Friday, November 13, 2020

Сумні рекорди/ COVID in Ukraine

Сумні, хоча передбачувані, карантинні новини: лише за офіційними даними за добу захворіли майже 12 000 громадян (що тоді казати про реальну ситуацію – з нетестованими хворими або з тими, хто отримав хибний результат тесту, тощо)... 

Якість повітря у Києві кожен день «небезпечна для здоров’я» - що, безперечно, не покращує ситуацію з кількістю захворювань на «ковід»...

*

Виявлено, що за три місяці після позитивного тестування на COVID-19, кожна п’ята людина вперше отримала діагноз тривожність, депресія або безсоння. Це приблизно вдвічі частіше, ніж у групах з іншими хворобами, з якими порівнювали.

- Див. детальніше: Уляна Супрун

Wednesday, November 04, 2020

fallen leaves fall on each other...

Лист летит на лист, 
Все осыпались, и дождь 
Хлещет по дождю.

Като Гёдай (1732-1792)

Sunday, August 09, 2020

"one’s birthday is a fit time for reflection" - Philip Larkin, from letters to Monica

Source: Philip Larkin - Letters to Monica

26 August 1951
7 College Park East, Belfast
[…]
It seems extraordinary to think this is still August — it feels like late September to me. If I had nothing to do but sit about & write poetry I’d do a series of impressionistic poems on the months of the year, but being a working man I can’t afford the time. To NOT work! Have you ever thought how delightful? ‘Do? Oh I’m afraid I don’t do anything.’ Better £300 unearned than £1000 earned! [...]

28 June 1953
30 Elmwood Ave, Belfast
Freed rabbit,
It’s lateish on Sunday evening, and I am collecting myself slowly after a very dispersed weekend - very hot here, yesterday & today the finest of days, and I’ve been moving round slowly, dazed by heat and hay-fever. […]
As I lay preparing for sleep I heard a bird beginning to sing in the garden below - o! how that does ravish me, I think I cd listen to it for a small eternity (who said that, of what ?): it’s one of the most wonderful moments of any day.
(See letter dated 5 August 1953)

7 August 1953
30 Elmwood Avenue, Belfast
Birthdays [9 August 1953: L.’s thirty-first birthday] are a time when one stocktakes, wch means, I suppose, a good spineless mope: I scan my horizon and can discern no sail of hope along my own particular ambition. I tell you what it is: I’m quite in accord with the people who enquire ‘What is the matter with the man?’ because I don’t seem to be producing anything as the years pass but rank self indulgence. You know that my sole ambition, officially at any rate, was to write poems & novels, an activity I never found any difficulty in fulfilling between the (dangerous) ages of 17-24; I can’t very well ignore the fact that this seems to have died a natural death. On the other hand I feel regretful that what talents I have in this direction are not being used. Then again, if I am not going to produce anything in the literary line, the justification for my selfish life is removed — but since I go on living it, the suspicion arises that the writing existed to produce the life, & not vice versa. And as a life it has very little to recommend it: I spend my days footling in a job I care nothing about, a curate among lady-clerks; I evade all responsibility, familial, professional, emotional, social, not even saving much money or helping my mother. I look around me & I see people getting on, or doing things, or bringing up children - and here I am in a kind of vacuum.

6 August 1955
200 Hallgate, Cottingham

Well, when I was young I used to make these nights [the nights before his birthday] occasions for prophecy, but I don’t now. They were usually of the order ‘Shall write a novel, shan’t have a woman’, or occasionally vice versa, but they grew so negative in the end that I abandoned them.
My mother used to have a jolly litany of ‘You’ll never be six-teen/seventeen/eighteen again’, thus early implanting in me the fear of time. [...]

9 August 1958
21 York Road, Loughborough, Leics.

[...] I suppose one’s birthday is a fit time for reflection. [L.’s thirty-sixth birthday] I find my life very scrappy: I write no letters or diary, let alone anything else, I am always tired or bored, I never get out (why don’t I live in the country?), I am completely selfish without achieving anything. And my time is taken up so easily! Next week I have to zig-zag all over the place - Durham & Cambridge - all on business - hours & hours spent yawning on trains - this life, unambitious as it is, is too much for me. I feel I am on a dry dull stony road with nothing on either side but rubbish-dumps & filling-stations: life has no depth or colour now, I don’t notice things, I’ve no strength to. All my strength is hugged close to keep going: there’s no unselfish impulse outwards in any sort of action or writing or feeling or - oh well. [...]

4 August 1960
32 Pearson Park, Hull

[…] I miss the drink and the laziness of our holiday, & your company & readiness to trade chuckles and gull cries.
[...] We didn’t get around to discussing your will, or my will: I freely admit such things give me the creeps, & a leaden weight of fear in the stomach. But we ought to have done, because I didn’t find your letter clear - I wanted to ask you exactly what you want me to do: you want me to make a will, & tell you the provisions of it, is that it? or is there some special provision you want me to make? I don’t know that I have any ideas on the subject. I suppose you & mother & my sister are the only people I need consider, unless I want to leave funds to provide a bottle of Guinness on my birthday for anyone who calls at Hardy’s birthplace. My birthday will be a grim day - I think the house will be empty after it for the rest of the week. I may have a few library people in, or go out.

9 August 1961
32 Pearson Park, Hull

[...] If I were to make a will here & now I suppose I should have to think of a literary executor - say, Bob - leave him something, leave something to Rosemary [L.’s niece, born 1947], and divide the rest somehow between you and mother. I suppose there are a few institutions or people I might remember in a small way. But it isn’t a topic I relish thinking about. No doubt I ought to follow the advice ‘If there’s something you have to do, do it from choice while you are strong.’ But I shd quite genuinely be rather at a loss to know what to do. […] I’m sorry I’m not naturally adept at wills. They are one of a long list of subjects that never seem to have been discussed much in my life. Don’t please think of me as being deliberately stupid or obstinate. […]

12 August 1962
21 York Road, Loughborough, Leics.

Dearest Bun,
Just a few words before bed - I don’t know how it is, but I seem to have very little time here [his mother's house] - it’s all eating or washing up. I must say that after a week of it I begin to feel for my father in his retirement - it is a dreadful life. I remember him holding up some implement or other at the sink and saying ‘That’s the third time today I’ve washed this!’ And it was, and I expect I’ve washed it three times a day myself, 15 years later. I wondered what he would have thought, to see me washing the same old colander, the same old saucepans, the same old cooking knives and forks - laughed, I should think. You may say there’s nothing very awful about all this, but all the same I think there is - I feel it as awful, anyway.

Home is a sad place, anyway: I find so much from the last 20 years, and before: your letters, other letters, back to the telegrams about my Schools results, letters about “A Girl in Winter”, school magazines — I feel I’ve done nothing with that fat fillet-steak part of life, 20 to 40, and now it’s gone. And I haven’t done anything with it because I’m too spiritless and cowardly and talentless. People live a lifetime a year compared with me.

30 March 1964
21 York Road, Loughborough

Awful weather, fit to make you cut your throat. Why do I at 41 have to spend my ‘holidays’ at home? Why can’t one stop being a son without becoming a father? Why is my life so devoid of active grape-bursting enjoyment? [...]

14 August 1965
21 York Road, Loughborough

[…] It’s misty tonight, like autumn. You notice round the street lamps. It hasn’t been a bad week, though Mother slid quickly back into her old depression. Home too is a wonderful place for realising the awful perspectives of time. How different my life is from everyone else’s! as if it ran on a different mainspring. Loughborough is a dump. I think of myself ‘coming home at holiday time’ just like the aimless undergraduate of 25 years ago — I am more aimless, really. He at least had his head full of ‘wanting to write’.

30 October 1966
32 Pearson Park, Hull

I feel rather scared these days, of time passing & us getting older. Our lives are so different from other people’s, or have been, — I feel I am landed on my 45th year as if washed up on a rock, not knowing how I got here or ever having had a chance of being anywhere else. Indeed, when I think of being in my twenties, or my thirties, I can’t call up any solid different image, typical unshakable. Twenties... 1942 to 1951... Thirties... 1952 to 1961... Of course my external surroundings have changed, but inside I’ve been the same, trying to hold everything off in order to ‘write’. Anyone wd think I was Tolstoy, the value I put on it. It hasn’t amounted to much. I mean, I know I’ve been successful in that I’ve made a name & got a medal & so on, but it s a very small achievement to set against all the rest. This is ‘Dockery & Son’ again — I shall spend the rest of my life trying to get away from that poem. [...]

14 August 1968
32 Pearson Park, Hull

Sometimes I wonder if I’m fond of my mother at all. Away from her I know that she’s old, and hates living alone, and keeps on with it largely for my benefit; that she’s extremely kind and considerate and conscientious; that she never thinks badly of anyone or says anything malicious about them; that she is my mother, after all, & it’s my duty, yes, mah dooty, to look after her if she can’t look after herself. But once let me get home and I become snappy, ungrateful, ungracious, wounding, inconsiderate & even abusive, longing only to get away, muttering obscenities because I know she can’t hear them, refusing to speak clearly so that she can hear, refusing to make conversation or evince any interest in her ‘news’ or the things she says. All these traits are manifestations of a physical discomfort associated with intense irritation, and one caused by her: if I go upstairs to shave or do something in my room, I find in 5 minutes I am humming cheerfully and full of creative thoughts. How does one explain it? I suppose she arouses in me strong alarm & hostility because she makes me feel guilty for not looking after her. Sometimes I think she, and my being at home, represent to me my own failure as a human bean, to ‘assume adult responsibilities’ and all that, wch makes me guilty — and angry — in a different way. Or is it just that I resent the slightest demand on my unselfishness? There must be something in it to explain the violence of my feelings: it’s not just being irritated with an old person, though of course she IS irritating AND boring, though not, probably, as much as countless other parents. And anyway, hasn’t one a right to be boring at 80? And if I’m so clever & superior & a jewel in the crown of my age, can’t I put up with it?
I don’t suppose you know the answer to all this any more than I do: perhaps there are more pathological explanations that I haven t mentioned, that really my anger is a fight for emotional freedom against its enemy — you know all that. […]

9 August 1972 [L.’s 50th BD]
32 Pearson Park, Hull

Dearest,
I am just playing the medieval record, wch I have saved till last. So far it’s not like the Christmas one, & not as good, but quite nice [...]
Well, I have had some good cards - heard from the choir kittens & the warrens (their number seems to be growing - there is talk of parsnip wine now), and of course Dr. P. No club. I had a card from a complete stranger enclosing a limerick:

There was a young [thanks] fellow of Hull
Who found life distressingly dull
He sat on the quay
And stared out to sea
Crying ‘O for the wings of a gull!’

Not bad. Letters — or notes — from BJ, Brett (‘welcome to the over-50s club’), Mother, the aunt, greetings telegrams from Charles [L.'s editor at Faber ] & a local mad bint, cards from the usual.
I had a curious evening last night, writing to my solicitor to try to get my will moving, and listening to your records & reading the holiday diaries.

See more extracts from Larkin's letters to Monica

Tuesday, August 04, 2020

Озеленення міст, та як Київ перетворюють на бетонну пустелю/ DW - trees in modern cities

Дерева очищують повітря, вбираючи вуглекислий газ, вони дають тінь та всмоктують через їхню розгалужену систему коріння воду, що зменшує небезпеку зсувів після злив. Але передусім вони мають охолоджувальну властивість, що зменшує у містах ефект теплового острова. Оскільки каміння та бетон нагріваються особливо сильно та випаровують тепло дуже повільно, у містах зазвичай значно тепліше, ніж в заміських місцевостях.

Міські дерева перебувають у постійній боротьбі за територію. Каналізації, дороги та підземні паркінги перешкоджають розростанню коріння дерев, тоді як на поверхні дерева страждають від пилу та викидів. До цього варто додати механічні струси через транспорт, дедалі екстремальніші погодні умови та пошкодження коріння в процесі будівництва.
У багатьох мегаполісах по всій планеті за останні роки з'явилися унікальні проєкти з озеленення. У Нью-Йорк висадили між 2007 та 2015 роками мільйон дерев, тоді як мер Лондона Садік Хан хоче озеленити понад половину столиці Великобританії до 2050 року, щоб вона увійшла в історію як перше "місто-національний парк". А Париж хоче вже до кінця 2020 року створити чотири внутрішньоміських лісів.

Повний текст статті

Тим часом в Україні:

Thursday, July 30, 2020

Набоков в серии ЖЗЛ, отрывки/ Nabokov bio, by Alexey Zverev - part 4

Окончание отрывков; см. часть 1, часть 2, часть 3

Успех «Лолиты» означал для Набокова свободу от докуки житейских тревог и забот. Можно было наконец осуществить давнюю мечту, которая повелевала полностью отдаться литературе и энтомологии: в равной мере тому и другому. С Корнеллом пора было расстаться — после десяти лет скорее любви, чем размолвки. Последнюю лекцию Набоков прочел 19 января 1959-го.

Меру ханжества, скрываемого за либеральными речами, которые обожает американский обыватель, он представлял себе достаточно хорошо и даже коллег по Корнеллу, внушавших ему доверие, долго предпочитал держать в неведении относительно основного сюжетного хода, придуманного очень давно, еще перед войной, когда был написан «Волшебник». Однако две зеленые книжки [«Лолита»] издания Жиродиа появились и в Итаке. Прослышав о сенсации, на них набросились с неуемной жадностью. Набокову докучали просьбами об автографе. Тем, кто блистал в его семинаре — Альфреду Аппелу, Дику Баксбауму, — он подписывал титульный лист, внизу рисуя бабочку. Считалось, что бабочка в качестве подписи — его отличительный знак, но на самом деле это было заимствование, хотя, возможно, неосознанное: за полвека до Набокова бабочку рисовал в конце своих писем английский художник Джеймс Уистлер, приятель Оскара Уайльда.

Слава обрушилась лавиной — контракты, интервью, толпы глазеющих. «Лолита» уверенно заняла первую строку в списке бестселлеров и не намеревалась ее уступать.
Но тут случилось непредвиденное: в Италии был издан «Доктор Живаго», а осенью 1958-го Нобелевский комитет объявил о присуждении премии Борису Пастернаку. Травля, поднявшаяся в советской печати, вынужденный отказ поэта от оказанной ему чести, политический бедлам, слежка за переделкинской дачей — все это так подогрело интерес — не к книге, а к событию, — что наспех сделанный перевод романа, малопонятного массовой американской публике, шел нарасхват. «Лолита» стала в списке второй, потом четвертой и месяца через полтора вовсе из него исчезла. Этого Набоков спокойно пережить не мог (похоже, рокового решения шведских академиков — тоже). Его отзывы о книге Пастернака пропитаны искусственно нагнетаемым отвращением. Чего бы он ни дал, чтобы публично «уничтожить эту ничтожную, мелодраматическую, фальшивую, неумелую книжонку, которой, по моим понятиям, место только в куче отбросов, что бы там ни говорили про пейзажи и про политику».

Голд нашел в бывшем его [Набокова] кабинете экземпляр романа, исчерканный такими комментариями: «вздор», «пошлость», «провинция». При этом убеждении Набоков останется до конца своих дней. Не он один оценивал роман отрицательно (хотя до таких резкостей не доходил, кажется, никто из людей с дарованием и литературным опытом). Лидия Чуковская приводит несколько отзывов Ахматовой, которые не порадовали бы дружившего с нею автора: попадаются страницы, вызывающие желание перечеркнуть их крест-накрест, герой какой-то картонный, местами скороговорка, непростительная Пастернаку. Правда, все это рядом с пейзажами, каких никогда не бывало в русской литературе, даже у Толстого, рядом с замечательно написанным девятьсот пятым годом. Оценки Ахматовой говорят прежде всего о ее вкусе. И мнение Набокова тоже во многом определено тем, что ему совсем чужда традиция, которой принадлежит книга Пастернака — историософская, проникнутая мыслями об обновленном христианстве.
Но все-таки у двух писателей, которые восприняли «Доктора Живаго» как неудачу, совершенно разный счет к роману, и дело не в том, что Ахматова, помимо провалов, видит свершения, тогда как Набоков пытается дискредитировать его безоговорочно. Тут важен нравственный, а не только собственно эстетический счет. Сколь бы серьезные доводы ни находила Ахматова, считая, что у Пастернака получился «неудавшийся шедевр», она, безусловно, никогда не допустила бы, чтобы ее отзыв помог увериться в некоторой своей правоте тем, кто запретил печатание «Доктора Живаго» в России, обрушив на автора преследования.
Набоков — вряд ли он мог оставаться в полном неведении об этом — объективно подал голос в поддержку тех, кто травил Пастернака, скрывая истинные свои побуждения за разговорами о творческом срыве. Если, как он уверял, все дело было исключительно в том, что роман слаб с художественной стороны, а прочее не имеет никакого значения, то в тогдашних обстоятельствах подобная эстетическая разборчивость слишком уж явно отдавала сальеризмом, как понимал это слово Ходасевич: не зависть, а нетерпимость к чужому опыту, и настолько болезненная, что она побуждает к нравственно неприемлемым поступкам.
Когда через десять лет Набоков прочел Солженицына, впечатление было бледным и в общем отрицательным, однако нигде он и полсловом не обмолвился, как оценивает эту прозу. Наоборот, словно бы вопреки собственным правилам, объявил, что полон сочувствия героическому автору, не касаясь литературных качеств его произведений. Но ведь эти произведения и не вытесняли набоковские из списков бестселлеров.
[«...эстетическая критика была бы несправедливой, если учесть эти ужасные условия и страдания, которые читаются в каждой строке» - Набоков о Солженицыне.]
А в 1969 году Нобелевскую премию, которой обошли Набокова, ожидавшего ее после «Ады» (крупные нью-йоркские издания даже оставили место на первых полосах для телеграмм о триумфе соотечественника в Стокгольме), получил не Солженицын, удостоенный ее год спустя, но другой писатель — Беккет. Не было причин считаться с Солженицыным литературной славой, оттого не было и психологических препятствий, чтобы достойно оценить его мужество.

История с «Доктором Живаго» оказалась не такой уж неожиданностью для знавших, что, в отличие от героини хорошо ему известного романа, Набокову случалось «быть чувства мелкого рабом». Напрасно поверили бы его искренности прочитавшие письмо 1964 года корреспондентке журнала «Лайф», которая собиралась интервьюировать классика: «Не заставляйте меня критически высказываться о современных писателях. Довольно — я и так уж слишком донимал бедного Живаго».
В действительности еще будет «Ада» с выпадом против «доктора Мертваго». Будут озлобленные отзывы о переводах Пастернака из Шекспира — как он посмел переводить, если Набоков раз навсегда установил, что допускается только подстрочник. Будет письмо 1968 года слависту Л. Лейтону, повторяющее версию, что роман Пастернака — завуалированная большевистская проповедь. Так вымещал Набоков ничтожные свои обиды, когда уже не было на земле поэта...

Французский лайнер «Либерте» отправился из Нью-Йорка в Гавр 29 сентября 1959-го. Прогуливающиеся по палубе Набоковы притягивали взгляды: поклонники, а особенно поклонницы тут же узнали, что этим рейсом едет знаменитость.

Набоковы возвращались в Европу, безвыездно проведя за океаном девятнадцать с лишним лет. Окончательное возвращение тогда не планировалось. Думали, что проведут в знакомых местах несколько месяцев, заплатят легкую дань ностальгии по молодости, побудут с сыном, который готовился к карьере оперного певца в Италии. Повидаются с Кириллом Набоковым и с Еленой, которая стала Сикорской — по мужу. Посетят издателей и агентов. Набоков и впоследствии не упускал повода с гордостью возвестить, что он американец. Работа над сценарием «Лолиты» потребовала несколько месяцев спустя пересечь океан в обратном направлении, а в 1962-м Набоков съездил в Нью-Йорк на премьеру фильма. Он приехал и через два года, на презентацию «Евгения Онегина», посетил в тот раз Гарвард и Итаку. Но больше он в Америке не бывал.

Европа, которая предстала после перерыва в два десятилетия, показалась ему малознакомым ландшафтом. Париж опустел: русская колония стала намного меньше, писателей не осталось почти никого...

В Европе вкус славы стал для Набокова еще отчетливее, чем дома. Кембридж приветствовал своего питомца торжеством с речами за банкетным столом. Издательство «Галимар», выпустившее «Лолиту», закатило прием, пригласив весь цвет парижского артистического мира и журналистов. Незадолго до этого в крупном журнале появилась статья о романе и его авторе, написанная Зинаидой Шаховской, той самой, с которой до войны Набоков был на «ты» и которую считал одним из своих ближайших друзей. Книга ей в общем не нравилась, хотя статья была корректной по тону, отдающей должное таланту и мастерству прозаика, которого Шаховская по-прежнему ценила как крупнейшую фигуру в современной литературе.
Свою последнюю встречу с Набоковым — они не виделись с 39-го года — Зинаида Шаховская описывает в мемуарной книжке, на которую уже приходилось ссылаться. Описывает с горечью, потому что в тот октябрьский день она «потеряла друга». Перед нею был неузнаваемо изменившийся Набоков, олимпиец, который «ожидал неограниченного себе поклонения». О том, что статью Шаховской он прочел и был задет, ее предупредили, но и представить было нельзя, до какой степени статья его уязвила. Позволявший себе откровенные издевки над писателями, чей престиж не менее высок, а реноме по праву безупречно, этот новый Набоков не выносил критики, когда дело касалось его самого. Сдержанность Шаховской, которая не поверила, что Лолита — «персонаж из тела и крови», он счел оскорбительной, отомстив ей тем, что сделал вид, будто они никогда прежде не встречались. Убийственно холодное «Бонжур, мадам», сопровождаемое вялым рукопожатием, не на шутку обидело Шаховскую, и это почти наверняка сказалось на том портрете Набокова в старости, который ею набросан. Однако портрету не отказать в выразительности: «В. обрюзг, в горечи складки у рта было выражение не так надменности, как брезгливости, было и некое омертвление живого, подвижного в моей памяти лица».

Следующая зима в Ницце прошла в работе над романом [«Бледный огонь»], для которого надо было сочинить большое стихотворение со сложной композицией, целую поэму. Как только она была закончена, Набоков написал своему издателю в Нью-Йорк, что роман продуман им до последней запятой, нужно несколько месяцев, чтобы перенести его на бумагу. Не скромничая, добавил: «Фантастически прекрасная вещь».

Весной 1961-го в присутствии родителей состоялся оперный дебют Дмитрия, вместе с ним дебютировал тенор Лучано Паваротти, будущая звезда. А летом, отправившись ловить бабочек в Швейцарию, добрались через Симплонский перевал до небольшого города на берегу Женевского озера и сняли номер в местной гостинице «Бельмон». Это был Монтрё. Набоков проживет здесь свои последние пятнадцать лет.
...Монтрё был укрыт от ветров и снегопадов: даже поздней осенью в теннис играли на открытом корте. Гостиницу окружал большой парк с экзотическими деревьями и уединенными скамьями.

[С интервью] Набоковым был установлен жесткий порядок: вопросы следовало прислать загодя, и если они получались интересными, готовились письменные ответы, а сам разговор при встрече только уточнял мелкие детали. Никаких импровизаций, никакой спонтанности. Набокову не нравилось, как он говорит, а небеспочвенные опасения, что, пустив в ход приемы газетчика, его выставят человеком недалеким и пошловатым, заставили проверять каждую интонацию перед тем, как он ставил подпись на последней странице текста.

...телеграфировал президенту Джонсону, что поддерживает американскую военную операцию во Вьетнаме, осужденную всей интеллигенцией. А от одного французского журнала, решившего посвятить ему целый номер, потребовал, чтобы было указано, как ему отвратителен Кастро, вызывающий симпатии этой редакции — как оказалось, мнимые.

...полемика, завязавшаяся у Набокова по поводу «Онегина» с Эдмундом Уилсоном (Edmund Wilson, 1895 – 1972). В Комментарии Уилсон упомянут вполне доброжелательно: он в своей статье «Памяти Пушкина» хорошо перевел описание наступающей зимы из главы четвертой. Большого доверия к нему Набоков, правда, не испытывал и несколько лет спустя, когда «Онегин» готовился к печати, резко воспротивился намерению издателей послать Уилсону корректурные листы с целью привести на суперобложке его отзыв — никто не сомневался, что похвальный. Но в последнюю их личную встречу, когда Уилсон со своей новой женой Еленой в январе 1964-го три дня гостил в Монтрё, ничто не предвещало грозы, разразившейся через полтора года, когда в «Нью-Йорк ревью оф букс», любимом издании интеллектуалов, он напечатал статью «Странная история с Пушкиным и Набоковым». Полгода спустя английский журнал «Энкаунтер» поместил набоковский «Ответ критикам». Для приличия отозвавшись на несколько комплиментарных статей о его «Онегине» и даже признав, что две-три мелочи, указанные их авторами, на самом деле стоит поправить, Набоков дальше приступил к главной задаче: задетый за живое перелагатель уничтожал своего критика, да так, словно ему нанесли личную обиду. Возмущение Набокова, считавшего поступок Уилсона чуть ли не подлостью, легко понять, зная его непомерное самолюбие. Однако он ведь и сам не выбирал выражений, полемизируя с литературными противниками.

Набоков в письме нью-йоркскому издателю Дж. Эпстайну высказался об Уилсоне без дипломатии: не надо его просить об отзыве на суперобложку «Пнина», потому что он «ни разу обо мне не написал ничего путного, вообще ничего не написал, кроме рецензии на „Себастьяна Найта“, от которой он в восторге, хоть книгу понял неверно. Мы очень близкие друзья, я его люблю и питаю к нему большое уважение, но дружба наша основывается не на сходстве мнений и подходов».
Теперь ни о каком уважении не приходилось говорить, и дружба кончилась.
Впоследствии Уилсону придет на ум напечатать кое-что из своих дневников того времени, когда у них с Набоковым были довольно короткие отношения. Затеял он это не ко времени: как раз в ту пору Набоков перечитывал их переписку и счел возможным ее возобновить, прощая Уилсону его «непостижимое непостижение пушкинского и набоковского „Онегина“» (разницы между двумя этими текстами создатель второго из них, кажется, уже не удавливал).
Уилсона (он был неизлечимо болен, и жить ему оставалось меньше года) взорвал этот снисходительный тон. Дневники в отрывках были напечатаны. Тут же из Монтрё последовало гневное письмо в газету: как посмел Уилсон обнародовать свои вульгарные домыслы, представив Набокова вовсе не таким, каким себя видит сам Набоков? Какое низкое коварство — делать в дневнике подобные записи, будучи набоковским гостем в Итаке. Еще до «Ответа критикам» Набоков напечатал открытое письмо там же, где была помещена статья Уилсона, в «Нью-Йорк ревью оф букс», завершив отповедь бывшему приятелю словами о его «напыщенном апломбе и брюзгливом невежестве».
Уилсон не позволял себе высказываться в схожем тоне (хотя фразу об «апломбе» мог бы вернуть не задумываясь). Он даже сделал примирительный жест, прислав в Монтрё рождественскую открытку с сожалением о том, что дискуссия уже закончилась, ведь она доставляла ему большое удовольствие. Набоков ответил вежливо и холодно. Для Уилсона отныне не было места в его жизни. Совсем как у советского поэта: кто поет не с нами — тот против нас.

После «Ады» в кругу тех, кто ею восторгался, стало не то чтобы недопустимым, однако непрестижным употреблять слово «роман». Следовало говорить по-другому: «метаповествование» или, еще лучше, «метатекст». Не зная этой терминологии, рецензенты по старинке писали про «манерность» или «избыточность» (а один, самый злой) — про «онанистические каскады»). Но, какие бы они ни вынесли впечатления и какие бы ни прозвучали оценки, становилось понятно, что «Адой» в самом деле — на счастье ли, на беду литературы — обозначен некий рубеж.

Бывший набоковский студент Аппел предварил появление «Ады» статьей на первой полосе книжного приложения к «Нью-Йорк таймс», уверявшей, что создано «великое произведение искусства», а его автор стоит в одном ряду с Кафкой, Прустом и Джойсом, тремя корифеями современной литературы. Там же другой критик требовал для Набокова Нобелевской премии, утверждая, что не получить ее он может по единственной причине: она его недостойна. Эта примитивная лесть выглядела в лучшем случае анекдотически, но все равно, до таких высот критического признания не поднимался никто и никогда. Дождь похвал с непременным использованием превосходной степени лился месяца полтора, и книга добралась до четвертой строки в списке бестселлеров. Ее опережали лишь крутой и сентиментальный «Крестный отец», чувственная «Машина для любви», полупорнографическое сочинение Жаклин Сьюзен, и роман Филипа Рота «Исповедь Портного», который спровоцировал скандал со скоропалительными обвинениями автора в антисемитизме. Не было причин сомневаться, что рейтинг «Ады» — и у критики, и у читателей — исключительно высок. Однако продержался он недолго. Читатели, как и надо было ожидать, не справлялись с изощренной манерой повествования, и книга стала расходиться все хуже. Критики из числа тех, кого не заворожили благоговейные интонации набоковских апологетов, старавшихся друг друга перещеголять в искусстве пересахаренных комплиментов, принялись высказываться об «Аде» все скептичнее. Словесная пиротехника, непомерная амбициозность на шатком фундаменте, парад приемов, за которыми нет ни следа серьезного содержания, «Улисс» для невежественных, самолюбование полиглота, неспособного сказать ничего интересного ни на одном из языков, — подобное говорилось об «Аде» все чаще.

...сохраняя окрепшую после «Ады» веру в пародию как самый надежный способ достичь оригинальности, Набоков опять дразнит классиков...

Был писатель, буквально одержимый той же идеей, что на поверку прошлое всегда вариативно и что «история, состоящая из ограниченного количества элементов, неизбежно повторяется, но мы никогда не помним предшествующих рядов событий — то есть мы их варьируем всякий раз, не изменяя (не в силах изменить) по существу». Это слова Борхеса, родившегося с Набоковым в один год и довольно часто с ним перекликающегося в своих книгах. Совпадения случались, разумеется, самопроизвольно, и напрасно Набоков, ощутив, что проведут напрашивающиеся параллели, кинулся принижать потенциального соперника: им Борхес никогда себя не чувствовал по отношению к кому угодно во всей мировой литературе, известной ему с неправдоподобной полнотой. Зная, что Борхеса привлекает аллегория (какой, по мнению Бицилли, было и «Приглашение на казнь»), Набоков публично назвал великого аргентинца только наследником Анатоля Франса, писателя вправду легковесного. А в письме одному французскому литератору выразил недовольство из-за того, что тот сопоставляет его шедевры с борхесовскими «эфемерными маленькими притчами».

...была подготовлена к печати достаточно полная библиография его произведений, включая газетные статьи и шахматные этюды. Ее составил Эндрю Филд, пятью годами раньше уже выпустивший и первую биографию Набокова, имевшую подзаголовок «Жизнь в искусстве». Потом он приступит к переработке этой своей книги 1967 года, поддерживая постоянный контакт с ее героем и для бесед с ним время от времени наезжая в Монтрё. Австралиец с пышной черной бородой (Набокову отчего-то везло на биографов довольно экзотического происхождения: следующим после Филда будет новозеландец Брайан Бойд, — оба, правда, учились в Америке и в итоге туда перебрались насовсем) сумел расположить к себе старого писателя. И в письмах, и в печати Набоков долгое время отзывался о нем не иначе как о «моем славном друге… человеке образованном и талантливом». Первый вариант биографии, который в 1966 году Набоков читал по рукописи, показался ему очень удачным.

Было решено, что по существу Филд напишет новую книгу, теперь в тесном контакте с Набоковым, который предоставлял в его распоряжение свой архив, а также бумаги, отданные на хранение в Библиотеку Конгресса в Вашингтоне и на пятьдесят лет недоступные без особых указаний дарителя или ближайшего наследника. Они остаются недоступными (без разрешения Дмитрия Набокова) и по сей день. Кроме того, Набоков был готов отвечать на любые вопросы биографа и согласился на несколько пространных интервью с ним.
Филд отпраздновал с Набоковыми новый 1971 год и оставался в Монтрё еще целый месяц. Дальше они в основном обменивались письмами. А потом начались и объяснения через адвокатов. Было несколько условий, жестко оговоренных Набоковым, прежде чем Филд получил права официального биографа. Главное из них заключалось в том, что Набоков прочтет рукопись и все, что расценит как нежелательное для публикации, будет выброшено. Набоков оставлял за собой возможность вообще запретить издание книги, если окажутся нарушены его требования не касаться каких-то эпизодов или освещать их не так, как они им самим освещены в последнем, английском варианте автобиографии — «Память, говори». Книга эта вышла в «Патнемз» в 1966-м. Она стала жестом прощания с издательством, которому Набоков был очень обязан нынешним своим статусом литературного патриарха и законодателя. На полном соответствии этой книге, которое биограф должен выдерживать не только в том, что касается отбора фактов, но также их изложения, Набоков настаивал категорически, и Филд дал требуемые заверения. Этого, впрочем, было мало, так как Набоков добивался, чтобы практически всю информацию биограф черпал из материалов, полученных им в Монтрё и вашингтонском архиве, а не из иных источников. По сути, это означало запрет на встречи и беседы с людьми, знавшими Набокова в его европейские годы или работавшими с ним в Уэлсли и в Корнелле. Писатель считал, что многие из них питают против него предубеждение. Такие строгости делали задачу Филда фактически неисполнимой и не удивительно, что он сразу стал нарушать договоренность. Он читал не только то, что было ему указано Набоковым, и записывал свидетельства не только тех, кто был Набокову приятен. Слухи об этом быстро достигли Монтрё. Пошли претензии, размолвки, а там и настоящая война с обеих сторон, которая не прекращалась вплоть до выхода второй филдовской биографии Набокова — весной 1977-го, за несколько недель до смерти писателя.

...Набоков тем не менее делал все, чтобы биография превратилась в сплошной панегирик.

...странно было и ожидать, что после «Ады», где страницы о любви непременно подкрашены тем особенным оттенком, который Толстой, говоря о французской фривольной прозе, точно назвал гадостностью, принимаемой за истинное чувство, Набоков будет в состоянии вернуться к лиричности в полном значении этого понятия.

Критику, включая ту, что была расположена к Набокову, больше всего поразила блеклость, стилистическая невыразительность этих страниц да и почти всей книги. Неужели это Набоков, чародей языка, самый изобретательный и непредсказуемый из современных авторов, пишущих по-английски? «Вне стиля» — назвал свою рецензию входивший в моду английский прозаик Мартин Эмис, чей вердикт: «скверно написанная книга» — был самым огорчительным для Набокова.
Другой англичанин, Питер Акройд, которого вскоре начнут воспринимать как новую литературную звезду, судил еще резче: Набоков — посредственность, раздувшаяся от самомнения, и ничего больше. Это была предсказуемая расплата за нетерпимость и порой откровенную грубость, которую в отзывах о современниках да и о классиках не раз позволял себе сам Набоков.

Работа остановилась летом 1976-го, когда пошли болезни. Началось с неудачного падения на горном склоне во время охоты на бабочек. Потом появились неприятности с легкими. Несколько раз приходилось ложиться в больницу — лучшие были неподалеку, в Лозанне. Там, в Лозанне, в больничной палате Набоков и умер 2 июля 1977 года. Была кремация в присутствии родных и двух-трех друзей, особенно близких семье. Урну захоронили на кладбище Кларанса, городка минутах в двадцати ходьбы от Монтрё. Четырнадцать лет спустя могила — на ней мраморная плита, даты жизни и надпись по-французски: «Владимир Набоков, писатель» — приняла Веру. Ее останки легли в ту же урну.

...его политические мнения, которые были обнародованы в появившемся перед «Арлекинами» сборнике интервью, пришлись очень не ко времени. Набоков формулировал их жестко, без оговорок, и заглавием этого сборника — «Твердые мнения» — еще раз подчеркнул свою бескомпромиссность. Реакция была ожидаемой: одни насмешки. Да и не только тогда, в начале 70-х годов, которые ознаменовались мощным антивоенным движением и кампанией за гражданское равноправие, но в любой другой период не могли бы расположить к себе интеллектуальную и молодежную среду заявления в том роде, что Набоков испытывает чувство счастья каждый раз, когда ему приходится извлекать на свет свой американский паспорт, что во Вьетнаме его страна занята бескорыстной помощью страдающим от коммунизма, что вашингтонские политические ястребы на самом деле благородные люди, и так далее. Нападки на Фрейда прискучили постоянным читателям Набокова, а его полемика относительно природы времени не с кем-нибудь, а с Эйнштейном, выглядела действительно комично. Провал «Твердых мнений» был полным и очевидным.

С начала 70-х в Монтрё стали появляться бывшие советские писатели, высланные или выжитые из России. Приезжал Виктор Некрасов — беседа не удалась, они были людьми со слишком разным жизненным опытом и душевным складом. Потом Набокова посетил (и понравился ему гораздо больше) Владимир Максимов. Ждали Солженицына. Перелистав «Архипелаг ГУЛАГ», Набоков отметил в дневнике, что с художественной стороны это уровень журналистики, но автор не лишен дарований пламенного оратора и необходимо отдать должное его исторической прозорливости. Солженицын приехал в Монтрё осенью 74-го, но встреча не состоялась из-за чистого недоразумения.

Tuesday, July 28, 2020

Набоков в серии ЖЗЛ, отрывки/ Nabokov bio, by Alexey Zverev - part 3

Продолжение выписок; см. часть 1, часть 2

Фолкнер, остававшийся почти безвестным первые пятнадцать лет своей творческой жизни, когда были созданы все его главные книги, как раз после войны стал быстро обретать признание — и в Америке, и в мире, особенно вслед Нобелевской премии 1950 года. Этот успех, казавшийся Набокову абсолютно незаслуженным, раздражал его, склоняя к тенденциозным комментариям.

В 1949 году большое нью-йоркское издательство решило выпустить «Историю русской литературы» князя Д. Святополка-Мирского, яркого критика и ученого, который, порвав с эмиграцией, написал книгу о Ленине и потом вернулся на родину. Обратились к Набокову с просьбой дать текст для суперобложки, а он отказался: «Я высоко ценю Мирского… но бедняга теперь в России, и похвала такого антисоветски настроенного автора, как ваш слуга, может доставить ему массу неприятностей». На самом деле неприятностей уже не мог доставить Мирскому никто: его взяли в 1938-м и год спустя он погиб в лагере не то на Колыме, не то в Абези под Воркутой.

На этих встречах бывал с 1951 года занимавший в Корнелле английскую кафедру Артур Майзнер, известный литературовед, автор канонической биографии Скотта Фицджеральда. Вспоминая тогдашние свои беседы с Набоковым, он говорил двадцать лет спустя, что ему никогда больше не приходилось встречать человека настолько эрудированного и мыслящего настолько широко, хотя, надо признать, не отмеченного излишней скромностью.

В Корнелле (тогда это само собой разумелось) работал агент ФБР, следивший за политическими взглядами преподавателей. Набоков был с ним хорошо знаком и как-то заметил, что не имел бы ничего против, если бы его сын тоже стал сотрудником этой организации.

...зал на его лекциях был до отказа заполнен верившими каждому набоковскому суждению. Особенно привлекало умение Набокова продемонстрировать, как устроен мир, встающий со страниц великих писателей. До него о европейском романе читал старичок-алкоголик, больше всего на свете обожавший покопаться в грязном белье знаменитостей, — его курс получил у студентов кодовое название «Похаблит». С этим Набоков покончил раз и навсегда.

12 ноября 1951 года Набоков сообщает Паскалю Ковичи, редактору крупного нью-йоркского издательства «Вайкинг»: «Я захвачен романом, где речь идет о проблемах, с которыми столкнулся высокоморальный джентльмен среднего возраста, в высшей степени аморально увлекшись своей падчерицей, девочкой тринадцати лет. Не могу сказать, когда доведу книгу до конца, так как принужден от нее отрываться ради мелочей, чтобы свести концы с концами». Уилсону он тоже жалуется на помехи, мешающие главному делу: «Меня тошнит от преподавания, тошнит от него, тошнит».

«Ставрогин и Беатриче» — так называлась одна из первых действительно глубоких статей о «Лолите», написанная известным польским прозаиком-фантастом Станиславом Лемом. Оставив без внимания набоковские выпады против творчески несостоятельного сочинителя детективных романов с истеричными героями, Лем показал прямую родственность, существующую между «Лолитой» и по крайней мере двумя книгами Достоевского: «Преступлением и наказанием», где Свидригайлов накануне самоубийства видит во сне девочку, встреченную им в гостиничном коридоре и уложенную к себе в постель, а также «Бесами», вернее, исключенной, по требованию редактора «Русского вестника», главой «У Тихона». В этой главе Ставрогин рассказывает, как соблазнил девочку Матрешу, которая потом кончает с собой, и, выслушав наставление старца, призвавшего к покаянию, бежит из обители, ибо Тихон предрек ему новое, еще более страшное преступление.
В лекциях, насмешливо разбирая и тот, и другой роман, Набоков, как и следовало ожидать, ни словом не обмолвился об этих двух эпизодах. Он был не из тех, кто признает свою зависимость от предшественников.

В письмах, относящихся к «Лолите», поначалу преобладает одна и та же нота — страх, что откроется его авторство. Издателям, которым он доверял, рукопись вручалась без титульного листа, с требованием не делиться впечатлениями от нее и никому не пересказывать ни общую идею, ни частности. Автор даже не доверял почте, специально съездив в город, чтобы собственноручно передать две толстые папки своей старой приятельнице Кэтрин Уайт из «Нью-Йоркера». Отправляясь в июне 1954-го на каникулы, Набоков счел за лучшее запереть экземпляр романа у себя в офисе, спрятав ключ от сейфа в потайное место, так что добраться без его ведома до «Лолиты» становилось абсолютно невозможно. Он твердо намеревался напечатать книгу под псевдонимом. Вздорная мысль, отвечали ему знающие люди: скандал все равно разразится, а попытки автора укрыться под чужим именем только убеждали бы, что он сам сознает, какая непристойность у него получилась. Идею анонимной публикации тоже пришлось оставить, этого не разрешали законы. Предстояло либо забыть о рукописи, либо пойти ва-банк, если отыщется готовый на такие эксперименты издатель.

Прочитав роман только до середины, он [Эдмунд Уилсон] твердо решил, что это «отталкивающая книга» и что за свою писательскую жизнь Набоков ни разу не терпел столь чувствительной неудачи. Автор возражал, настаивая, что его произведение «в высшей степени морально». Уилсон не спорил, но остался при своем мнении. Отношения между ними стали портиться.

Из всего, что было написано Набоковым за американские годы, «Пнин» самая лиричная его книга. В ней очень много от пережитого самим автором, хорошо знавшим, какие мытарства — по крайней мере на первых порах — были уготованы русским беженцам, которым пришлось за океаном менять многие свои понятия, привычки, жизненные установления и даже язык. Описанный в романе Уэйндельский колледж, где Пнин читает со студентами пушкинскую элегию, переводя им «Брожу ли я вдоль улиц шумных» с тем «отважным буквализмом», что составлял и принцип самого Набокова («И где же судьба будет посылать мне смерть — в борьбе, путешествии или в волнах?»), — это чуточку измененный Корнелл, причем совпадают и внешние приметы: тоже городок по берегам озера (правда, искусственного), серо-аспидные холмы вокруг, черные узоры сучьев в инее под серебристым сиянием зимнего солнца. Вереница кирпичных домов, бензоколонка, каток, магазин самообслуживания — как все это было знакомо Набокову и по местам, где он преподавал почти полтора десятка лет, и по его поездкам с лекциями во времена, когда такие выступления только и позволяли заработать на жизнь.
...А «Сосны» — разумеется, усадьба Михаила Карповича, историка, занимавшего русскую кафедру в Гарварде: он охотно приглашал к себе провести лето других русских ученых. Набоков с семьей тоже бывал у него в Вермонте, там в основном написана книга о Гоголе.

...записки Лидии Чуковской об Ахматовой. Через три года после выхода «Пнина» удалось достать экземпляр книги, не понравившейся им обеим. Чуковская уточняет: «Не по душе мне та душа, которая создает набоковские книги». Почти вне сомнения, что оттолкнул ёе портрет Лизы Боголеповой. Она, пожалуй, сочла, что Набоков сводит какие-то старые счеты, при этом поступая не по-джентльменски.
Грустно, что «Пнин» действительно давал какие-то поводы так думать. Речь, понятно, не шла о вымещении мнимых любовных обид. Однако Лиза, показанная как существо эгоистичное и зачерствелое, в романе не только неверная супруга, которая пользуется чувством героя, без стеснения свалив на него устройство своих запутанных житейских дел. И не только фрейдистка, которая с пылом неофита отстаивает нелепые теории и любуется своей подписью «доктор Винд» под анекдотическими статьями с претензией на научность. Она еще и поэтесса, автор книжки стихов «Сухие губы». Два образчика ее виршеплетства приведены в романе: смесь пошлостей, жеманства и бесстыдства.
Ахматова сразу узнала, в кого метит эта пародия, и назвала роман — по отношению к себе — сочинением пасквилянтским. Знай Набоков об этом отзыве, он, конечно, мог бы возразить, что имел в виду не Ахматову, а тех неумных обожательниц и подражательниц, которых терпеть не могла она сама.
Однако это возражение вряд ли что-то меняло бы по существу дела. К концу 50-х годов, когда вышел в свет «Пнин», никаких «ахматовок» не было видно на литературном горизонте, да и не стал бы Набоков палить из своих тяжелых орудий по мелким целям вроде какой-нибудь Марии Моравской, утверждавшей, что поэтесса «не может жить без ломанья, в этом ее призванье», — и осуществившей свое призванье в нескольких претенциозных книжках: из них особенно известна в 1910-е годы была «Золушка думает» («Золушка совсем не думает», — саркастически отозвался злой рецензент).
С «рифмующими кроликами», с богемной окололитературной публикой он покончил еще в «Подвиге», процитировав куплет про красивые тела, сочиненный Аллой Черносвитовой. В «Пнине» походя упомянут модный у русских парижан критик по фамилии Уранский, но с именем таким же, как у Адамовича в кругу его единомышленников, — Жоржик, и этот Жоржик спешит возложить на Лизины каштановые кудряшки «корону Анны Ахматовой», отчего Лизу сотрясают счастливые рыдания. Ее поэтические упражнения — огни небывалых оргий, обжигающее забытье на холодной постели, над которой распятие слоновой кости, выяснение градуса обольстительности очей, сердца и той розы, что «еще нежней розовых губ моих», — это, вне сомнения, выпад прямо против «Четок», «Белой стаи» и «Подорожника».
Замечательна его практически полная смысловая идентичность с оценками того же явления в погромном докладе сталинского эмиссара Жданова, в результате которого после августа 1946 года, ознаменованного партийным постановлением о ленинградских журналах, Ахматова (как и Зощенко) была на полтора десятка лет отлучена от литературы. Жданов клеймил «полу-монахиню, полу-блудницу», которая «мечется между будуаром и молельней»: пародия Набокова основывается на точно таком же представлении о той, чей образ раскрывается в ахматовской лирике. Совпадения иной раз так красноречивы, что комментарий только бы их испортил.
Пародии на Ахматову не раз появлялись и прежде — это естественно. Но никому, даже советским чиновникам при литературе, не пришло на ум добивать отверженную, если их к этому не принуждали полученные сверху указания. После 1946 года пародия в «Пнине» остается, кажется, единственной.

Звание пасквилянта, которым Ахматова почтила сочинителя «Пнина», не пропало бесследно для его русского реноме. Слишком высок был ее авторитет — и не только поэтический, а нравственный.

Когда-то, в свою раннюю берлинскую пору, Набоков немало переводил стихами: Ронсар, Бодлер, Рембо, Шекспир, Теннисон. Его «Николка Персик» и «Аня в стране чудес» представляли собой образцы очень вольной творческой обработки, в которой переданы лишь основные мотивы и стилистический ключ оригинала — Роллана, Кэрролла. Теперь все это было забыто, а сама практика таких переводов сурово осуждена. Уже в 1952 году, когда работа только начиналась и Набоков хлопотал о стипендии, необходимость новой версии «Онегина» он обосновал тем, что «нет возможности воссоздать сложную русскую структуру английскими стихами», а поэтому предпринимавшиеся попытки сделать это привели к удручающим результатам. Два года спустя им было задумано (и в 1959-м — напечатано) эссе «Тропа подобострастия», основная мысль которого сформулирована так: «Самый неуклюжий буквальный перевод в тысячу раз полезнее, „чем прехорошенькая парафраза“». Непосредственно в комментарии к «Онегину» эта идея повторяется и варьируется десятки раз. «Единственной заботой должна быть текстуальная точность, — утверждает Набоков, — а музыка допустима лишь в той мере, насколько она не ослабляет ясности смысла» (то есть чаще всего вообще не допустима).
Или: «Использование рифмы, автоматически исключающее возможность точно передать смысл, попросту помогает тем, кто к ней прибегает, скрыть то, что сразу обнаружило бы честное прозаическое переложение, а именно, неспособность достоверно воссоздать сложности оригинала».
И наконец: «В моем представлении термин „буквальный перевод“ — тавтология, так как лишь буквальное воссоздание текста и является, строго говоря, его переводом».

...перевод поэзии стихами принципиально невозможен. Лучшие в мире переводы, если иметь в виду современность, — для него французские, так как «французы используют свою удивительно точную и всемогущую прозу для передачи иностранных стихов вместо сковывания их тесными рамками тривиальной и обманчивой рифмы». Объяснять, отчего рифма в переводных стихах непременно должна быть тривиальной и обманчивой, Набоков не стал, не снизошел до профанов, которым трудно уразуметь столь очевидные вещи.
В его «Евгении Онегине» и намека на рифму не было. Как не было еще многого, без чего читатель, которому незнание русского языка закрывает доступ к оригиналу, никогда не почувствует магию пушкинской поэзии. И не поверит, что магия правда одушевляет неуклюже рассказанную по-английски повесть, где масса слов, режущих слух устарелостью и явной книжностью, а фразы часто построены так, точно их писал иностранец, то и дело заглядывая в самоучитель. А еще даны пояснения насчет свойств пушкинского стиха, его неповторимой мелодичности, уникального построения строфы — «полуода и полусонет», — словом, приведено много полезных сведений, как будто Набокову вздумалось, вместо воспроизведения мелодии, раздать листки с нотами людям, никогда не бравшим уроки музыки.

Эрудиция Набокова и правда необыкновенно велика. Задумав свой труд, он перечел абсолютно всех авторов, которые хотя бы мельком упомянуты у Пушкина, причем читал их по возможности в тех изданиях, что были под рукой у поэта. В университетской библиотеке Базеля обнаружился тот самый сонник, который был хорошо известен Татьяне, и Набокову прислали микрофильм этой очень редкой книги.

Он, правда, не отказывает себе в удовольствии ущипнуть прежних комментаторов, обнаружив фактологическую неточность, — напрасно, потому что неточности, даже довольно грубые ошибки попадаются и у него самого. Он заставил поэта Веневитинова наложить на себя руки, хотя тот умер, простудившись после бала. Назвал Очаков молдавским городом, лежащим не на восток, а на запад от Одессы. Уложил свояченицу в постель поэта, тогда как никто из серьезных пушкинистов не сомневался (а Ахматова, чья работа тогда еще лежала у нее в столе, доказала), что сплетню об Александрине пустили в ход клеветники. Описал дуэль Пушкина с Рылеевым в Батове, которой не было, несмотря на убедительность приводимых обоснований ее неизбежности.

См. окончание отрывков из книги - часть 4

Monday, July 27, 2020

"I am a woman who has no regrets about not having children."/ The Guardian

Extracts; source: Why we don't have kids – and created a series about it

The American fertility rate is at a historic 35-year low. The so-called “replacement rate” – the national birthrate believed to be optimal for population renewal and stability – is 2.1 babies per couple; today people with wombs are expected to have 1.71 children in their lifetimes. And that 1.71 estimate came before the pandemic; in this changed world, in which it seems all the parents of young children I know are having by far the hardest time of their parenting lives, it seems likely that fertility rates will keep falling.

(Childfree, I’ll emphasize, not childless – a lot of people without offspring prefer to reserve the term “childless” for those who are unable to have children.) With plenitude, comes acceptance, even normalcy, until the childfree seem unremarkable – something like that? It might be unlikely. Throughout history, people without children – women, especially – have often been persecuted, mistreated, pitied, and killed for their perceived lack.
In ancient Rome, a woman who hadn’t borne children could legally be divorced, and her infertility was grounds for letting a priest hit her with a piece of goat skin. (The blows were thought to help women bear children.) In Tang Dynasty China, not having a child was once again grounds for divorce. In the Middle Ages, infertility was believed to be caused by witches or Satan; worse yet, an infertile woman could be accused of being, herself, a witch. In Puritan America, it wasn’t just having no children that was suspect. Giving birth to too many children could be perilous, too, and grounds, yet again, for being condemned for a witch. Also in the US, enslaved women were expected to have babies, and were routinely raped, their potential future children considered a slaveholder’s property. Some of the only times women without offspring have garnered respect might be when they have formally devoted their lives to a god, and to celibacy: nuns, vestal virgins. Which brings us to a word I haven’t yet used, but which often is levied against childfree women like me: selfish. Despite everything, it’s still common to view parenting as a moral imperative, to such an extent that voluntarily childfree people can be viewed with such outsize emotions as anger and disgust. Pope Francis, a lifelong celibate, has said: “The choice not to have children is selfish. Life rejuvenates and acquires energy when it multiplies: it is enriched, not impoverished.”

I used to find this charge bewildering. How can it be selfish not to want? Why does it bother anyone if I refrain?

(Cartoons by Dan Piraro)

To be very selfless, I could move to a less rich land and help raise an entire orphanage. And the upset about the replacement birthrate – part of me is tempted to ask why it matters. Why is it prima facie an obvious good in and of itself that our species collectively keep overpopulating the earth? We abound, you and I. No other animals despoil this planet the way we do.

I’m a woman; as one, I’m expected to look after others. To nurture. To mother: a child, most often. Plus anyone else who could use my time, really. That’s the most uncontroversial kind of woman to be: one devoted to caretaking. Here is where, if I wanted to, I might include a detailed paragraph about the caretaking I already do. I could line up examples of how unselfish I can be, how passionately I care about family and friends, and how I give to my larger communities.

I think of how, for as long as I can remember, I’ve softened my refusal to be a parent. The times I’ve said, “Not yet,” the parties at which I’ve smiled when a stranger informs me I’ll change my mind, as if he’s more familiar with my body than I am. It occurs to me that this is yet another way I force myself to take up less space: I badly don’t want my private refusal to sound like an affront to anyone else’s desires. But one grows tired of extending courtesies that are too often not reciprocated, and maybe, for once, I’ll say it plain: I don’t want children, I never have, and it doesn’t feel like any kind of lack.

Frances Kissling, president of the Center for Health, Ethics and Social Policy, former president of Catholics for Choice and an activist who has campaigned across reproductive rights, religion and women’s rights since the 1970s.
Kissling knew she never wanted to have children, and was sterilized at 33. At 76, it’s a choice she’s never regretted.
(...) Kissling admits it is hard to ignore our evolutionary instincts to reproduce. “If someone is thinking ‘I really, really want to have children, but worry it’s bad for the Earth’, you are likely to be unhappy if you follow that worry through. Not many people have the distance to avoid the evolutionary urge to procreate. You have to be careful not to overthink this desire.”
(...) “Think about why you’d want them,” she says. “If that reason is something you are doing for yourself, fair enough, but it shouldn’t be something you are doing for the family.”

**
Domestic tasks, particularly those in service of a man, are a well-established signal for me to run as fast as I can the other way. “Snap out of it, this is a trap!” Care is a woman’s most dangerous gateway drug. Pick up the dry-cleaning once and the next thing you know, you’re knocked up and wondering where your writing career went. [Ann Neumann is author of The Good Death and a nonfiction contributing editor to Guernica magazine.]

It takes a lot of money, discipline and medical access to not have children. There’s also some hell to pay for it, even today: namely, the too-personal inquiries (our female bodies are never our own), the loss of social status (mothers are the moral future of the nation) and the steady blows to our respectability that society gleefully lands. Childlessness is almost as radical today as it’s always been, a fact that belies the numbers: in 2018, 15% of women between 45 and 50 were childless.

The American Dream is a corporate wet dream: the house with a two-car garage, white picket fence, and an UPPAbaby Vista stroller for $899.99.

For decades, social conservatives have wrongly seen fatherlessness as a family crisis, bemoaning divorce and out-of-wedlock motherhood, and devising policies that support “traditional” families – as they define them, straight, married and mortgaged to the hilt. Neoliberalism offered little relief, seeing women who were liberated from the kitchen as a new and exploitable sector of the workforce. Paying women less than men – in 2019 women earn 79 cents to every male dollar – serves two nefarious purposes: it provides corporations with discounted labor, and it keeps women dependent on men.
By gendering domestic labor – women’s work is cleaning, cooking, caring for children, spouses, and increasingly, elders – religious conservatives (and let’s be honest, society at large) ensure that male headship and female subservience continue. Once I figured out that if I didn’t dirty the dishes I didn’t have to wash them, I was liberated from unfair and unequal domestic responsibilities. It’s much harder to get out from under domestic labor when you have children, your husband earns more than you do, and daycare costs more than you would earn at a job. What’s more, women are still told that our value is in our domestic achievements, so we put our all into being good homemakers, mothers and wives.

We fool ourselves (and each other) into thinking that if we love the task, we’re not oppressed. If our labor is coded as love and kindness, those most feminine qualities, or even achievement and pleasure, men are free to pursue their own interests without being encumbered with family care.

If time is money, time is also children. Mothers today can have everything – marriage, a career, a beautiful, clean home, health insurance, doting children – but only if they can afford the domestic help doing so requires.

Recent attacks on abortion and birth control are as revanchist as they are destructive to women.

There are other misleading stories that young women are told about not having children. Once and for all, let’s dispel them: everyone dies alone and having children will not ensure that someone will sit by your deathbed; nor can we expect our children to financially or emotionally support us (and besides, that’s a terrible expectation); women are no better at so-called domestic tasks than men, we’ve just been scapegoated into cleaning and cooking; sure enough, a mother’s children are the most important thing in her life, but if you have no children, well, some other most important thing gets room to be and become.

By some luck of the draw, some DNA hiccup, by the lessons of a hideous childhood and the measure of the lives of my female forebears, I knew early on that I wasn’t cut out to be a mother. Or, to put it quite another way, I intuited that I had different priorities – and options! – than my meticulous Mennonite grandmother, who raised four children, kept a one-acre garden, taught preschool at church and cleaned the house, top to bottom, (even behind the refrigerator) the very same day every week for more than six dozen years.

I am a woman who has no regrets about not having children and who knows the clear difference between caring for others and respecting myself. It is our obligation as women to help others understand and embrace this difference.

(Cartoons by Dan Piraro)
**
(...) my time spent as a counselor for a fund that helped people in need pay for an abortion. There was never enough money, never enough time. One of my colleagues took a call from a woman whose husband had just died. She wanted, so much, to have his child, but she lived in a remote, rural area and her pregnancy was very high risk. If something happened, both of them could have died. The anguish in her voice, my colleague said, haunted her, as the woman talked about finding herself stuck between two impossible choices.

(...) ambivalent abortions are not brought about by the failure of an individual. They are brought about by the failure of society. Every pregnancy is a crisis. Like all crises, they are best managed as a team and not on your own. From the moment of conception, a pregnant person’s body is no longer the same, no matter what romantic fantasy we tell about the miracle of it all. Pregnancy changes skeletons. It diverts nutrients and other biological resources from host to guest. It changes the pregnant person’s blood, filling it with foreign fetal DNA. Pregnancy can cause hypertension, fluctuations in hormones controlled by the thyroid, it can cause teeth to fall out, it can bring on diabetes.

In almost every area of life, people are undermined and exploited, then made to feel that their inability to thrive is somehow their fault.

It’s hard to stay optimistic when our global leaders refuse to acknowledge the urgency of the climate crisis, when local governments can’t provide the basic necessary infrastructure to mitigate its impact on everyday people, and when corporations continue to get obscenely rich exploiting Earth’s natural resources.

Even if this is only spoken of in hushed corners, there is still this idea that kids are the best hedge against a sad, lonely old age.

My mother still expects me to care for her in old age, and she has reason to believe I will; I cared for my grandmother when she had outpatient surgery a few years ago. It is precisely because I don’t have kids that I was in a position to help. But while my mother is lucky enough to have children she can rely on, the demands on this generation make this more difficult. Some are simply too burdened by distance, careers and family of their own to look after their relatives. Others are just more selfish, and won’t make caring for ageing parents a priority.

Wednesday, July 22, 2020

Борьба с деревьями в Киеве (продолжение)/ Kyiv is fighting with trees

Было - стало: Софиевская площадь в Киеве в 1964 году (автор фото Жак Дюпакье) - и в наши дни. Так лучше, правда?


К сожалению, тема борьбы украинских городских властей с деревьями неисчерпаема.

22-07-2020 Київ – найзеленіше місто. Тут працює Київзеленбуд.
(На фото - ул. Лютеранская и бывший каштан).


Жители города пытаются противостоять массовой вырубке деревьев. Например:

Pavlo Kaliuk is feeling thankful // 2 July 2020 at 12:19

Друзі, потрібен зворотній зв‘язок для листівок створених з метою пропозицій алгоритмів порятунку міських дерев Києва.
Перша листівка буде розміщуватись на під‘їздах з метою просвіти, бо часто самі мешканці викликають комунальників для спилу, бо бачать у деревах джерело небезпеки і не знають, що дерева можна лікувати.

Друга листівка буде розміщуватись безпосередньо на деревах, які ми будемо знаходити під час моніторингу виданих актів на знищення дерев.
Створено небайдужими сусідками та сусідами Подолу, що об‘єднались у ініціативу SavePodilTrees та ПОДОЛЯНОЧКА

Однако и Киевзеленбуд не дремлет:

Так и живем.

Monday, July 20, 2020

Набоков в серии ЖЗЛ, отрывки/ Nabokov bio, by Alexey Zverev - part 2

Начало выписок - часть 1

Выход в свет «Машеньки» ничего не переменил в распорядке жизни молодой четы Набоковых. Все так же приходилось браться за случайную работу, выкраивая для творчества скудные часы. Жить все так же нужно было в пансионах, вроде описанного в романе.

...балаган его завораживал. Иначе не объяснить, отчего мир кино — обычная тема в рассказах и романах берлинского периода, а приемы повествования, типажи, построение ключевых эпизодов, способы изображения, пришедшие из кино, — все это использовано у Сирина очень широко, и не только для пародирования. Целый роман — «Камера обскура», тот, с которого началась его (правда, в ту пору очень скромная) известность в странах, где говорят по-английски, — насквозь прошит отсылками к сюжетам и образам тогдашнего кино, и в особенности немецкого, возросшего на дрожжах экспрессионизма.

«Люблю я световые балаганы все безнадежнее и все нежней…» — начальные строки стихотворения «Кинематограф», видимо, следует воспринимать, не ища в них сарказма или обмана читателя.

Набоковы были в то лето на Балтике. А деньги за газетную публикацию немецкого перевода позволили зимой поехать в Перпиньян, в Восточные Пиренеи, где ожидалась удачная охота на бабочек. Обосновались в деревушке Ле Булу, у самой испанской границы, и там был начат третий роман — «Защита Лужина». К июню, когда надо было возвращаться в Берлин, книга была на две трети готова. В августе Сирин ее закончил. Осенью 1930-го она вышла отдельным изданием в «Слове» и вызвала отклики, несопоставимые с прежними: теперь, кажется, никто не подвергал сомнению, что впору говорить о значительной литературной величине.

За шесть лет до «Защиты Лужина» в «Руле» был напечатан сиринский рассказ «Бахман», самим автором впоследствии названный своего рода прологом к шахматному роману. (...)

...Он определил основное бунинское настроение, передающее «самую сущность поэтического чувства творчества вообще», — понимание, что все преходяще, до муки острая жажда «выразить в словах то неизъяснимое, таинственное, гармоническое, что входит в широкое понятие красоты, прекрасного». И как особое свойство этого таланта отметил дар запечатлевать мимолетное, улавливая в нем «вечно повторяющееся».
Об этом же Набоков говорил пять лет спустя на берлинском чествовании Бунина, который возвращался из Стокгольма после Нобелевских торжеств. Тогда они и познакомились: после заседания вместе обедали в каком-то ресторане. Был сочельник 1933 года и одновременно — годовщина прихода Гитлера к власти. С потолка свисал большой нацистский флаг. Три года спустя на границе Бунина обыскал патруль, заставив его раздеться догола, унижая и третируя так, словно европейская слава ничего не значила. Бунин разослал по газетам возмущенное письмо.
Их следующая встреча с Сириным произошла через три года в Париже — эпизод, которому отведена страничка в «Других берегах». Русскую версию автобиографии Набоков заканчивал меньше чем через год после смерти Бунина, однако это не побудило его смягчить краски. Описан совместный обед в Кафе-де-ла-Пэ, напрасная попытка Бунина завязать за рюмкой душевный разговор («я не терплю… водочки, закусочек, музычки»), болезненное внимание, с каким, старея, классик следил за собеседником, радуясь, что тот сдал еще больше. Говорить было не о чем, оба скучали. Вышло недоразумение в гардеробе: девушка почему-то запихнула кашне Сирина в рукав бунинского пальто, на улице пришлось неловко его вытаскивать в полном молчании. На прощанье Бунин напророчил еще молодому коллеге, что тот умрет в страшных мучениях и совершенном одиночестве. К счастью, он оказался скверным предсказателем.
...
Встречи продолжались и после переезда во Францию, а незадолго до Второй мировой войны, когда решение ехать дальше, в США, уже вызрело, Бунин написал рекомендательное письмо, своим авторитетом Нобелевского лауреата содействуя возможной карьере Сирина как преподавателя. Через двенадцать лет Набоков по-своему ответил любезностью на любезность, отказавшись писать о «Воспоминаниях» Бунина, которые он нашел неудовлетворительными с литературной точки зрения и недопустимыми по тону.

Резко — сам впоследствии об этом сожалел — [Набоков] разнес книжку стихов Бориса Поплавского, из всей молодой русской литературы Зарубежья ближе всего стоявшего к «потерянному поколению» (через много лет Набоков назовет его «первым хиппи», а «дети-цветы» как раз и были самыми прямыми наследниками фицджеральдовских героев).

В сознании Набокова — и это самое существенное — гибель Гумилева не только мученичество, но и героика. Не только заклание, но и подвиг. Никаких сомнений на этот счет не оставляет лекция 1941 года «Искусство литературы и здравый смысл», где есть абзац о Гумилеве, убитом «ленинскими бандитами», вот еще почему: «Во время всех жестоких испытаний, в тусклом кабинете прокурора, в пыточных камерах, в извилистых коридорах, по которым его вели к грузовику, в грузовике, везшем его на место казни, на самом этом месте… поэт не переставал улыбаться».
Гумилев в свои последние минуты становится для Набокова невольником чести: не поза, а поступок, достойный того, кому выпала судьба своею гибелью завершить эпоху. Ничего этого — ни гумилевского подтекста, ни сопрягаемого с ним смысла — не почувствовали рецензенты «Подвига», который был напечатан в «Современных записках» и к концу 1932-го вышел отдельной книгой. Отзывы оказались в основном очень прохладными, а смысл повторяющихся упреков без труда предугадываемым: что за «Подвиг» без подвига, что за повествование без кульминации, которая ожидается, но не наступает.

Эдмунду Уилсону, долгие годы его самому близкому американскому приятелю, он даже писал, что старается вспоминать об этой книге как можно реже: такая же неудача, как «Полтава» у Пушкина, да что там, просто «блевотина». Это было явно чересчур, и в интервью Набоков ничего похожего не повторил. Даже, наоборот, сказал о «Подвиге» как о дорогом для себя произведении, одном из лучших его русских романов, который местами взмывает к «высотам чистоты и печали». И пояснил смысл заглавия: «Вещь эта — о преодолении страха, о триумфе и блаженстве этого подвига». Для английского варианта, впрочем, им было выбрано другое заглавие — «Glory», то есть слава. Необходимость перемены обоснована в авторском предисловии к переводу: нужно было, чтобы заглавие доносило смысл «возвышенного приключения и незаинтересованного достижения», двойной смысл, который содержится в русском понятии подвига, как его трактует Набоков. Комментаторы со ссылкой на Даля добавляют еще один, и они правы: подвиг — это также движенье, стремленье, путь. В рукописи роман одно время носил название «Романтический век». А название «Романтические цветы» носила вторая книга стихов Гумилева, изданная им в Париже (1908), та, где был цикл «Озеро Чад», открывавшийся знаменитым «Жирафом». Слава романтика, вероятно, последнего настоящего русского романтика, для которого никогда не умолкает муза странствий, а путь — это и есть самопознание, пришла к Гумилеву после этой книги.

Одна из неочевидных отсылок к Гумилеву в «Подвиге» (но, пожалуй, самая важная) подразумевает стихотворение 1918 года «Я и вы»: «И умру я не на постели, при нотариусе и враче, а в какой-нибудь дикой щели, утонувшей в густом плюще».

Мысль перебраться в Париж насовсем, судя по письмам жене, становилась все заманчивее. Особенно она окрепла после его вечера, прошедшего под овации после каждого стихотворения, вслед которым были прочитаны две главы из «Отчаяния». Читал он, по воспоминаниям очевидцев, великолепно, совсем не по-актерски, «с очень характерным жестом, левая рука к уху». На следующее утро некая поклонница из богатых предложила в его распоряжение на четыре месяца свое поместье на юге Франции, неподалеку от Перпиньяна, где когда-то купил замок очаровательный Рука — дядя Василий Рукавишников [на фото юный Набоков с дядей, 1908 год; см. также].
Было решено, что он вернется в Париж сразу после Нового года, когда планировалось выпустить французские переводы сразу двух его книг, а затем они с Верой поедут в Пиренеи наслаждаться весенней охотой на бабочек. Однако ведомства, выдававшие визы, думали иначе. С «нансеновским» паспортом, который он получил, как все беженцы, по политическим причинам, согласно решению специальной комиссии Лиги наций, возглавляемой прославленным норвежским путешественником, даже туристические поездки для него, как лица без гражданства, были проблематичными.
Домой Набоков возвращался через Бельгию. Его пригласила, устроив три литературных вечера, княгиня Зинаида Шаховская, поэт, а затем прозаик (прозу она писала и по-французски) и мемуарист. Свою книгу «В поисках Набокова» она выпустила в 1979-м, через два года после смерти ее героя. Торопилась, зная, что набоковских современников, близко с ним общавшихся в годы, когда ничто еще не предвещало грядущей мировой славы, практически не осталось. И кроме того, ее смешило подобострастие, сделавшееся в книгах о Набокове привычной интонацией, «как будто… пишущие не стояли, а предстояли, и не перед писателем, а перед каким-то тираном». Если она думала, что ее мемуары, где набросан живой образ, переменят безудержно апологетический тон, который и поныне преобладает в литературе о Набокове, остается улыбнуться ее простодушию. Но сама эта мемуарная книжка как раз и ценна, помимо приводимых подробностей и фактов, абсолютной непредвзятостью суждений. Зинаида Шаховская вспоминает «прелестного и живого человека, с которым никогда не было скучно и всегда свободно и весело». Никакой маски, сквозь которую трудно распознать реальные черты, никакой надменности, заставляющей собеседников постоянно чувствовать, что их от Набокова отделяет почтительное расстояние, тогда не было. Шаховским, включая тех членов семьи, которые не имели никакого отношения к литературе, оставались «совсем не понятны разговоры писательской братии о его холоде, сухости и равнодушии, в сущности, об его бесчеловечности». Совсем напротив, Набоков той поры поражал вниманием к людям, едва ему знакомым, как вечно болевший поэт Анатолий Штейгер или некая голландская барышня, которой срочно требовался жених. А о близких — о жившем в Брюсселе младшем брате Кирилле, о матери, чьи денежные дела год от года становились все хуже, — он заботился неустанно, просто не в его силах было основательно им помочь.

В январе 1936-го стараниями Шаховской устроили вечер в Брюсселе, а затем Набоков уехал в Париж, чтобы вместе с Ходасевичем выступить в знакомом зале «Лас Каз». Берберовой запомнились это чтение и последовавший за ним писательский ужин в кафе «Лафонтен». Были Бунин, Алданов, Вейдле. Разговор зашел о Толстом и, словно поддразнивая собравшихся, Набоков заметил, что так и не собрался прочесть «Севастопольские рассказы». Бунин, всю жизнь разве что не молившийся на Толстого (и в это время как раз занятый своей книгой о нем), позеленел от злости, нецензурно выругавшись.

«Чего-то мне в его произведениях не хватало, где-то был провал», — пишет Шаховская о своих впечатлениях от тогдашних книг Сирина и уточняет, что именно: «Обозначившаяся почти сразу виртуозность и все нарастающая надменность по отношению к читателю, но главное — его намечающаяся бездуховность». Это очень сильное слово, непозволительно сильное по отношению к Сирину. Такое чувство, что Шаховская, рассказывая о Набокове 30-х годов, видела перед собой автора написанных четверть века спустя «Бледного огня» и «Ады». Русскоязычный Набоков был другим.

Вырвавшись из Германии, он осенью 1937-го напечатал в новом журнале «Русские записки» рассказ «Облако, озеро, башня», о котором Шаховской же сказано, что он «гораздо более тонко, а следовательно, и более глубоко, чем даже „Истребление тиранов“, показывает зло тирании». Что до большой новеллы «Истребление тиранов», которая написана год спустя, Шаховской она не нравилась (рядом со свидетельствами очевидцев о Гитлере или о Сталине показалась ей бледной).

Там [в Париже] жил другой брат Набокова, Сергей, с которым они виделись осенью 1932-го и больше, похоже, не встречались — из-за органического отвращения старшего брата к педерастам очаровательный дядя Рука?]. Судьба Сергея оказалась страшной: кто-то оклеветал его или выдал в конце войны, когда он работал переводчиком на берлинском радио. Дальше был нацистский лагерь смерти.

Еще из Берлина Набоков обратился к академику Ростовцеву, историку античной культуры и восточных цивилизаций, ученому с мировым именем. Когда-то он был активным кадетом, хорошо знал Владимира Дмитриевича, а теперь занимал кафедру в Йельском университете и фактически возглавлял русскую диаспору в США. Он сделал для Набокова все, что было в его силах, однако время оказалось очень уж неблагоприятным: работы никто не предлагал, и даже ручательство такого авторитета, как Ростовцев, не смогло «выбить искру в башке любого ректора», на что, судя по этому письму в Йель, Набоков рассчитывал. Рекомендацию от Ростовцева он получил, работу за океаном — нет.

В Лондоне существовало общество эмигрантов, возглавляемое последним послом России Е. В. Саблиным, — Русский дом. Набоков написал его руководителю с просьбой устроить в феврале 1937-го вечер, а лучше два, «с чтением моих вещей. Для меня это чрезвычайно важный вопрос в виду моего тяжелого материального положения». Вечера были устроены.

Перед отъездом он оставил Струве шутливый текст по-русски и по-английски, что-то вроде заполненной анкеты для потенциальных работодателей: «Беден!! Талантлив!! Гордость эмиграции!! Новое слово!!» — и перечень основных произведений.

Историк Михаил Карпович, с которым Набоков познакомился в одно из своих посещений Праги, предпринимал энергичные усилия с целью организовать приглашение на работу — в провинции и хотя бы преподавателем французского языка. Из этого тоже ничего не вышло, но Карпович написал Александре Толстой, младшей дочери писателя, возглавившей в Америке Толстовский фонд, который помог тысячам русских перебраться за океан и освоиться в первые месяцы новой жизни. Александра Львовна обратилась к Сергею Кусевицкому, дирижеру Бостонского симфонического оркестра. Его поручительство сильно облегчило дело в переговорах с чиновниками американского ведомства иммиграции. Эти переговоры необходимо было торопить (они увенчались получением въездных виз уже после того, как началась война). Существовать дальше во Франции на литературные заработки было немыслимо. Большие надежды возлагались на американское издание «Смеха во мраке», англоязычной версии романа «Камера обскура», появившееся весной 1938-го в Нью-Йорке, однако оно не принесло ни известности, ни денег.
Не выручил и французский перевод «Отчаяния». Он обратил на себя внимание молодого, но уже очень модного писателя Жана Поля Сартра, в скором будущем — властителя умов европейской интеллигенции. Посвятив книге несколько страниц в своей постоянной рубрике во влиятельном журнале «Эроп», Сартр признал одаренность автора, однако роман оценил пренебрежительно, счел бледным подражанием «Подростку» Достоевского и пустился в рассуждения о том, как губительна оторванность от почвы: «жертвы войны и эмиграции» не чувствуют, подобно Набокову, озабоченности запросами общества, потому что никакому обществу не принадлежат, а оттого их произведения разъедены ядом непричастности и цинизма.

...герметическим текстом [о «Поминках по Финнегану»] в многие сотни страниц, о котором Набоков, всегда подчеркивавший, что Джойса он считает великим писателем современности, тем не менее отзывался по меньшей мере со скепсисом — утомительный словесный маскарад, бесконечные и не всегда остроумные каламбуры, в которых тонет мысль, если она вообще присутствовала. Эта фраза из письма жене, датированного 1936 годом, не раз вспомнится читателям его собственной «Ады», завершенной три десятка лет спустя. «Поминки по Финнегану» Набоков в своей лекции о Джойсе назвал «одной из величайших неудач в литературе» (а вот «Аду» находил своим эпохальным свершением).

Поездка в Англию летом 1939 года закончилась ничем — работы не было. Все надежды отныне сопрягались с Америкой. Зима 1940-го года прошла в хлопотах, которые стоили нервов, и немалых. Уже в Америке Набоков напишет новеллу, озаглавленную по строке из «Отелло» — «Что как-то раз в Алеппо…». Сюжет ее типично набоковский, построенный на обыгрывании реминисценций из классики — ревность, мучительные предположения и догадки, действительность, до мелочей точно повторяющая литературу, если литература творение гения. Но подробности, которыми уснащена эта история нежданного любовного увлечения, поспешного брака, а затем совместного бегства из Парижа, к которому приближаются «бойня и боль», — с надеждой добраться до «серого заокеанского рая», — достоверны, как не так уж часто бывает в прозе Набокова, особенно в англоязычной.

Набоков и правда строил жизнь так, словно был к ней [войне] безразличен. В толстом томе его писем американского периода война практически не упоминается, словно ее не было. Есть, правда, письмо Эдмунду Уилсону, датированное серединой июля 1941 года, и там немецкое вторжение в Россию названо «трагическим фарсом», так как победа России, хотя Набоков ее и желает, равносильна тому, что телега окажется впереди лошади, правда, слишком омерзительной (а уже идут бои за Смоленск, и скоро в вяземском котле погибнет цвет московской интеллигенции, ушедшей в ополчение). Еще есть частным поводом спровоцированный антинемецкий выпад в одном письме 1947 года, где говорится, что гиену не превратить в кошечку и что нынешняя Гретхен с восторгом примеряет платья, которые мобилизованный Фауст прислал в качестве трофеев из польского местечка, где больше нет жителей, — но это, кажется, и все. На следующий день после высадки в Нормандии Набоков отравился, завтракая в кафетерии, и для него — достаточно пробежать пространное письмо с подробнейшим описанием спазмов и рвоты — это событие посерьезнее, чем начавшееся освобождение Франции.

[Русский] перевод «Лолиты» относится к середине 60-х годов, когда русская стилистика, ритмы, интонации стали вправду забываться и из-под пера Набокова как бы непроизвольно выскакивали английские кальки: «Я делал постели» — или, о беременной героине: «В присутствии ребенка, которого несла», — и совсем уж невозможное по-русски: «Могу взять автобус».
В интервью той поры Набоков, слегка бравируя, говорил о своем слабеющем интересе к России: для него она политическое государство, система политического подавления, и ничего больше, — и о нежелании писать по-русски. О том, насколько Америка во всех отношениях превосходит бывшее отечество, которое сделалось ужасно провинциальным. И каким уютным домом стала для него страна, где он провел счастливейшие годы своей взрослой жизни. Интервью, между прочим, брались в Швейцарии, куда он уехал, как только это позволили сделать принесенные «Лолитой» большие деньги. А в восхваляемый им американский дом за оставшиеся почти два десятка лет жизни Набоков наведался всего трижды, по совершенно конкретным деловым поводам.

Продолжение отрывков из книги - часть 3

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...