Friday, February 15, 2019

Сретение как «день сурка» у восточных славян/ Bear day instead of Groundhog day

15 февраля православные отмечают один из важных христианских праздников – Сретение Господне, посвященное принесению младенца Иисуса в Иерусалимский храм. В народе этот день называют «встречей зимы с весной».

Однако мало кто знает, что американский день сурка, ставший популярным во многих странах мира, имеет долгую традицию бытования у восточных славян, например, в Закарпатье – правда, в несколько иной, в силу местных условий, форме.
Итак, в Закарпатье испокон веков весну возвещал не сурок, а бурый карпатский медведь.

Считается, что традицию прогнозировать приход весны, наблюдая за поведением сурка 2 февраля, привезли в Америку немецкие переселенцы. В США этот праздник отмечают, начиная с 1887 года. Говорят, что в этот день сурок просыпается от зимней спячки и вылезает из своей норы. Если в лесу солнечно, то сурок, увидев свою тень, пугается ее и прячется обратно в норку, досыпать. В таком случае еще шесть недель быть зиме. А вот если на небе тучи, то тени своей сурок не видит и отправляется на первую прогулку – значит, весна будет ранней.

В Закарпатье есть свой день, погода которого предвещает приход весны. Там считается, что 15 февраля в Карпатах из берлоги вылезает медведь. Дальше всё в точности как в истории с сурком: если солнечно и медведь видит свою тень, то еще 40 дней в горах будет хозяйничать зима. А вот если метет метель и воет ветер, то, как ни парадоксально, зима не задержится: медведь, не увидев (и, как следствие, не испугавшись) своей тени, не вернется назад в берлогу.

Народ представлял праздник Сретения Господня как встречу зимы с весной, а кому в Карпатах возвещать о приходе весны, как не хозяину гор, бурому мишке.

Западные христиане отмечают Сретение на 13 дней раньше, то есть 2 февраля. Интересно, что в том же Закарпатье венгры, пользующиеся григорианским календарем, ожидают выход медведя тоже 2 февраля.

Monday, February 11, 2019

О британском свидетеле Голодомора 1932-33 / Mr. Jones by Agnieszka Holland

На Берлинском кинофестивале состоялась премьера фильма Агнешки Холланд «Мистер Джонс».

[Gareth Richard Vaughan Jones (13 August 1905 – 12 August 1935) was a Welsh journalist who first publicized in the Western world the existence of the Soviet famine of 1932–33].

Гаррет Джонс (1905–1935) был амбициозным молодым журналистом из Уэльса. Он опубликовал ряд нашумевших репортажей, взял интервью у Гитлера, работал советником бывшего премьер-министра Великобритании Ллойд Джорджа.
В 1933 году во время поездки в СССР ему удалось обмануть сопровождающих и побывать в умирающих от голода украинских селах. Вернувшись в Европу, Джонс опубликовал первый репортаж о Голодоморе. Он рассказал о том, что это искусственный голод, организованный по приказу Сталина, и свидетельствовал о гибели миллионов украинцев.
Однако заявление Джонса было воспринято со скепсисом. Одни не могли поверить, что в СССР происходит катастрофа таких масштабов, другие знали, но сознательно скрывали информацию. Уолтер Дюранти, корреспондент «Нью-Йорк таймс» в Москве, лауреат Пулитцеровской премии, тайно работал на Сталина и использовал свое влияние, чтобы выставить Джонса лгуном.

В фильме «Мистер Джонс» показана роскошная, декадентская жизнь, которую под надзором советских спецслужб ведут в Москве Дюранти и другие лояльные Сталину иностранцы, и страшная нищета и отчаяние охваченной голодом Украины. Свидетельство Джонса вдохновило Джорджа Оруэлла написать повесть «Скотный двор», отрывки из которой звучат в фильме.
В 1935 году Гаррет Джонс погиб при невыясненных обстоятельствах. По одной из версий, он был убит агентами Сталина.

В фильме реальные события сочетаются с вымыслом: так, например, в Москве убивают другого американского журналиста, Пола Клеба, собирающего сведения о Голодоморе, – прозрачный намек на убийство Пола Хлебникова в 2004 году.

В интервью Радио Свобода польский режиссер Агнешка Холланд (р. 1948) рассказывала о своем замысле:

«Это история о молодом британском журналисте, который отправился туда и пытается рассказать миру, что происходит, об ужасной правде, которая ему открылась. И мир ничего не хочет слышать об этом, а некоторые даже врут, как, например, корреспондент "Нью-Йорк таймс" в Москве Уолтер Дюранти, отрицавший эту реальность, прекрасно зная, что это правда. Это история о фейковых новостях, альтернативной реальности, кризисе медиа и трусости правительств. К сожалению, это применимо к сегодняшнему дню».

В производстве фильма «Мистер Джонс» участвовали Польша, Украина и Великобритания. Он посвящен памяти миллионов жертв Голодомора.

Дмитрий Волчек, Радио свобода

Saturday, February 02, 2019

Из писем Набокова жене/ From Letters to Vera

Переписка между Владимиром и Верой Набоковыми велась с 1923 по 1976 год, однако сохранились только письма мужа: свою часть корреспонденции Вера сожгла.

Наиболее интенсивная переписка На­боковых относится к 1920-м годам.

Набоков относился к еде вполне утилитарно. Он рапортовал жене: «Обедал: битки с фарширо­ванными томатами и отличное черничное варенье»; судя по письму, написанному две недели спустя, рацион начинающего писателя почти не менялся: «Обедал: битки и безымянное жэлэ (и простоквашка, оставшаяся от вчераш­него молока)».
Много лет спустя, в 1972 году, саркастически откликаясь на просьбу журналистки поделиться рецептом любимого блюда, Набоков сочиняет спартанскую инструкцию по приготовлению яйца способом, который он называет «à la Nabocoque»:

«Вскипятить воду в кастрюльке (пузыри послужат сигналом к тому, что она уже кипит!). Извлечь из холодильника два яйца (на одну персону). Держать под горячей водой из крана, чтобы подготовить к той участи, что их ожидает.
Поместите яйцо в кастрюлю одно за другим — постарайтесь, чтобы они беззвучно соскользнули в (кипящую) воду. Сверяйтесь теперь со своими наручными часами. Встаньте над посудиной с ложкой и следите, чтобы яйца (склонные перекатываться по дну) не стучали по злополучным сторонам кастрюльки.
В случае, если яйцо таки треснет в воде (которая сейчас уже пузы­рится, как сумасшедшая) и начнет извергать облако белого вещества, вроде медиума в старомодном сеансе, следует его выудить и выбросить. Возьмите теперь другое яйцо и впредь будьте осторожнее.
Через 200 секунд или, скажем, 240 (с учетом прерываний) начинайте операцию по извлечению яиц из воды. Поместите их в чашечки для яиц тупым концом кверху. Вооружившись чайной ложечкой, постучите по поверхности скорлупы так, чтобы образовался маленький люк, и скажите курочке привет. При­готовьте немного соли и (белого) хле­ба с маслом. Приятного аппетита.»

Из писем Набокова жене Вере:

«<…> Моя душенька, из побочных маленьких желаний могу отметить вот это — давнее: уехать из Берлина, из Германии, переселиться с тобой в южную Европу. Я с ужасом думаю об еще одной зиме здесь. Меня тошнит от немецкой речи — нельзя ведь жить одними отраженьями фонарей на асфальте, — кроме этих отблесков, и цветущих каштанов, и ангелоподобных собачек, ведущих здешних слепых, есть еще вся убогая гадость, грубая скука Берлина, привкус гнилой колбасы и самодовольное уродство. Ты это все понимаешь не хуже меня. Я предпочел бы Берлину самую глухую провинцию в любой другой стране».
Берлин — Санкт-Блазиен, 4 июля 1926 года

В Берлине Набоковы проживут вплоть до 1937 года, а из «отражений фонарей на асфальте» вырастет городская атмосфера романа «Дар». Несмотря на жизнь в соседней Швейцарии в 1960–70-х и огромный интерес немецких читателей к творчеству писателя, Набоковы уже никогда не вернутся в Германию.
В письме к другу детства и бывшему однокашнику Самуилу Розову, написанном вскоре после капитуляции Германии, Набоков не стесняется в выражениях и не скрывает своего отношения: «Вся Германия должна была бы быть испепеленной несколько раз подряд, чтобы хоть немного утолить мою ненависть к ней, когда думаю о погибших в Польше».

...
Набоков был очень чувствителен к жестокому обращению с животными и, например, был ярым противником корриды.

...
В феврале 1937 года во время длительной разлуки с женой и сыном у Набокова начался роман с красавицей Ириной Юрьевной Гуаданини. Она была на шесть лет младше, писала стихи под псевдонимом Алетрус, жила с матерью и зараба­тывала на жизнь стрижкой собак. Когда до Веры дошли слухи об этой связи, она предложила мужу разойтись. Однако Набоков не согласится и будет умолять Веру о прощении.

...
Набоков получил пост профессора русской литературы в Корнельском университете, который занимал с 1948 по 1959 год.

Профессор Моррис Бишоп, близко друживший с Набоковыми в Итаке:
«На протяжении всех лет, проведенных в Корнельском универси­тете, Владимиру доблестно помогала его жена — высокая, царственная, уже поседевшая Вера. Она провожала его на лекции, проверяла экзамена­ционные и курсовые работы и, по слухам, при необходимости читала лекции вместо Владимира. Она отпечатывала на машинке его рукописи и письма, вела хозяйство, водила машину, несла тяготы обыденной жизни при скромном бюджете в провинциальном городке. Она прилагала все усилия, чтобы выкроить ему время для творчества. Однако Вера была не только секретарем-домохозяйкой. Вера была его главным литературным консультантом, чуть ли не единственным советником, с мнением которого он считался».

Начиная с 1960-х годов коммерческий успех «Лолиты» избавит Набокова от необходимости зарабатывать преподаванием, и он переедет обратно в Европу.

...
Набоков почти всю жизнь страдал от бессонницы, особенно во второй поло­вине жизни — и эта тема отразился в его романах и письмах. Недавно были извлечены из архива и опубликованы англоязычные записи его снов. Этот эксперимент начался осенью 1964 года, после того как Набоков прочитал книгу Джона У. Данна «Эксперимент со временем» (1927), и длился несколько меся­цев: Набоков аккуратно описывал и анализировал не только свои сны, но и сны Веры. Данн хотел доказать, что сны являются путешествием по вре­мени, в котором нет границы между прошлым и будущим.

...
супруги спали в раздельных спаль­нях — как дома, в Монтрё, так и во время многочисленных путешествий (финансовые возможности позволяли им эту прихоть). Главным образом эта особенность была обусловлена его писательскими привычками: Набоков любил писать по утрам стоя, а по вече­рам перемещался в кровать под торшер.
Мсье Францен, толстый швейцар в сюртуке, еще один ключик к пониманию этикета состоятельного туриста, который Набоковым свято соблюдался. Начиная с первой половины 1960-х годов Владимир Владимирович записывал в блокноте-ежедневнике, кому и сколько чаевых из обслуживающего персонала он давал. Обычно речь шла о маленьких суммах, но скрупулезность подсчитывания и бухгалтерская методичность ведения этих данных поражает воображение.

Отрывки; источник

Friday, February 01, 2019

Wanting to die - before dementia takes over

Wanting to die at 'five to midnight' - before dementia takes over

BBC News
30 January 2019

It's not unusual for Dutch patients with dementia to request euthanasia, but in the later stages of the disease they may be incapable of reconfirming their consent - one doctor is currently facing prosecution in such a case. But fear of being refused is pushing some to ask to die earlier than they would have liked.

Annie Zwijnenberg was never in any doubt.
"The neurologist said: 'I'm sorry, but there's no way we can mistake this - it's Alzheimer's," says Anneke Soute-Zwijnenberg, describing the moment her mother was first diagnosed. "And she said: 'OK, then I know what I want.'"

Annie's story was featured in a film called Before It's Too Late by the Dutch director, Gerald van Bronkhorst. In the documentary viewers follow her journey through Alzheimer's, ending in her death by euthanasia at the age of 81.
They see a proud woman who brought up three children alone, who enjoyed mountain climbing and had a strong religious belief, laid low by dementia.
"I used to go climbing or skiing or whatever," says Annie in the film. "In the village they said, 'That Annie, she's always on the go.'
I'd put my rucksack on in the morning and start hiking. I'd walk all day.
Now I can't do anything. I get confused all the time."

Annie wanted people to understand her decision, so she allowed the camera to film on the day she died.
She is shown sitting on the sofa, looking relaxed and positive. Her three children are with her, joking with the two doctors who've arrived to carry out the euthanasia about a special meal they had the previous night: “had a beautiful meal, laughed and cried. There was no tomorrow that evening. It was so special.”

The film shows the doctor taking great care to make sure that Annie is fully aware that she is choosing to die by euthanasia. He asks her several times if she is sure she knows what she is doing.
"You're sure you want to drink the mixture I'll give you?" the doctor asks. "You know it will put you to sleep and you won't wake up again?"
Annie says: "I thought it through once again last night, from start to finish and back, and in the end this is what I want. Purely for myself. This is what's best for me."

"It's hard to see your mother die from euthanasia, but it was not our decision - it was her decision," says Anneke.

In order to satisfy the law on euthanasia, patients must convince a doctor that their decision is completely voluntary, that their life has become, or will become, one of "unbearable suffering without prospect of improvement", and that there is "no reasonable alternative". An independent assessment must then be made by another doctor.

But euthanasia cases involving dementia patients almost always take place in the earlier stages of the disease, because it's hard to convince a doctor that the patient has the capacity to understand their decision to die in the later stages.

"My mother was very afraid that even when she had the law on her side, or she had the doctors on her side that there would be a point that somebody would say: 'OK, but sorry you're too far gone now, you can't make this decision any more, so sorry you're too late,'" Anneke says.
Annie herself talks about it in Gerald van Bronkhorst's film, which alludes to her fear in its title, Before It's Too Late.
"Yesterday I spoke to a former neighbour on the phone," Annie says. "She said, 'But I don't understand. You can still do everything can't you?' I said, 'Well the point is, first of all I can't. And second, if I wait until the moment has come to stop it'll be too late. I won't be allowed to do euthanasia any more.'"

Thursday, January 31, 2019

Не делай лишних движений, не останется энергии на нужные/ Mary McAuley, British sociologist

Мэри Маколи — британский социолог, профессор различных университетов в Англии, США и Шотландии, автор книг по советской истории, а теперь еще и интереснейших мемуаров о жизни в Советском Союзе. Впервые Маколи (Mary McAuley) приехала в Ленинград в 1959 году аспиранткой по обмену, чтобы изучать трудовые споры в СССР, и с тех пор ее жизнь неразрывно связана с этим городом. Пятьдесят лет растет у автора и ее подруг герань — своего рода символ дружбы, длящейся с момента знакомства в университетском общежитии.
Они назвали цветок геранью Живкова. Его подарила им девушка Дина из Софии, которая жила с ними, а раньше работала в аппарате Тодора Живкова, первого секретаря ЦК Болгарской коммунистической партии: «Долгожитель Живков верил, что герань, с ее сильным камфорным запахом, полезна для сердца. Его кабинет был полон горшков с геранью, и Дина украдкой отрезала от цветов черенки».

Советские граждане считали всех англичанок чопорными, говорили об этом Маколи, которая была совершенно иной, и не раз вспоминали рассказ Чехова «Дочь Альбиона». Однако она признается, что прочитала его совсем недавно: «Вот и к лучшему, — решила я. — Мысль об Уильке Чарльзовне Тфайс заставила бы меня десять раз подумать, прежде чем поехать с русскими друзьями на рыбалку».

В предисловии автор пишет, что «призма, через которую я смотрю на моих друзей, знакомых и коллег, да и на саму Россию, находится в руках английского наблюдателя. <…> Это моя Россия, а не их». Хотя она и посвятила воспоминания русским друзьям, но написаны они были прежде всего для западных читателей, «собирающихся впервые приехать в Санкт-Петербург, — они могут узнать о прошлом города, чтобы полнее прочувствовать настоящее».

Мемуары Маколи четко структурированы. Первая глава, «Дети Сталина: ленинградцы», открывается исторической справкой об основании Петербурга, но автор обращается и к более близкому историческому контексту — к блокаде. Маколи пишет: «Дети-блокадники [ровесники автора] прекрасно понимают друг друга — у них общее прошлое. Студенты, приехавшие в пятидесятых в Ленинград со всей России, могли испытать не меньше горя, чем их ленинградские однокашники, но их опыт был другим».

Как социолог, Маколи очень много внимания уделяет повседневности и тому, как менялись привычки петербуржцев в результате политических перемен, и указывает в предисловии, что это «срез социальной истории или мемуары». Например, примечательны ее заметки о гигиене в начале 1960-х: «Горячую воду включали по вторникам и четвергам с 14:00 до 16:00. Обычно мы, как и большинство населения Ленинграда, мылись в общественных банях <…>. Все свято верили, что если намылиться с ног до головы 5 раз, то ты будешь чище, чем если сделаешь это только дважды, и что отмыться меньше чем за 45 минут невозможно. (Гардеробщица могла выругать тебя за нечистоплотность <…>)».

Рассказывает историю своей подруги Любы, сотрудницы лаборатории, воспитывающей сына:
«В лаборатории на нее — мать маленького ребенка — смотрели покровительственно. Однажды ей предложили более высокую должность в другой лаборатории, и она пошла посоветоваться с заведующим лаборатории. „Люба! — сказал Серафим Николаевич. — Мне будет очень жалко, если вы уйдете из лаборатории, но вы понимаете, что это для вас редкий шанс получить должность старшего научного сотрудника. <…> ведь беспартийная женщина — это даже хуже, чем еврей”».
Особое отношение к национальности поразило Маколи; в первые приезды ее ошарашивало, что о ком-то могут сказать «он еврей», а не «он русский»:
«В Англии ты был прежде всего англичанином, американцем или французом, а уж потом евреем — как католиком или протестантом».
Еще она отмечает такое явление, как «двойная нагрузка», когда женщине приходится работать на полную ставку, занимаясь при этом детьми и домом (речь идет о ее подругах Любе и Люсе): «Если с семьей не жила бабушка и не было бабушки и дедушки в деревне, куда можно было отправить ребенка на лето, то угнаться за коллегами-мужчинами не было никакой возможности».

«Отпечаток войны лежит на детских годах всего моего поколения, родившегося в 1930-х в Ленинграде и других городах России».
Через личные истории друзей Маколи показывает, как менялся советский человек и советское общество, пусть даже ей приходилось общаться не с самыми типичными его представителями. Например, социолог Андрей Алексеев, придумал собственный интеллектуальный и моральный кодекс:

— Относись к другим с тем же уважением, что и к самому себе.
— На бесчестный удар отвечай ударом честным.
— Не стой в очереди больше 15 минут за тем, без чего можешь обойтись.
— Не делай лишних движений, не останется энергии на нужные.
— Если кто-то украл твои идеи, это значит, что они достойны быть украденными, — успокаивай себя этим.

Источник

Tuesday, December 25, 2018

не бойся, там у тебя ничего не будет болеть.../ Picture: Kundera with his dog

Я всегда знала – у Кундеры не могло не быть собаки. Так невыносимо пронзительно описать умирание любимого пса можно, только пережив подобную утрату лично.


Тереза медленно постелила на тахте простыню. Простыня была белая, усеянная маленькими лиловыми цветочками. Впрочем, все уже было у нее подготовлено и продумано, словно смерть Каренина она представляла себе за много дней наперед. (Ах, как это ужасно, мы, собственно, заранее мечтаем о смерти тех, кого любим!)
Тереза держала лапу Каренина, не отстраняя лица oт его головы. Она не переставала тихо разговаривать с ним, и он не думал ни о чем, кроме нее. Ему не было страшно. Он еще два раза лизнул ее в лицо. А она шептала ему:
— Не бойся, не бойся, там у тебя ничего не будет болеть, там тебе будут сниться белки и зайцы, там будут коровки, и Мефисто там будет, не бойся...

"...riding with his dog, holding on to life, and love." Merry Christmas

I go to bed this evening,
after a lovely Christmas day,
thinking of many people
for whom the holidays
are not an easy time.

My mind drifted to this gentleman,
who I photographed years ago
riding with his dog,
holding on to life, and love.

Love is where it is at - it is all,
and on this December 25th evening,
as I go to bed,
I send love out to all.

With it, we stay strong.
Merry Christmas.

© Peter Turnley, Paris, 1980

Saturday, December 22, 2018

HONY

21-12-2018

“My therapist told me that reading the news was causing my depression. So I’ve managed to completely avoid it for the past five years.

I used to consume articles for four hours every day. I’d always read the New York Times front to back—everything except the sports section. But then the Times caused the Iraq war so I switched over to leftist websites. I always thought it was my obligation as a responsible citizen to pay attention to bad news. I guess I was looking for some sort of understanding. If only I could learn enough, then maybe I could help organize something. But all of it just sent me into utter despair. I began to look at other people as brainwashed. Every time I saw someone having kids—I’d get angry. Don’t they realize how uninhabitable the planet is going to be? Everyone thinks if we just make a few changes, we’ll be fine. We won’t be fine. The problem is systemic and there’s no movement capable of ending capitalism in time to save the planet. But anyway, I’m trying not to obsess over this stuff anymore.”

* * *
to be updated

- source

Friday, December 14, 2018

Совесть мешает принятым всеми правилам игры/ remembering Andrei Sakharov

Все стараемся забыть. И забываем, потому что память умна. Она нас щадит, лишь изредка мучая воспоминаниями. Вначале они несут боль. Потом — недолгий душевный дискомфорт. Потом — ровную короткую печаль, а порой и облегчение.

Когда из жизни уходит человек, родные, друзья и последователи скорбят, утирая глаза. Они плачут по себе: на кого ты нас покинул? как мы будем без тебя жить, к кому придем за советом? — и так далее. Но по некотором истечении их жизненного времени пустое место в душе заполняется заботами и успехами. Сожаление себя в связи с потерей не кажется безнадежно непоправимым, и вскоре вдовы уже грызут семечки и ходят в цирк, дети по памятным дням тускло посещают кладбище, прижимая к уху плечом мобильный телефон, а соратники, пересмотрев дела и мысли ушедшего, находят их менее достойными и совершенными, чем свои собственные.

Совесть — вещь обременительная. Ее не наденешь на себя к случаю, а все время таскать без привычки — тяжело. К тому же она мешает принятым всеми правилам игры.

Андрей Дмитриевич Сахаров жил, как назначила ему природа: без страха и гордыни. Создав водородную бомбу, в чем никогда не раскаивался, считая ядерный паритет условием мира в то время, он постепенно шел к мысли, что становится инструментом сохранения власти, пропитанной агрессией и жестокостью к собственному народу. А осознав эту мысль, предложил родине отказаться от людоедской идеологии и ступить на порог цивилизованного мира. Но она не приняла предложение.

Лишившись собственной свободы, Сахаров продолжал отстаивать нашу. Он никогда не ощущал себя ни героем, ни борцом. Для него это была естественная жизнь: делать то, что велела ему совесть, и говорить то, о чем страна страшилась думать.
Он шел против принятых нами обстоятельств в коротковатых брюках, с папочкой под мышкой, и они расступались, отступая. И уступая ему.
Он многим мешал своими негромкими словами. При нем было все-таки неловко, не забив гол, хватать мяч и бежать с ним в центр поля.
И врать неловко. И торговать убеждениями, если они были.
Теперь неловко только об этом вспоминать.
Все остальное — вполне.

Отрывки. Юрий Рост. Напоминание о Сахарове (2004)

Friday, December 07, 2018

"Nature was my safe place"

On a Thursday afternoon in August 2013, Raynor Winn and her husband, Moth, set off from Minehead in Somerset to walk the 630-mile South West Coast Path. She was 50, he was 53. They had a tent bought on eBay, a couple of cheap, thin sleeping bags, £115 in cash and a bankcard with which to draw out the £48 a week they were due in tax credits. They were broke and broken.
Around the same time, Moth was diagnosed with a rare degenerative brain disease, CBD. The specialist told him that death usually comes six to eight years after the onset – and that he had probably had it for about six years. “You can’t be ill, I still love you,” Raynor told the man with whom she had been since sixth-form college.

The walk gave Moth and Raynor some sense of purpose, and, she says: “We really didn’t have anything better to do.”

With preconceptions come prejudice, that homeless people are to be a bit afraid of and disapproved of. Raynor and Moth experienced that. “When you’re passing people on the path, inevitably you exchange a few words: where have you come from; are you going far? When we said we were going a long way, people would say: how come you’ve got so much time to walk so far? Initially, we’d say it’s because we were homeless, we had nowhere to go. And they would physically recoil, draw the dog in on a retractable lead, gather the children.”

Early on in their journey, Raynor dropped some of the few coins they had left outside a shop. She was on the ground trying to get them out of a drain when a woman with a dog started “poking me with her foot, saying: ‘Get up, you drunken tramp, we don’t want people like you here.’ I was thinking: Who’s she talking to? Then I realised she was talking to me. And I think that was the point where my sense of self fell apart, the sense of who I was. From that point, it’s very easy to give up, to look for ways to get away from that feeling.”

She thinks that loss of sense of self “is the fundamental, biggest issue about becoming homeless. That sense of who you are and how you identify yourself, once you’ve lost that, it’s a long way to climb back, to rebuild.”

How did she manage not to lose that completely? “I think because we were walking. And because we were together.” They developed strategies; when people asked how they had time to walk so far, they would say they had sold their house and were just going where the wind blows, having a midlife moment. “And people would be like: ‘Oh, wow, fantastic, inspirational!’ That huge difference in attitude between you sold your house and you lost your house. It’s so so different.”

“When you’re out there, day after day, night after night, you start to feel as if the natural environment has got a cohesive element of its own,” she says. “The wind affects the water, and the clouds … it’s like one big whole, and after being in it for a while I knew I was part of that big circular movement of molecules.”
We have lost that connection, she says. “If we really saw that – as a people rather than individuals – our environmental problems would start to be resolved because we would know that it wasn’t a separate thing we were causing a problem with, it’s all one thing of which we are a part.”

Raynor talks about how they got to Land’s End in terrible weather, horizontal rain, and had to decide whether to carry on. “There was just me and Moth on the edge of the Atlantic, with a Mars bar and a few pounds in our pocket, and two wet sheets of nylon between us and Canada. It could have been the most awful depressing moment in our lives, but it was a moment when we realised we were completely free in a way we’d never allowed ourselves to be before. In that moment, we knew that we could start to reinvent our lives in our way, how we wanted.”

Moth’s diagnosis hasn’t changed: he is still terminally ill, but he continues to defy his prognosis.
“Straddling the void between life and death,” is how Raynor puts it. But somehow she finds a positive. “When you live with that sort of diagnosis, that’s how it feels, but I think in doing so you appreciate life so much more.”

Extracts; source

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...