро забирали в ГУЛАГ для лечения... Сталин хорошо знал историю и помнил, что Отечественная война 1812 года породила декабристов...

Я спасался работой и работой, но когда страшные сны не давали мне жить, пытался отделаться от них, выливая невыносимую сердечную боль на бумагу. Конечно, мои записки в какой-то мере являются исповедью очень сильно испугавшегося мальчишки...
Почти три десятилетия я никому не показывал эту рукопись, считая ее своим личным делом. Недавно неосторожно дал прочесть ее знакомому, и это была роковая ошибка: рукопись стала жить своей жизнью — пошла по рукам. Мне ничего не оставалось делать, как разрешить ее публикацию. И все же я считаю, что этого не следовало делать: слишком много грязи оказалось на ее страницах.
Война — самое грязное и отвратительное явление человеческой деятельности, поднимающее все низменное из глубины нашего подсознания. На войне за убийство человека мы получаем награду, а не наказание. Мы можем и должны безнаказанно разрушать ценности, создаваемые человечеством столетиями, жечь, резать, взрывать. Война превращает человека в злобное животное и убивает, убивает...

Самое страшное, что люди не могут жить без войны. Закончив одну, они тотчас же принимаются готовить следующую. Веками человечество сидело на пороховой бочке, а теперь пересело на атомную бомбу. Страшно подумать, что из этого получится. Одно ясно, писать мемуары будет некому...

Между тем, моя рукопись превращается в книгу.
Не судите меня слишком строго...

Николай Никулин // «Воспоминания о войне» (1975, опубл. в 2007) // отрывки
Полный текст мемуаров
аудио-книга

* * *
С Тёминой подачи я прочла эти сокрушительной силы мемуары.
Страшное невообразимостью горькой правды чтение.
Я с детства чуяла фальшь советской пропаганды о битвах на военных фронтах. Претила кричащая лживость кино-войн: белые воротнички, белозубые улыбки, все чистенькие, сытые, с общественными мероприятиями, гармошками и платонически-романтической любовью; беззаботные женщины-фронтовички (положение женщин на войне я издавна и безуспешно пытаюсь вообразить). То есть те тыловые крысы, о которых много пишет Н.Н., никак не бойцы передовой...
Благодаря книге Никулина масштаб трагедии осознаешь заново.

Я сражена этой книгой. Несмотря на запредельные ужасы, поистине адское содержание, автор сохранил тон почти спокойного, нейтрального повествования, без аффектаций и ламентаций.
(Подобной прямоты и беспощадности – «Записки блокадного человека» непревзойденной обладательницы словесного ума Лидии Гинзбург).
Чувствуется, что этот человек обладает тонким юмором – неожиданно ироничны подчас даже самые горькие его строки... Как верно заметил автор процитированной ниже статьи о Никулине, «временами кажется, что это дуэт Гойи со Швейком — выдержать гойевский взгляд, направленный в упор на мерзость истребления, невозможно без дерзкого смеха, заряжающего силой и возвращающего достоинство»...
А поразительная, почти сверхъестественная интуиция, которая буквально «вела» Николая Никулина через войну!
Перерождение (второе дыхание), почти животное чутье, мобилизация организма в смертельной опасности... Ну, и Ангел-хранитель, наверное...
Из книги Н.Никулина: «В одну сравнительно тихую ночь, я сидел в заснеженной яме, не в силах заснуть от холода. Чесал завшивевшие бока и плакал от тоски и слабости. В эту ночь во мне произошел перелом. Откуда-то появились силы. Под утро я выполз из норы, стал рыскать по пустым немецким землянкам, нашел мерзлую, как камень, картошку, развел костер, сварил в каске варево и, набив брюхо, почувствовал уверенность в себе. С этих пор началось мое перерождение. Появились защитные реакции, появилась энергия. Появилось чутье, подсказывавшее, как надо себя вести. Появилась хватка. Я стал добывать жратву...»
После такого адского опыта неудивительно позднейшее обращение Н. Н. Никулина к мрачной нидерландской живописи XV—XVI вв., и особое внимание к трагическому творчеству Питера Брейгеля Старшего.
Читая, вспоминала слова сэлинджеровского Холдена о настоящих книгах: «А по-настоящему меня сшибают с ног такие книжки, что как их дочитаешь до конца – так сразу подумаешь: хорошо бы, если бы этот писатель стал твоим лучшим другом и чтоб с ним можно было поговорить по телефону, когда захочется. Но это редко бывает».
Не скажу, что у меня возникло желание поболтать с писателем по телефону – но от души позавидовала его студентам; наверняка преподавателем был изумительным.

Честь и хвала, светлая память автору книги. За мужество на войне. За решимость вернуться к этим болезненным, страшным воспоминаниям. За сохранение имен хоть нескольких из бессчетных «иванов» (Сашка Палашкин, Мишка Смирнов), полегших в годы войны – и в большинстве своем не от рук фашистов, а, как ни чудовищно, – из-за своих...
Наверное, он и правда родился в рубашке (как прокомментировал одно из ранений Никулина врач) – столько удачных совпадений и спасений (и от бравых работников СМЕРША в том числе), словно Ангел-хранитель берёг. Может, именно для того, чтобы когда-нибудь этот человек рассказал нам правду о войне...
Далее – подборка статей, посвященных Н. Н. Никулину.

* * *
Николай Николаевич Никулин — выдающийся ученый, профессор, знаток нидерландской и немецкой живописи, многолетний заведующий кафедрой истории европейского искусства XV-XVIII веков, член-корреспондент Российской Академии художеств и старейший сотрудник Эрмитажа, происходил из семьи коренных русских интеллигентов.

Николай Николаевич родился 7 апреля 1923 года.

Его отец, Николай Александрович Никулин (1886-1931), уроженец Белгорода. Окончил естественное отделение физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета и затем поступил на юридический.
В Первую мировую он служил фельдшером, а затем учительствовал в Рыбинске и окрестностях, откуда происходила семья его жены, Лидии Сергеевны Никулиной (в девичестве Ваулина; 1886-1978). Выпускница Бестужевских курсов, позднее она преподавала словесность.
Из книги Н.Никулина: «…Новый 1943 год я встретил на посту, стоя часовым на морозе у землянок. Я был счастлив. Только что мне прислали посылку из Сталинабада, где оказалась моя чудом выжившая семья. Среди других вкусных вещей в посылке было замерзшее как камень яблоко. Оно издавало невообразимый, сказочный аромат, которым я упивался, мало думая о немцах.»

В 1927 г. Никулины обосновались в Ленинграде, и Николай пошел в школу на Мойке, которая, как он вспоминал позднее, отличалась неожиданным для тридцатых годов духом свободы.
В ноябре 1941 г. он был призван на фронт — под Ленинград, где участвовал в тяжелейших, исключительно кровопролитных боях под Волховстроем, Киришами и Мгой.
Из книги Н.Никулина: «В Погостье «внутренняя эмиграция» была как будто моей второй натурой. Потом, когда я окреп и освоился, этот дар не исчез совсем и очень мне помогал.
После Погостья я обрел инстинктивную способность держаться подальше от подлостей, гадостей, сомнительных дел, плохих людей, а главное, от активного участия в жизни, от командных постов, от необходимости принимать жизненные решения — для себя и в особенности за других. Странно, но именно после Погостья я почувствовал цену добра, справедливости, высокой морали, о которых раньше и не задумывался. Погостье, раздавившее и растлившее сильных, в чем-то укрепило меня — слабого, жалкого, беззащитного. С тех пор я всегда жил надеждой на что-то лучшее, что еще наступит. С тех пор я никогда не мог «ловить мгновение» и никогда не лез в общую свару из-за куска пирога. Я плыл по волнам — правда, судьба была благосклонна ко мне...»

В составе 48-й гвардейской артиллерийской бригады, через Псков, Прибалтику и Польшу он дошел до Берлина.
Был удостоен наград, особо ценимых фронтовиками — ордена Красной звезды, двух медалей «За отвагу», медалей «За оборону Ленинграда», «За освобождение Варшавы» и «За взятие Берлина».

Демобилизованный в ноябре 1945 г. сержант опоздал к приемной кампании в Ленинградский университет, но В. В. Мавродин, в ту пору ректор, позволил ему сдать экзамены.

Николай Николаевич был зачислен на исторический факультет, где преподавало немало ярких ученых, но особое влияние на него оказал Н. Н. Пунин — один из самых талантливых русских искусствоведов, человек острого и дерзкого ума, обладавший редким даром находить точный словесный эквивалент для произведений живописи.

В 1948 г. на волне борьбы с «космополитизмом» и «низкопоклонством перед Западом» Пунин был уволен из университета, арестован и умер в 1953 г. в ГУЛАГе.

Никулин оказался среди тех не очень многих студентов, кто имел мужество поддержать учителя в тяжелейший для него период и сохранил верность ему на всю жизнь — в 1976 г. Николай Николаевич будет причастен к изданию первого за многие десятилетия сборника статей Н. Н. Пунина в классической серии «Библиотека искусствознания».

С августа 1949 г. Н. Н. Никулин начал работу в Эрмитаже — сначала в научно-просветительном отделе, с 1954 г. — в отделе западноевропейского искусства.
[Ирина Сергеевна Григорьева (род. 1930), его супруга, заведовала отделением рисунка в отделе истории западноевропейского искусства Государственного Эрмитажа. Сын – Владимир Николаевич Никулин (род. 1959), работает в институте ядерной физики РАН. Дочь – Лидия Николаевна (род. 1961). Четверо внуков].

В середине пятидесятых годов Николай Николаевич защитил кандидатскую диссертацию «Некоторые проблемы творчества Питера Брейгеля Старшего».
Нидерландская живопись XV—XVI вв., ценное собрание которой принадлежит Эрмитажу, на многие годы сделалась сферой его интересов.
[см. книгу Нидерландская живопись XV-XVI веков в Эрмитаже. Очерк-путеводитель Н.Н.Никулина посвящен истории нидерландской живописи XV-XVI веков. В книге представлено множество цветных и черно-белых репродукций картин нидерландских художников.]

Со временем Николай Николаевич стал хранителем этой коллекции и внес решающий вклад в ее изучение. Его становление как ученого и музейщика проходило в ежедневном общении с искусствоведами старшего поколения, сохранившими научные традиции дореволюционной школы и воплощавшими присущую русской интеллигенции порядочность. Прежде всего среди них нужно назвать М. В. Доброклонского и В. Ф. Левинсона-Лессинга («Францевича», 1893-1972), вместе с которыми Николай Николаевич затем преподавал в Академии художеств.
Позднее он писал: «Главной особенностью М. В. Доброклонского и Францевича было то, что они сумели благодаря уму, хорошему воспитанию, такту, интеллигентности и деликатности прожить страшную и грязную эпоху Ленина-Сталина, не запачкав руки. Таких людей в те времена, да и всегда, почти не бывает».

В 1960 г. В. Ф. Левинсон-Лессинг получил предложение от Королевского института художественного наследия в Брюсселе издать научный каталог «фламандских примитивов» из собрания Эрмитажа для фундаментальной серии «Корпус старинной живописи Южных Нидерландов XV века».
«Мы должны были написать текст, а бельгийцы брали на себя редактуру и издание. …Мне поручили писать текст, а Францевич обещал сделать свои замечания и перевести том на французский язык», — вспоминал позднее Никулин. При этом было очевидно, что «замечания» Левинсона-Лессинга, обладавшего поистине энциклопедическими знаниями, придавали труду более молодого исследователя совсем иные масштаб и значение. Вряд ли будет преувеличением сказать, что это было по-своему идеальное взаимодействие выдающегося мастера своего дела и продолжавшего совершенствоваться растущего ученого. Итогом этого сотрудничества стал представляющий теперь библиографическую редкость каталог, вышедший из печати в 1965 г.

Именно с этой поры авторитет Николая Николаевича растет в мировом искусствоведческом сообществе неуклонно, поскольку в этой среде — несмотря на противостояние политических систем и военных блоков — продолжали сохраняться общие профессиональные критерии, которым труды русского историка искусства отвечали в полной мере.

В 1972 г. вышел из печати каталог нидерландской живописи XV—XVI вв. в собрании Эрмитажа. Можно сказать, что это был главный искусствоведческий жанр Н. Н. Никулина — он являлся сторонником точного, конкретного знания, когда исследователь смиренно отступает перед объектом своего исследования. Для него было важно само художественное произведение, его история, первоначальный смысл, а не рождающиеся по его поводу интерпретации, сколь бы красивы они ни были сами по себе. Вместе с тем, Николай Николаевич обладал даром писать просто и ясно, что позволило ему создавать не только атрибуционные работы, но и открытые широкому читателю статьи и книги, не поступаясь при этом точностью и глубиной. Можно сказать, что показательным для внимательного взгляда музейщика стал переизданный несколько раз познавательный и увлекательный альбом «Детали картин Эрмитажа».

И в дальнейшем труды Николая Николаевича в Эрмитаже были посвящены исследованию поистине неисчерпаемого собрания музея, а также его истории. В изданном совместно с итальянским издательством «Giunti» многотомном каталоге «Эрмитаж. Собрание западноевропейской живописи» ему принадлежат две монументальных книги — полное научное описание коллекций нидерландской живописи XV—XIV вв., а также немецкой и австрийской XV—XVIII вв.
С годами в круг научных интересов Никулина немецкая живопись XVIII в. стала входить все более явственно — он возвращал в научный оборот произведения Я. Ф. Хакерта, занимался А. Р. Менгсом, В. Тишбейном, А. Кауфман, опубликовал фундаментальное исследование о создании эрмитажных Лоджий Рафаэля, воссозданных для Эрмитажа по заказу Екатерины II австрийскими и итальянскими мастерами. Полагаю, что здесь важным являлось то обстоятельство, что европейское искусство этой эпохи и его мастера были многообразно связаны с Россией, а отечественные коллекции и архивы все еще таят неизвестные памятники и материалы. Но в то же время в этих исследованиях исконная связь послепетровской России с Европой представала со всей наглядностью. Понятно, что изучение истории искусства, сохранение сокровищ Эрмитажа были для Николая Николаевича не столько миссией — громких слов он чурался и мог над ними едко иронизировать, — сколько модусом поведения в том времени и при том политическом режиме, иллюзий относительно которых он не питал. В этом смысле русский интеллигент Никулин оставался примером настоящего европейца, человека, для которого традиция и культура — единственно возможный воздух.

Но музей не был единственным местом, где воплотился дар Н. Н. Никулина.
Начиная с 1965 г., в течение почти полувека он преподавал на факультете теории и истории искусств Института имени И. Е. Репина, руководил кафедрой и основал ставшие традиционными научные чтения памяти М. В. Доброклонского. Его лекции по искусству Западной Европы XVII и XVIII вв. отличались ясностью и простотой, которые приходят только как результат глубокого знания и опыта. Их слушали многие поколения сегодняшних специалистов, работающих теперь по всей нашей стране и за ее пределами. Душевные качества Николая Николаевича сделали его идеальным педагогом — ему были присущи врожденный такт, утонченное чувство юмора, доброжелательность и терпение. При этом он совершенно не был назидателен. Скромность его совсем не вязалась со стереотипным представлением о «профессоре». Он мог несколько раз настойчиво повторить: «Не ходите на мои лекции, Вы и так много знаете». Нет нужды говорить, что, несмотря на такие советы, его лекции не прогуливали. Но он искренне возмущался, если студент не приходил на занятие в музее или демонстрировал незнание коллекции Эрмитажа — для Никулина это был приговор. Николай Николаевич, спокойный и мягкий, преображался, когда понимал, что человек обманывает свою профессию. Здесь в нем пробуждался закаленный боями фронтовик, и он с вызывающей восхищение непреклонностью отстаивал принципы науки, которые для него были неотделимы от человеческой порядочности. Опыт войны позволил ему с честью отстаивать свои принципы в обыденной жизни, полной каждодневных незаметных компромиссов.

В числе трудов Николая Николаевича следует упомянуть еще один — в 1981 г. из печати вышло первое издание «Золотого века нидерландской живописи». В те годы было немного книг, столь красиво изданных, которые открывали окно в мир живописи, совершенно недоступной тогда большинству русских читателей. Но, пожалуй, еще меньше было книг столь ясно и просто написанных, где сложные научные гипотезы предъявлялись и описывались внятно и наглядно. Хочется сказать, что в самом стиле «Золотого века…» воплотились опыт и мудрость ученого-педагога.

Наконец, необходимо упомянуть книгу, которая был издана в последние годы жизни Николая Николаевича, но родилась гораздо раньше — в 1975 г. — и долгое время оставалась известной лишь тем, кому ее автор доверял. Можно со всей ответственностью утверждать, что на сегодняшний день это самая важная книга о войне.
Из книги Н. Никулина: «Однажды поздней осенью 1975 года я проводил отпуск в одиночестве в прибалтийском курортном городишке на берегу моря. Выл ветер, по крыше хлестал дождь, море шумело. Мокрые ветви стучали в окно. И на меня со страшной силой нахлынули военные переживания, столь невыносимо тягостные, что я не выдержал, взялся за перо и за неделю родились эти воспоминания: спонтанное, хаотическое изложение обуревавших меня мыслей...»

Благодаря ей Никулин вошел в нашу национальную историю — как отважный и честный свидетель. Он провел почти четыре года войны во фронтовых частях, порой в нечеловеческих условиях, например, в бесконечных боях у полустанка Погостье, к юго-западу от Мги. Здесь в бессмысленных атаках на вражеские пулеметы и батареи полегли тысячи русских людей. Память о них, зачастую все еще непогребенных, тревожила совесть Николая Николаевича всю жизнь. И рассказ его возвращает к жизни людей, чьи имена и лица не сохранились бы никогда: простых солдат, навсегда оставшихся на фронте. Вместе с тем, это взгляд интеллигента, возмужавшего в окопах, который видел свой долг в том, чтобы сохранить правду — правду о 1942 годе и правду о годе 1945. «Воспоминания о войне» не только беспощадно честная, но и литературно яркая книга: временами кажется, что это дуэт Гойи со Швейком — выдержать гойевский взгляд, направленный в упор на мерзость истребления, невозможно без дерзкого смеха, заряжающего силой и возвращающего достоинство. Это смех человека, видевшего смерть лицом к лицу и имевшего полное право сказать: «Война — самое большое свинство, которое изобрел род человеческий».

Николай Николаевич был среди тех ветеранов, которые по прошествии десятилетий поднялись над давней враждой и подружились со своими немецкими сверстниками, в сороковые годы сидевшими в окопах с противоположной стороны. Мы, наверное, лишь потом сможем оценить, насколько много сделали для преодоления нанесенных войной ран такие встречи старых бойцов враждебных армий, а теперь простых людей — отцов и дедов, желающих мира своим детям и внукам.

Для тех, кто работал вместе с Николаем Николаевичем, кто учился у него, он останется не только выдающимся ученым с непререкаемым международным авторитетом, но и образцом благородства, мужества и доброты.

источник
И. А. Доронченков. Сборник статей «К юбилею факультета теории и истории искусств института имени И. Е. Репина».

* * *
Рогир ван дер Вейден
(Rogier van der Weyden, 1399/1400 – 1464).
Св. Лука, рисующий Мадонну. Холст, масло. Государственный Эрмитаж

Рассказывает искусствовед Елена Рымшина:

Что такое живопись, я стала немного осознавать благодаря счастливому случаю. На третьем курсе института им. И.Е. Репина, выбирая тему курсовой работы, я решила обратиться к нидерландскому искусству XV – XVI веков и понять, наконец, какие смысловые и художнические пласты скрыты и в алтарных композициях, и в «портретах в угловом пространстве», и в «космических пейзажах» нидерландских живописцев. Научным руководителем курсовой мог быть только профессор института, хранитель нидерландской и немецкой живописи Государственного Эрмитажа, Николай Николаевич Никулин, которому я честно призналась, что мало знаю о старых мастерах, но узнать больше очень хочется. Для конкретизации темы я пришла на следующее утро в Эрмитаж. В семь утра была назначена фотосъемка нидерландской живописи, экспонируемой в Румянцевской галерее, для каталога эрмитажного собрания. Работы, освещенные софитами, вдруг потеряли всю свою матовую «музейность» и заиграли яркими красками, открылись фоны, небо, пейзажи второго плана. Николай Николаевич, ожидая начала фотосъемки, подробно рассказывал о символике композиции «Св. Лука, рисующий Мадонну»: о реке жизни, о «садике Богородицы», о теме магнификата. А я, будучи совсем зеленым неофитом, слушала раскрыв рот.

Помимо потрясения от красоты живописи, я была потрясена той силой любви к искусству, к художникам, которая чувствовалась в каждом слове хранителя. Долгое время мне не давал покоя вопрос – откуда берутся такие силы, такая преданность вечным истинам, такое утонченное и милосердное чувство красоты.
Спустя много лет ответ на этот вопрос был найден – в его «Воспоминаниях о войне».
Книга Николая Николаевича о деблокаде Ленинграда и цене нашей Победы, книга солдата, «освобождавшего Новгород, Псков, Тарту, Ригу, Варшаву и Данциг, награжденного двумя медалями «За отвагу», орденом «Красной звезды», «За оборону Ленинграда», «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина»», издана в прошлом году Государственным Эрмитажем в музейной серии «Хранитель».

Написана книга очень просто – большей частью дневниковые записи. И вместе с тем – это великолепная военная проза. Нет привычной пафосной героики и риторики, нет смакования страданий, есть очень сдержанная хроника военных лет и констатация лично пережитого и увиденного – что такое война. И восстанавливаемый из руин и горя мир. И что такое человек, если в нем с редкой систематичностью уничтожать все человеческое.

Для меня эти воспоминания стали заветом и – благой вестью, вопреки жесткости содержания. Любовь и искусство, побеждающие смерть. Каждый день – снова и снова. Тяжелым трудом, неизбывной работой. Эти воспоминания я читаю для вдохновения. Когда жизнь не в радость. Когда вспоминаю своих дедов – окопников. Когда надо все начинать сначала. Когда понимаешь, как все-таки много тебе дано.

источник: «Хранитель памяти»

* * *
19 марта 2009 года в Санкт-Петербурге, чуть-чуть не дожив до 86-летия, умер Николай Николаевич Никулин – ведущий научный сотрудник Эрмитажа, искусствовед и один из самых известных в мире специалистов по североголландской живописи, знаток искусства старых европейских мастеров.

...Оказалось, что под всем этим благополучием у Никулина жила неистребимая, цепкая память о войне. Не о той войне, которую под партийно-комсомольским соусом нам преподносили в школах и институтах, показывали на экранах телевизоров и кинотеатров. А о настоящей войне. Подлинной. Которую сам Николай Николаевич называл преступлением Сталина, «вымостившим солдатскими черепами себе дорогу в Берлин».

Он начал летом 1941-го 18-летним рядовым, закончил в Берлине, в 1945-м сержантом, и остался в живых случайно, отчасти потому, что был четырежды ранен.
Из книги Н. Никулина: «Мои ранения были, к счастью, не тяжелыми, но благодаря им девять месяцев из четырех лет, я, по меткому армейскому выражению, ошивался в госпитале. То есть одна пятая войны миновала меня. У других этот период был еще больше.»

В 1975 году Николай Николаевич написал мемуары. В стол. Появись они тогда на Западе, эффект мог быть не меньше, чем от «Архипелага» Солженицына.
Рукопись пролежала в подполье 20 лет. Потом в конце 1990-х годов фрагменты из воспоминаний опубликовал петербургский военно-исторический журнал «Новый Часовой».

Тяжело больной Николай Николаевич, несмотря на уговоры друзей, близких и коллег, категорически отказывался публиковать ее целиком. Он боялся и говорил, что словосочетание «Особый отдел» до сих пор вызывает страх, а мы, уговаривавшие его, не представляем себе ни своей страны, ни той организации, которая до сих пор ею управляет.
Наконец, скрепя сердце, он согласился.
Эрмитаж выпустил мемуары микроскопическим тиражом. Мемуары буквально смели с прилавка единственного эрмитажного киоска. Эрмитаж выпустил еще один тираж. Такой же микроскопический. Один крупный предприниматель из далекой от столицы провинции, прочитав книгу, предложил заплатить автору очень большой (даже по зарубежным меркам) гонорар, и напечатать 50 тысяч экземпляров, чтобы раздавать мемуары бесплатно «студентам, вузовским преподавателям, чиновникам и депутатам». Николай Николаевич, услышав предложение мецената, категорически отказался. Потому что книга, несмотря на малотиражность, всё-таки произвела в обществе впечатление разорвавшейся бомбы.

Признать правоту Никулина означало признать лживыми и бессовестными все существующие, до сих пор упорно нам навязываемые представления о минувшей войне, ныне объявленной главным идеологическим символом. Никулин наглядно показал: советская власть воевала с внешним врагом так, что превратила «священную войну» в массовое истребление русского народа во имя спасения партийной номенклатуры.

...В последний раз мы навестили Николая Николаевича как-то вечером в минувшем феврале [2008 года]. Он давно не выходил из дома, почти не вставал с постели, чувствовал себя очень плохо. Говорил с трудом, но очень трогательно. Жизнь в израненном и мужественном человеке угасала, но еще теплилась, благодаря неустанной заботе его доброй, замечательной жены, Ирины Сергеевны, тоже долгие годы проработавшей в Государственном Эрмитаже. Простая квартирка знаменитого петербургского ученого на городской окраине выглядела более чем скромно. Мы попили чайку, часа полтора проговорили на разные темы…
Николай Николаевич очень хотел познакомиться с известным в Петербурге протоиереем Георгием Митрофановым, которого бесконечно уважал за его бесстрашные проповеди и программы, звучавшие в эфире радиостанции «Град Петров». Не успел.
источник

* * *
Книги Никулина на Амазоне (англ. яз.)

Книги Н.Н.Никулина

Thursday, June 19, 2014

воскресить у людей память и уважение к погибшим / Nikolay Nikulin – War Memoirs (part 13, extracts)

часть 12
У станционных зданий Погостья раньше было несколько могил, некоторые даже с обозначением имен и званий погибших. Это были редкие исключения — могилы тех немногих, тела которых успели вытащить из огня и похоронить. Заниматься подобными вещами в 1941 и 1942 годах было некому и некогда. Однако теперь я не нашел ничего. Старик, собиравший грибы у железнодорожной насыпи, сказал, что могилы перенесли на соседнюю станцию Малукса и соорудили там нечто вроде мемориала. Сделали это местные жители по собственной инициативе на скудные средства, выделенные совхозами и леспромхозами. Тяжело было русскому человеку смотреть на мириады мертвецов, валяющихся тут и там.

(на фото: наши дни, мемориал в районе Погостья)

Мемориал в Малуксе невелик: в центре — каменный обелиск и несколько гранитных стел с именами тех, кого удалось найти. Есть еще сотни три-четыре овальных эмалированных портретов, привезенных родственниками убитых. Среди них нашел я несколько знакомых лиц и несколько имен. Всего на кладбище этом схоронили около 20 тысяч. Думаю, это двадцатая часть сгинувших под Погостьем и в его окрестностях. Делали во Мге гробы, складывали в них кости кучами и хоронили. По сей день пионеры приносят скелеты и пополняют кладбище. В самом Погостье нет, однако, никакого знака произошедшей там трагедии.

В 1990-х годах мемориал в Малуксе был реконструирован на средства Министерства обороны и сейчас там, как говорят, собраны останки 60 тысяч солдат из-под Погостья. (Погостье находится в двенадцати километрах от Малуксы!) Ветераны рассказали мне, что инициатором реконструкции был министр обороны Язов, который воевал в Погостье и был там ранен. Здесь же погиб его отец.
Этот мемориал, потребовавший больших затрат, далеко не безупречен с точки зрения архитектуры: нагромождение бетона, гранитных глыб, лежащая на земле гигантская звезда — все выполнено в традициях предшествовавшей эпохи. В этом мемориале поражают несколько десятков тысяч фамилий, высеченных на металлических досках и каменных плитах, сплошь покрывающих мемориал. Однако, как оказалось, эти фамилии в большинстве случаев не соответствуют фамилиям погребенных солдат, а просто взяты из архивов. Но и это хорошо. Все же какая-то память, хотя останки упомянутых в списках лежат где-то в лесу. Я не нашел здесь ни одной фамилии из десятка убитых в погостьинском мешке, которых хоронил сам. А недавно по радио сообщили, что металлические доски с фамилиями Малуксинского мемориала содраны и проданы на металл какими-то мерзавцами.
(из книги: 1942 год. Бревенчатый настил – типичная дорога Волховского фронта)

Находясь в 1942-1943 годах под Синявино, Гайталово, Тортолово я плохо представлял, где эти места находятся по отношению к Ленинграду. Когда же в 1946 году пришлось ехать в Мурманск, я увидел из окна вагона знакомый мостик через реку Назию, откуда начиналась наша траншея. Прямо из поезда видны были сотни подбитых танков, воронки и траншеи: тортоловские холмы примыкают к железнодорожной насыпи. Лет пять после войны тут совсем не росла трава. Чахлые кусты погибали, едва поднявшись над отравленной взрывами землею. Тогда все еще лежало на месте: мины, снаряды, подбитые орудия, трупы, пулеметы, автоматы. Метрах в ста от железнодорожного полотна застыли столкнувшиеся в лоб два танка: наш и немецкий. Около них — трупы, наши и немецкие, ручки от взорвавшихся гранат и целые гранаты. Винтовки, кучи гильз. Одним словом, следы ожесточенного боя. Далее я видел несколько десятков ржавых танков — в окружении тысяч трупов, очевидно, танковая бригада. Оглядевшись на местности, я понял, что немцы запустили в мешок наступающих, а потом расстреляли их с окрестных холмов. Не надо было быть профессиональным военным, чтобы понять идиотскую бессмысленность нашей атаки. Позже я разговаривал со случайным попутчиком в поезде, подполковником из саперной части, которая в течение десяти или двенадцати лет занималась разминированием этих мест. Он с болью рассказывал о многочисленных следах подобных сражений. Воевали глупо, расточительно, бездарно, непрофессионально. Позволяли немцам убивать и убивать себя без конца.
Подполковник говорил об обилии мин, которые с годами не только не утратили свою силу, а наоборот, обрели еще большую чувствительность: взрывались при малейшем прикосновении. Во Мге есть целое кладбище погибших после войны саперов. Планов минных полей не сохранилось. Минировали и немцы, и наши, отступая и наступая. Образовался словно бы слоеный пирог, нашпигованный взрывчатыми приспособлениями. Да и снаряды, которых повсюду миллионы, иногда целые склады, также опасны. Множество людей, особенно дети из окрестных деревень, стали жертвами этой адской кухни.
На месте, где когда-то было село Вороново, существовала в пятидесятых годах могила с надписью: «Здесь похоронена семья... погибшая на мине на пепелище своего дома». Теперь уж этой могилы нет, и все забыто.

На самой вершине холма деревни Тортолово, в неглубокой яме, — скелет в портупее и со щегольскими шпорами. Очевидно, останки кадрового офицера, похороненного здесь. Могила совсем мелкая, хоронили второпях, зимой. А недалеко — другая могила с крестом (правда, уже сгнившим) и надпись: «На этом месте немцы убили в 1942 году семью...» — перечислены отец, мать и трое детей. За могилой, очевидно, ухаживают родственники или односельчане. Каждая такая могила скрывает человеческие судьбы, трагедии многих жизней, раздавленных войной...
Севернее поселка Апраксин пост, где сейчас стоят многочисленные дачи ленинградских садоводов, были когда-то эстонские поселки.
Года три назад лес в этих местах был выкорчеван. Пришли бульдозеры, трактора, разровняли местность. Работы, однако, пришлось приостановить на рубеже Черной речки — там, где завершилась гибель 2-й ударной.
Как рассказал мне бульдозерист, взорвались подряд три машины вместе с механиками.
— Землю копать тут страшно, — сказал он, — в каждом ковше экскаватора обязательно оказывается несколько скелетов...

(из книги: Июль 1944 года. Немецкие укрепления под Двинском. Пехота 311 с.д. идет в прорыв. Фото Д. Онохина)

...И опять, когда посмотришь на бывшие линии немецкой обороны, на их опорные пункты на холмах, возникает мысль о глупой, бездарной организации наших атак. В лоб на пулеметы! Артподготовка в значительной мере по пустому месту, тупой шаблон в наступлении. Результат — продвижение на сто, двести, триста метров ценой гибели дивизий и сотен танков. А далее всё сначала: еще более укрепленная немецкая позиция, занятая свежими войсками, и опять горы трупов. При этом, как кажется, немцы лучше, чем наше начальство, представляли ход и результат операции. Вот так и воевали здесь с 1941 по 1944 годы. Никаких особо мощных укреплений на немецких позициях я не обнаружил. Всё было сделано из земли и дерева, почти не было бетона. Но немцы так хорошо всё продумали и рассчитали, что наши грандиозные усилия обращались в прах, в трупы. Правда, лучшие немецкие кадровые дивизии в конце концов погибли здесь, но какой ценой!

Людей здесь теперь встретишь редко. Лишь в грибной сезон сюда съезжаются оравы грибников. Они загаживают леса грязной бумагой, целлофановыми пакетами, пустыми бутылками, консервными банками. Они жгут костры, устраивают пожары. Всем наплевать на то, что это за места, никто ничего не знает о происходивших здесь смертных боях. Подростки выкапывают из земли человеческие кости в поисках золотых зубов, шпана сжигает и ломает деревянные памятники, кое-где установленные здесь оставшимися в живых фронтовиками. На тортоловских холмах пришлось поставить стальной лист и выжечь на нем автогеном номера погибших здесь дивизий, чтобы этот знак как-то уцелел. Под Вороново, на перекрестке дорог, установили гранитный обелиск в память о неизвестном солдате. Инициатором его создания был отставной генерал, воевавший здесь в молодости. Этот памятник сейчас взорван.

(фото из немецких архивов)
В целом никто не занимается серьезно увековечением памяти погибших. Жизнь идет своим чередом, у нее новые проблемы, новые заботы, новые задачи и цели.
Откуда же такое равнодушие к памяти отцов? Откуда такая вопиющая черствость? И ведь не только под Ленинградом такое положение вещей. Везде — от Мурманской тундры, через леса Карелии, в Новгородской, Калининской областях, под Старой Руссой, Ржевом и далее на юг, вплоть до Черного моря, — везде одно и то же. Равнодушие к памяти погибших — результат общего озверения нации. Политические аресты многих лет, лагеря, коллективизация, голод уничтожили не только миллионы людей, но и убили веру в добро, справедливость и милосердие. Жестокость к своему народу на войне, миллионные жертвы, с легкостью принесенные на полях сражений, — явления того же порядка. Как же может уважать память своих погибших народ у которого национальным героем сделан Павлик Морозов?! Как можно упрекать людей в равнодушии к костям погибших на войне, если они разрушили свои храмы, запустили и загадили свои кладбища?

Война, которая велась методами концлагерей и коллективизации, не способствовала развитию человечности. Солдатские жизни ни во что не ставились. А по выдуманной политработниками концепции, наша армия — лучшая в мире, воюет без потерь. Миллионы людей, полегшие на полях сражений, не соответствовали этой схеме. О них не полагалось говорить, их не следовало замечать. Их сваливали, как падаль, в ямы и присыпали землей похоронные команды, либо просто гнили они там, где погибли. Говорить об этом было опасно, могли поставить к стенке «за пораженчество». И до сих пор эта официальная концепция продолжает жить, она крепко вбита в сознание наших людей. Объявили взятую с потолка цифру 20 миллионов, а архивы, списки, планы захоронений и вся документация — строгая тайна.

(на фото: Мясной Бор, наши дни. Останки советских воинов, найденные одной из поисковых экспедиций в Мясном Бору)

«Никто не забыт, ничто не забыто!» — эта трескучая фраза выглядит издевательством. Самодеятельные поиски пионеров и отдельных энтузиастов — капля в море. А официальные памятники и мемориалы созданы совсем не для памяти погибших, а для увековечивания наших лозунгов: «Мы самые лучшие!», «Мы непобедимы!», «Да здравствует коммунизм!». Каменные, а чаще бетонные флаги, фанфары, стандартные матери-родины, застывшие в картинной скорби, в которую не веришь, — холодные, жестокие, бездушные, чуждые истинной скорби изваяния.
Скажем точнее. Существующие мемориалы не памятники погибшим, а овеществленная в бетоне концепция непобедимости нашего строя. Наша победа в войне превращена в политический капитал, долженствующий укреплять и оправдывать существующее в стране положение вещей. Жертвы противоречат официальной трактовке победы. Война должна изображаться в мажорных тонах. Урра! Победа! А потери — это несущественно! Победителей не судят.
Я понимаю французов, которые в Вердене сохранили участок фронта Первой мировой войны в том виде, как он выглядел в 1916 году. Траншеи, воронки, колючая проволока и всё остальное. Мы же в Сталинграде, например, сравняли все бульдозером и поставили громадную бабу с ножом в руке на Мамаевом кургане — «символ Победы» (?!). А на местах, где гибли солдаты, возникли могилы каких-то политработников, не имеющих отношения к событиям войны.
Мне пришлось быть в Двинске на местах захоронения наших солдат. Латыши — люди, в общем-то, жесткие, не сентиментальные, да и враждебные нам, сохранившие, однако, утраченные нами моральные принципы и культуру, — создали огромное, прекрасное кладбище. Для каждого солдата небольшая скромная могила и цветы на ней. По возможности найдены имена, хотя неизвестных очень много. Всё строго, человечно, во всем — уважение к усопшим. И ощущается ужас боев, грандиозность происшедшего, когда видишь безграничное море могил — ни справа, ни слева, ни сзади, ни спереди не видно горизонта, одни памятники! А ведь в Латвии за короткое время боев мы потеряли в сотни раз меньше, чем на российских полях за два года! Просто там все скрыто лесами и болотами. И никогда, видимо, не будет разыскана большая часть погибших.
Мне рассказывали, что под Казанью, в тех местах, где в XVI веке войска Ивана Грозного атаковали город, до последних лет (до затопления в годы «великих строек»), люди собирали солдатские кости и сносили их в церковь, в специальный саркофаг. А ведь потери Ивана Грозного были мизерны по сравнению с жертвами последней войны! Например, на Невском Пятачке под Ленинградом на один квадратный метр земли приходилось семнадцать убитых (по официальным данным). Это во много раз плотнее, чем на обычном гражданском кладбище. Таким образом, пионерские и комсомольские походы на места боев — дело благородное, нужное, но безнадежное из-за грандиозности задачи.

(на фото: Мясной Бор, наши дни)

Что же реально можно сделать сейчас, в условиях всеобщего равнодушия, нехватки средств и материалов? Думаю, на территории бывшей передовой следует создавать мемориальные зоны, сохранить то, что там осталось в неизменном виде. На бывшем Волховском фронте это можно осуществить во многих местах. Поставить памятные знаки, пусть скромные и дешевые, с обозначение погибших полков и дивизий. Ведь ни Погостье, ни Гайтолово, ни Тортолово, ни Корбусель, ни десятки других мест ничем не отмечены! А косточки собирать...
И давно пора ставить на местах боев церкви или часовни.
Главное же — воскресить у людей память и уважение к погибшим. Эта задача связана не только с войной, а с гораздо более важными проблемами — возрождением нравственности, морали, борьбой с жестокостью и черствостью, подлостью и бездушием, затопившими и захватившими нас. Ведь отношение к погибшим, к памяти предков — элемент нашей угасшей культуры. Нет их — нет и доброты и порядочности в жизни, в наших отношениях. Ведь затаптывание костей на полях сражения — это то же, что и лагеря, коллективизация, дедовщина в современной армии, возникновение разных мафий, распространение воровства, подлости, жестокости, развал хозяйства. Изменение отношения к памяти погибших — элемент нашего возрождения как нации.
Никакие памятники и мемориалы не способны передать грандиозность военных потерь, по-настоящему увековечить мириады бессмысленных жертв. Лучшая память им — правда о войне, правдивый рассказ о происходившем, раскрытие архивов, опубликование имен тех, кто ответствен за безобразия.

<…> Скорбь близких, какой бы невыносимой она ни была, длится лишь поколение. А если вспомнить историю, войны всегда превращали людей в навоз, в удобрение для будущего.

<…> Я представляю себе юного господина лейтенанта Эрвина X. [оказавшись по служебным делам в Мюнхене, автор книги познакомился с ним] в каске, с биноклем на груди, с ручным пулеметом в руках, лежащим на бровке изрытой снарядами траншеи Синявинских высот. Он также четко отдает распоряжения. Его понимают с полуслова, действуют точно, энергично, безошибочно... И пятеро оставшихся в живых после артиллерийского обстрела немцев отбивают атаку русского батальона, уложив его перед своими позициями...

Да, господин Эрвин X. был там. Он начал в 1939 году рядовым солдатом, покорил Францию, Польшу, прошел на своем танке юг России, завоевывал Крым. Семь раз раненный, он был произведен за отличия в лейтенанты.
— Я не фашист, — говорит он, — нас заставляли, вас тоже.
После четвертого ранения здоровье не позволяло ему сидеть в танке. Новая должность — артиллерийский наблюдатель — была спокойней, но не менее интересной: выявлять русские цели и уничтожать их.

После войны господин Эрвин X. провел три года в Сибири на лесозаготовках.
— Да, было плохо. Многие умерли. Но я выжил. Я был спортсмен и это помогло!
Потом — возвращение домой, в родной Мюнхен, учеба в Академии художеств, и теперь он занимает хороший административный пост в баварской столице. Я — его гость, и он принимает меня. Он холодно вежлив, но в каждом его взгляде и движении я ощущаю плохо скрытое презрение. Если бы не служебные обязанности, он вряд ли стал бы разговаривать со мной. Истоки презрения господина X. к русским — в событиях военных лет. Он довольно откровенно говорит обо всем.
— Что за странный народ? Мы наложили под Синявино вал из трупов высотою около двух метров, а они все лезут и лезут под пули, карабкаясь через мертвецов, а мы все бьем и бьем, а они все лезут и лезут... А какие грязные были пленные! Сопливые мальчишки плачут, а хлеб у них в мешках отвратительный, есть невозможно!
— Господин X., — говорю я, вспоминая наши ожесточенные артподготовки 1943 года, когда часа за два мы обрушивали на немцев многие сотни тысяч снарядов, — неужели у вас не было потерь от нашего огня?
— Да, да, — отвечает он, — барабанный огонь (Trommel Feuer), это ужасно, головы поднять нельзя! Наши дивизии теряли шестьдесят процентов своего состава, — уверенно говорит он, статистика твердо ему известна, — но оставшиеся сорок процентов отбивали все русские атаки, обороняясь в разрушенных траншеях и убивая огромное количество наступающих... А что делали ваши в Курляндии? — продолжает он. — Однажды массы русских войск пошли в атаку. Но их встретили дружным огнем пулеметов и противотанковых орудий. Оставшиеся в живых стали откатываться назад. Но тут из русских траншей ударили десятки пулеметов и противотанковые пушки. Мы видели, как метались, погибая, на нейтральной полосе толпы ваших обезумевших от ужаса солдат!
И на лице господина Эрвина X. я вижу отвращение, смешанное с удивлением, — чувства, не ослабевшие за много лет, прошедших со дня этих памятных событий. Да, действительно, такое было. И не только в Курляндии. Я сам до сих пор не могу представить себе генерала, который бездарно спланировал операцию, а потом, когда она провалилась, в тупой злобе отдал приказ заградотрядам открыть огонь по своим, чтобы не отступали, гады!

Действия заградотрядов понятны в условиях всеобщего разлада, паники и бегства, как это было, например, под Сталинградом, в начале битвы. Там с помощью жестокости удалось навести порядок. Да и то оправдать эту жестокость трудно. Но прибегать к ней на исходе войны, перед капитуляцией врага! Какая это была чудовищная, азиатская глупость! И господин Эрвин X. откровенно презирает меня, сводит до необходимого минимума контакты со мною, не провожает меня в аэропорт, поручив это шоферу такси. Однако общение с господином Эрвином X. и мне, мягко говоря, не доставляет удовольствия. Я ведь сперва бросился к нему с открытым сердцем: вместе страдали, вместе мучились и умирали. А теперь я не вижу в нем ни проблеска интеллекта — одна деловитость и энергия. Мне неприятны его самоуверенность и чувство превосходства над всем, что есть в мире. Господин Эрвин X. остался таким же, каким был в сороковых годах! Испытания закалили его, ничему не научив. Какой же я был глупый идеалист тогда, в сорок первом, под Погостьем — считал, что в немецкой траншее страдает эдакий утонченный интеллектуал, начитавшийся Гете и Шиллера, наслушавшийся Бетховена и Моцарта. Оказывается, это был господин Эрвин X. Да, он ничему не научился, остался самим собой, а я? А я начал прозревать и постепенно осознал, почему красноармейцы безобразничали в Германии в 1945 году. Это была месть немцам, которые много хуже вели себя на нашей земле. Но, может быть, еще большую ненависть вызывали заносчивость, наглость и высокомерие многих немецких солдат и особенно офицеров, сохранившиеся даже после войны.

<…> [в Мюнхене] Толпа гладкая, сытая, отутюженная, излучающая здоровье и самодовольство. Много инвалидов — кто с костылем, кто с палкой. Они тоже сытые, ухоженные, не свихнувшиеся, не спившиеся. Один, без ног, ампутированных почти до пояса, заезжает колесом своей удобной тележки-кресла в газон и зовет меня.
— Перевезти, что ли, через улицу?
— Нет, только назад, данке.
Выезжает из газона, нажимает кнопку, и его тележка мчится вдоль по тротуару, обгоняя расступающихся прохожих. Всё портативно, все надежно, все электрифицировано. А я вспоминаю Ваську из 6-й бригады морской пехоты. Бригада вся полегла в сорок первом, а Васька уцелел, но потерял обе ноги. Он соорудил ящик на четырех подшипниках и занимался сбором милостыни, подставив для этого морскую фуражку. Сердобольные прохожие быстро наполняли ее рублями и трешками. Тогда Васька напивался и с грохотом, гиканьем и свистом врезался в толпу, поворачиваясь на ходу то спиной, то боком вперед. Происходило это в пятидесятые годы на углу Невского проспекта и улицы Желябова, у аптеки. Тоскливо было мне и стыдно. Зашедши в аптеку, я услышал, как провизорша, красивая и молодая, вызывает милицию, чтобы та убрала смутьяна. Неужели ей не дано понять, что Васька положил свою молодую жизнь за нее, что она не сгорела в гетто только потому, что Васька не пожалел своих ног, а те, кто был с ним, своих голов? Потом Васька исчез...
В те годы добрая Родина-мать собрала своих сыновей — героев-инвалидов, отдавших свое здоровье во имя Победы и отправила их в резервации на дальние острова, чтобы не нарушали красоты столиц. Все они тихо умерли там.

(Из книги, авантитул)
<…> Поздно ночью, когда ветер гнал мокрый снег по опустевшей, но сияющей огнями улице, я услышал звуки флейты. То была бетховенская «Элиза» — мелодия, сотканная из нежности. В дверном проеме сидел музыкант в темных очках, сгорбленный, посиневший от холода, а рядом что-то шевелилось. Я увидел закутанную в ватное одеяло маленькую собачку. Голова ее преданно лежала на колене хозяина, а во взгляде черных глаз была почти человеческая тоска, страдание и безнадежная усталость.

Николай Николаевич Никулин (1923-2009) // «Воспоминания о войне» (1975, опубл. в 2007) // отрывки
Полный текст мемуаров
аудио-книга

см. Послесловие и биографическую справку об авторе книги