Monday, December 05, 2016

всемирная история: война, война, война и страдания человечества/ Astrid Lindgren - War Diaries

Йенс Андерсен. «Астрид Линдгрен. Этот день и есть жизнь» (биография великой сказочницы Астрид Линдгрен, ее письма, дневники, воспоминания близких).

Весной 1941 года немецкая военная машина развернулась в сторону Советского Союза.
Примерно в это время Пеппи Длинныйчулок обрела свое странное имя в череде устных рассказов матери, которая так напряженно следила за политической ситуацией в мире, будто собиралась на фронт.

Years before her stories of the red-braided Pippi Longstocking would make her famous, Astrid Lindgren was a 32-year-old mother in Stockholm with two small children, recording the nightmares of the second world war in 17 volumes of diaries that have just been published in Scandinavia for the first time.

О том, что образ Пеппи коренится — в ужасах Второй мировой войны, в отвращении Астрид Линдгрен к насилию, демагогии, тоталитарным идеологиям, свидетельствует автобиографическое произведение, состоящее из вырезок, вклеек и записей, которые Астрид делала на протяжении 20 лет.

Documenting the progress of war and how it affected her family life, the diaries run from 1 September 1939 until the end of hostilities in 1945 – the year that the publication of Pippi Longstocking would change the Swedish author’s life for good. It took a team led by Lindgren’s granddaughter Annika Lindgren two years to turn the 17 handwritten volumes into the just-published Krigsdagböcker (War Diaries).

Вначале она называла это «военным дневником», но в 1945 году записи продолжались, переросли в дневник послевоенный, дневник холодной войны. В 1961 году была вклеена последняя газетная вырезка, поставлена последняя точка.

Военный дневник Астрид Линдгрен, больше похожий на коллаж из пожелтевших газетных вырезок с рукописными заметками о последних новостях большой политики и семейных событиях 1940-х и 1950-х годов, — уникальный автобиографический документ. Астрид говорила Маргарете Стрёмстедт: «Я начала писать эти дневники, чтобы упорядочить воспоминания, нарисовать общую картину происходящего в мире и как она на нас влияла».

Она начала записи 1 сентября 1939 года в Стокгольме:
«Ох! Сегодня началась война. Никто не может в это поверить. Вчера днем мы с Эльсой Гулландер сидели в Васа-парке, вокруг нас бегали и играли дети, а мы приятно и уютно поругивали Гитлера и соглашались, что войны точно не будет, — и вот сегодня! Рано утром немцы бомбили несколько польских городов и медленно, но верно вторгаются в Польшу со всех сторон. До сих пор мне удавалось сдерживать себя от накопительства, но сегодня я сделала запасы – немного какао, чай, мыло и кое-что еще. Ужасное уныние довлеет на всех и вся. По радио целый день передают новости. Многих военнообязанных призвали. Объявили запрет на пользование частными автомобилями. Господи, помоги нашей бедной планете в тисках этого безумия!»

Для Астрид Линдгрен, как и для миллионов других людей, Вторая мировая война стала поворотным моментом, изменившим ее взгляд на мир, жизнь и человека. Это она сама, уже в старости, утверждала в одном интервью, где также признавалась, что возмущение и злость на Гитлера, Сталина, Муссолини, нацизм, коммунизм и фашизм были ее «первым проявлением интереса к политике».

В «военном дневнике» очень заметно желание Астрид разобраться в причинах войны, её влиянии на людей, желание делать что-то, протестовать, кричать. В то же время описания семейных торжеств, дней рождения и отпусков полны гармонии и покоя. Почти сюрреалистический пример раздвоения реальности, в которой жили многие шведы, — запись, сделанная летом 1941 года, когда семья Линдгрен отдыхала в фурусундских шхерах (Фурусунд — остров и приморский поселок на Балтийском море). Стуре [муж] ходил на веслах в семейном ялике, Астрид купалась, искала первые ягоды и лисички. Все дышало идиллией, а по вечерам — под далекий грохот финско-русских схваток в Аландском море — Астрид читала привезенные с собой исторические книги, желая понять, что происходит с миром. 28 июня она записала в дневнике:

«А здесь нужно вклеить речь Гитлера в связи с началом войны, но это позже. Сижу на кровати после беспокойной ночи, проведенной в борьбе с комарами под отдаленный гром орудий, смотрю на море, скрытое легкой дождевой дымкой... Национал-социализм и большевизм напоминают двух огромных ящеров, сражающихся друг с другом. Отвратительно принимать сторону одного из ящеров, но сейчас невозможно не желать, чтобы Советский Союз как следует получил за все, что заграбастал во время этой войны, и за все, что сделал с Финляндией. Англия и Америка вынуждены держать сторону большевиков, и это, верно, еще труднее, и „the man in the street“ трудно это понять. Королева Нидерландов Вильгельмина сказала по радио, что готова поддержать Россию, однако по-прежнему против принципов большевизма. Самые многочисленные за всю мировую историю войска стоят друг против друга на Восточном фронте. Страшно даже подумать. Не Армагеддон ли нас ждет? Читаю тут, на Фурусунде, всемирную историю — чтение это наводит жуткую тоску: война, война, война и страдания человечества. И их ничто и никогда не учит, они лишь продолжают заливать землю кровью, потом и слезами».

Астрид Линдгрен хорошо представляла себе военные ужасы. В 1940 году ее взяли аналитиком в шведскую разведку — благодаря криминологу Харри Сёдерману: Астрид в 1930-е годы работала у него в Институте судебной экспертизы. После начала войны Сёдерман участвовал в создании национальной системы перлюстрации в Швеции.

Астрид выполняла секретную работу в отделе перлюстрации писем почтовой службы Стокгольма, то есть до капитуляции Германии в мае 1945 года прочла тысячи писем за рубеж и из-за рубежа и была прекрасно информирована о том, что война делает с людьми.

Через неделю после вступления Астрид в должность, в сентябре 1940 года, в «военном дневнике» появилась запись:
«15-го числа сего месяца начала свою секретную „службу“ — настолько секретную, что даже не решаюсь о ней здесь писать. Прослужила неделю. И теперь мне совершенно ясно, что в Европе сейчас нет ни одной страны, столь далекой от войны, как наша, невзирая на значительный рост цен, карточки и увеличение безработицы. У нас здесь, по мнению иностранцев, более чем прекрасно».

«Моя грязная работа» — так называла Астрид Линдгрен секретную должность, на которую брали только тренированных читателей и в высшей степени благонадежных граждан. Вся эта невидимая армия читателей — безработных выпускников вузов, учителей, делопроизводителей, студентов и служащих нейтральной шведской армии — при вступлении в должность давала подписку, что не раскроет никому информацию о сути их «почтовой» работы. Астрид Линдгрен сдержала обещание — почти. Всего несколько слов просочилось в ее письма семье, но в «военном дневнике» она могла отвести душу, рассказывая о многочисленных невыносимых тайнах. Время от времени ей удавалось снять копию с какого-нибудь особенно интересного письма и вклеить в дневник, а иногда она просто записывала то, что запомнилось, как, например, 27 марта 1941 года:

«Сегодня мне досталось безумно печальное письмо одного еврея, документ эпохи. Он недавно приехал в Швецию и в письме своему собрату в Финляндии рассказывает о депортации евреев из Вены. В день человек по тысяче насильно переправляли в Польшу в чудовищных условиях. По почте тебе приходит своего рода рекомендация, после чего ты должен отправиться в путь с чрезвычайно скромной суммой денег и небольшим багажом. Условия непосредственно перед поездкой, во время поездки и по прибытии в Польшу были такими, что пишущий не пожелал их касаться. Среди несчастных был его собственный брат. Гитлер явно намеревается превратить Польшу в одно большое гетто, где несчастные евреи будут умирать от голода и грязи. Бедные люди! Что же Бог Израилев не вмешается? Как может Гитлер думать, что так позволено обращаться с ближними?»
источник


“Blood is flowing, people are maimed, misery and despair are everywhere. And I don’t care about it. Only my own problems interest me,” wrote the Swedish author in July 1944.

On New Year's Eve in 1945, she writes: "I wish myself a happy new year! Myself and my family! And the entire world, if possible, but that is probably asking too much."

On 7 May 1945, she celebrates: “The war is over! The war is over! The war is over!”, writing of the “wild sense of jubilation” on the streets of Stockholm, where “everyone’s behaving as if they’ve gone crazy”.
“I’ve been drinking sherry with Linnea and Lars and feel a bit light-headed,” she continues. “It’s spring and the sun is shining on this blessed day and the war is over. I wouldn’t want to be German. Just think, the war’s over, Hitler’s dead (there are jubilant shouts and cheers on the radio now; Stockholm has completely taken leave of its senses).”

source; source

Sunday, November 20, 2016

Моби: Люди — сами себе злейшие враги/ American musician Moby - interviews (2011, 2016)

Май 2011 года; отрывки; источник

Ричард Мелвилл Холл (Richard Melville Hall), или Моби, встретил меня в небольшой квартире в Сохо, переоборудованной в звукозаписывающую студию. Ради серии интервью, радиоэфиров и пр., посвященных выходу нового альбома, Destroyed, он на несколько дней прилетел в Нью-Йорк из Лос-Анджелеса.
Ричард-Моби, конечно, постарел, и щетина у него уже седая, но на вид это все тот же субтильный паренек в джинсах и толстовке с капюшоном, который альбомом Play вывел электронную музыку в чарты и мейнстрим, — только пареньку уже под 50.

— В конце 90-х — начале 2000-х я очень любила «Play» и «Remixes & B-sides», и вот всего-то спустя лет десять беру у вас интервью. Есть темы, которые мне давно с вами хотелось обсудить, наконец-то есть возможность это сделать. Вот, например, как вы думаете, недавнее цунами плюс разворачивающийся радиационный катаклизм в Японии — это начало конца света, обещанного в 2012-м?


Моби: Сложный вопрос. Средства массовой информации и сами люди обычно очень возбуждаются на тему больших драматических событий, которые можно эффектно снять, — например, цунами, или 9/11, или землетрясения. Всё потому, что, когда случаются такие происшествия, медиа могут отправить туда своих корреспондентов с камерами и запечатлеть это, а потом показать по телевизору и собрать рейтинг. Но дело в том, что все эти масштабные события обычно не имеют долгосрочных последствий. Серьезные последствия, как правило, вырастают из банальных ежедневных вещей. Возьмем Японию: что касается землетрясений, цунами и радиации — это трагедия, но через какое-то время последствий этого почти не останется. Гораздо более важная вещь в Японии — убыль населения. В странах вроде Японии и России численность населения неуклонно сокращается…

Так что множество важных историй вообще не освещаются прессой, просто потому, что об этом нельзя снять увлекательную картинку. В России, например, сложно снимать людей, которые дают взятки. Так что конец света в 2012 году, если и произойдет, надеюсь, что это будет в хорошем смысле. Не думаю, что это будет огненный апокалипсис в традиционном иудаистском или христианском понимании. Скорее, переход от мира с кучей проблем к более благополучному. На это вся моя надежда.

Что поразительно, люди на протяжении долгого времени жили в мире, где было очень сложно выжить. Пять тысяч лет назад люди жили недолго, еды у них было мало, на них постоянно нападали разные твари. И в общем-то за последние пару сотен лет мы покорили планету. Мы научились производить тонны еды, неизмеримые богатства, придумали, как не мерзнуть зимой, как сделать так, чтобы зубы были чистыми, в общем, во многом сделали мир раем для самих себя. Мы дольше живем, у нас лучше здоровье. Продолжительность жизни растет в большинстве стран. В некоторых странах Африки это не так, но в Китае, Индии (а это как минимум два миллиарда человек) продолжительность жизни увеличивается, а уровень смертности падает. Но по каким-то причинам человеческие существа чувствуют себя очень некомфортно, когда всё хорошо.

Проблемы, с которыми человечество сталкивалось пять-десять тысяч лет назад, не зависели от нас. Погода, бактерии, отсутствие еды, медведи... А теперь мы сами порождаем проблемы. Мы создали терроризм, загрязнения, болезни, насилие... Люди — сами себе злейшие враги. По-моему, основным изменением в 2012 году должно стать то, что мы перестанем создавать себе проблемы.

Очень важна осознанность — способность сесть и взглянуть на себя самого. Чистое объективное и рациональное вúдение себя и мира вокруг. У многих людей это видение замутнено личным опытом, историей, культурой. Так что если и возможен новый старт, то он означает — очиститься от прошлого и сказать себе: пора начать жить честно и смотреть объективно.

Если бы люди могли просто сесть и подумать… Будь на планете единственное правило для всех, оно бы звучало так: никогда не стоит навязывать свою волю и желания кому-то еще. Это самое главное и касается всех. Ты не можешь навязывать свою волю человеку или другому живому существу. Ты не можешь причинять вред другому человеку, не можешь силой навязывать верования, не можешь заставлять другого решать твои проблемы. Надо просто уважать желание каждого поступать по своей воле. Это единственное правило.

— Вы — верующий? И как вы думаете, есть ли на свете люди, которые вас воспринимают духовным наставником?

Моби: Хотел бы я посмотреть на людей, которые меня считают наставником, поговорить с ними. Я — верующий, но верить можно по-разному. Духовные практики, которые интересуют меня, очень утилитарны. Это одна из причин, почему мне нравятся наставления Будды, он говорил: «Не воспринимайте мои слова на веру, пробуйте сами». Основной способ протестировать духовную практику — работает ли это для тебя лично? Не насколько это действенно для твоих родителей, или друзей, или для Бога, или для бесконечности, а то, улучшает ли эта практика твою жизнь. Просыпаешься ли ты более счастливым, засыпаешь ли ты более счастливым.

— Что вы думаете о деятельности Боно? Все так противоречиво — у него вроде бы добрые намерения, но вся эта активность едва ли добавляет ему популярности, скорее, наоборот.

Моби: Боно — хороший человек. Думаю, сердце у него на месте, у него добрые намерения. И странно, что мы живем в обществе, где публичных людей за хорошие поступки критикуют, а плохим радуются. Взять, например, Лиама Галлахера из Oasis. Мне он нравится, мне нравится Oasis, но он никогда не говорил ничего о политике, он только и делает, что напивается. Пьет, употребляет кокаин, записывает пластинки, дает концерты — и публика его обожает! А Боно, который пытается сделать мир лучше, осуждают и критикуют. В таком циничном месте, как Нью-Йорк, например, есть журналисты, которые могут соглашаться с Боно, но все равно осуждают его в своих статьях. Потому что это такая болезнь — спешат обвинить тех, кто высказывает свое мнение о политике или об экологии. Например, Джон Леннон — сейчас все его любят. А в 1970-е его обвиняли в излишней политической активности. Люди считали, что он это делает для того, чтобы его записи лучше продавались. Печально, что мы живем в такое циничное время, когда худшее, что ты можешь сделать для своей карьеры, — это высказаться на тему политики или социальной справедливости. А лучшее, что ты можешь сделать для карьеры, — снять себя занимающимся сексом в гостинице, и выложить это в интернет.

Единственный способ изменить ситуацию… Не знаю, наверное, тому, кто предан своим убеждениям, следует с умом высказывать их миру, но в то же время не слишком переживать по поводу тех, кто тебя ненавидит. Например, меня многие ненавидят. И я могу либо париться на этот счет, либо просто их игнорировать. Суть в том, чтобы просто делать то, что ты делаешь, и жить своей жизнью, не обращая внимания на критику.
Так что мне очень повезло, и я счастлив, что делаю музыку, а люди хотят ее слушать. И, конечно, здорово — получить награду, но я никогда об этом даже не думал.
Я думал, что всю жизнь проведу, преподавая в колледже и создавая музыку, которую никто не будет слушать. Так что меня до сих пор удивляет, что людям нравится мое творчество.
Каждый мой успех я приписываю случаю. Я ничего не планирую.
Когда я рос, записи моих любимых музыкантов не продавались. И я думал, что когда стану музыкантом, то буду делать такую «теневую» музыку, которую никто не станет слушать.
И мне это до сих пор кажется случайностью. Правда.
Я делаю и люблю разную музыку — я играл классику, панк-рок, хип-хоп, электронную. Мне нравится, когда не нужно отдавать предпочтение какому-то одному стилю. Выбирая один стиль, люди застревают в нем навечно. Например, кто-то решает делать джаз-бит и всю жизнь делает одно и то же. Наверно, мне повезло, со мной такого не случилось.
Моя любовь к музыке не ограничивается каким-либо жанром. Мне нравится электронная музыка и акустическая музыка, нравится фолк и техно. У каждого направления — своя эмоция, и как раз это в музыке важно для меня.

— Вот вы сейчас в футболке, кофте с капюшоном, джинсах и кроссовках. А костюмы вообще носите?

Моби: Если мне нужно пойти на какое-то важное, например, благотворительное мероприятие, я надеваю костюм. А вообще ношу то же, что носил, когда мне было шестнадцать. Мне нравится такой подход, как у Эйнштейна, — носить каждый день одно и то же, тогда не надо задумываться по утрам, что надеть.

[...] Одна из моих любимых книг — «Степной волк» Германа Гессе, главный герой которой пытается контролировать каждый аспект своей жизни, а в конце книги он переживает психоделический опыт.
[...] В мире происходит слишком много всего, и мы не можем всё контролировать. Мы делаем, что можем, но не стоит беспокоиться сверх меры. Если бы я пытался контролировать каждый аспект моей жизни, личной и профессиональной, да к тому же восприятие ее другими людьми — я бы сошел с ума. Если кто-то приходит на мой концерт, зная о том, что я политически активен, — хорошо. Если на мой концерт приходит кто-то, кто не имеет об этом понятия, — тоже хорошо. Не мне управлять реакцией людей на мои действия.

Дело в том, что любой из нас — писатель, художник, музыкант или даже родитель, да просто человек — никто из нас не знает толком, чтó делает. Мы просто должны пытаться поступать правильно. И мы совершаем ошибки, но продолжаем путь.

— У вас дети есть?

— Нет. Для начала хорошо бы завести собаку-другую, а уж потом детей. [Он не планирует иметь детей: «Конечно, если моя подруга забеременеет – я с радостью буду помогать и поддерживать. Но не могу сказать, что мне этого очень хочется». - см. более позднее интервью]

[...] Лос-Анджелес самый странный город в мире — это и природа, и город, все сразу. А Нью-Йорк, к сожалению... Я вырос здесь, и я любил Нью-Йорк, но сейчас этот город живет слишком уж по правилам Уолл-стрита. Здесь очень много денег, потребительства, раздражения, злости. Занимаясь творчеством, ты постоянно озабочен оплатой жилья. А в Лос-Анджелесе художник может позволить себе просторный дом или студию и делать свое дело, не волнуясь об аренде. Жизнь в ЛА примерно в два раза дешевле, чем в Нью-Йорке. Поэтому очень много музыкантов, писателей, художников перебираются из Нью-Йорка в Лос-Анджелес, это постоянный поток. К примеру, мои друзья приезжали в ЛА в январе; там тепло и хорошо, и они вдруг осознали, что в Нью-Йорке платят две тысячи долларов за квартиру с одной спальней, а в Лос-Анджелесе за такую же квартиру они платили семьсот долларов. Конечно, ЛА не идеальный город, но жить в Нью-Йорке я больше не хочу. Скажем так, он сильно изменился.

— Вы являетесь членом правления Institute for Music and Neurologic Function (IMNF). Не могли бы вы вкратце рассказать о направлениях в музыкальной терапии?

IMNF организовали доктора Конни Томэйно и Оливер Сакс. Существует традиционная музыкальная терапия. Например, если играть Баха пациенту до, во время и после хирургической операции, он поправляется в два раза быстрее. Многие люди, вынужденные подолгу лежать в больнице, выздоравливают быстрее и чувствуют себя лучше, если им играть определенную музыку или петь. А доктор Томэйно и доктор Сакс открыли, что музыка восстанавливает мозг. Многие люди с серьезными мозговыми травмами, при которых нарушен речевой центр, не могут говорить. Но они по-прежнему могут петь и, соответственно, могут вербализовать свои ощущения в песне! 80-летний пенсионер в инвалидной коляске, который давно не ходит, — если ему сыграть любимую песенку из детства, может вскочить и затанцевать! Это чудо. И такое происходит в процессе музыкальной терапии постоянно, поскольку мозг очень легко адаптируется и способен сам восстанавливать разорванные связи между его частями. Таким образом, к людям может вернуться способность говорить.
Представьте, что у вас есть стереосистема с колонками, а провода между ними порваны. И мозг выстраивает эти связи заново. Или скорее — поскольку мозг так сложно и потрясающе устроен, он не использует поврежденные «провода», но восстанавливает связь в обход их, т.е. создает новые связи между клетками.

До недавнего времени — еще лет двадцать назад — большинство неврологов считали, что человек рождается с фиксированным количеством мозговых клеток, которые умирают на протяжении всей жизни. Затем открыли нейрогенез — способность клетки восстанавливаться, это продолжается все время, но зависит от образа жизни. Если ты счастлив, тебе нравится твоя работа, если ты занимаешься спортом и хорошо питаешься, то велика вероятность того, что количество твоих мозговых клеток продолжает расти. Социализация, семья, духовность, счастье — все это способствует росту мозговых клеток. А если ты подавлен, куришь, пьешь, ешь всякую дрянь, то твой мозг, увы, будет усыхать и умирать.

* * *
Moby & The Void Pacific Choir - Are You Lost In The World Like Me (2016)



* * *
Моби: «Очнитесь, мир разваливается на куски»
Октябрь 2016; источник

Ричард Мелвилл Холл (Richard Melville Hall), или Моби, более всего известный как автор успешной пластинки «Play», выпускает новый альбом «These Systems Are Failing», на котором музыкант, писатель, веган и защитник животных обращается к социально озабоченному постпанку, вскрывает мировые язвы и ставит ребром проблему «так жить нельзя».



— Ваш новый клип «These Systems Are Failing» очень понравился российским масс-медиа — о нем рассказали даже некоторые телекомпании. Потому что в нем есть сцена с дерущимися депутатами украинской Рады. Она идет в соседстве со строчкой «Мы вам не верим», что позволило некоторым масс-медиа сделать вывод, что вы настроены против нынешнего украинского правительства.

— Ух ты. Ну... это не так (смеется). Идея была в том, чтобы показать, что многие страны мира сейчас трясет: прежние схемы отказываются работать, системы рушатся. Этот клип не направлен против какой-то одной страны или ее правительства.

— То есть весь мир сейчас не в порядке? Вообще ни одной благополучной страны не осталось?

— Ну, может быть, Дания и Новая Зеландия еще делают вид, что у них все о'кей. Но остальные уже даже не пытаются. Этос [ethos; характер, преобладающая черта, дух – Е.К.] всего альбома These Systems Are Failing в том, что если люди вдумчиво посмотрят на системы, которые они создали, чтобы кормить, образовывать и развлекать себя, — они поймут, насколько эти системы нежизнеспособны. Я не хотел ткнуть пальцем в конкретную страну. Я хотел сказать: очнитесь, мир разваливается на куски.

— С идеологией нового альбома мы разобрались. Давайте поговорим о музыке. Многие сравнивают эту пластинку с вашим альбомом «Animal Rights», на котором вы играли рассерженный рок и который стал коммерческой неудачей. Как вы считаете, их правильно сравнивать?

— Некоторое сходство, безусловно, присутствует — на обеих пластинках много быстрых песен с громкими гитарами. Но «Animal Rights» — это трудный и очень злой панк-рок, а «These Systems Are Failing» — это моя версия энергичного постпанка. Почему я решил записать такой альбом? Потому что я музыкант, который живет во время, когда люди не покупают альбомы. Я получил огромное удовольствие, записав новую пластинку и ничуть не переживая о ее коммерческом потенциале. Гастроли я все равно ненавижу.

Пока я планирую [после выхода альбома] всего один концерт в Лос-Анджелесе. Благотворительный — деньги от продажи билетов поступят в местный фонд защиты животных. Гастроли — это нормально, но, когда я остаюсь дома, я пишу музыку и книги, занимаюсь туризмом, встречаюсь с друзьями. Не хочу быть еще одним возрастным музыкантом, который вынужден ездить в тур каждые два года и исполнять одни и те же песни.

— На обложке нового альбома написано «Моби и The Void Pacific Choir». Что это за группа? Кто еще принимает участие в этом проекте?

— Сейчас мне кажется, что запись альбома должна приносить удовольствие. Быть интересной, необычной и творчески мотивирующей. Поэтому я выдумал несуществующую группу The Void Pacific Choir. Ее название взято из книг британского писателя Д.Г. Лоуренса. Он где-то писал о Калифорнии как о месте, где люди вглядываются в бездну Тихого океана. Знаете, многие религии и философы обращались к понятию бездны, но на протяжении всей своей истории человечество боялось бездны. А мне очень нравится мысль, что бездна может быть тихой и даже безопасной.

— Так вот почему в видеоманифесте, выпущенном по поводу «These Systems Are Failing», вы плаваете в бассейне. Это образ безопасной бездны. А мне это напомнило обложку альбома Nirvana «Nevermind».

— Ага, а я типа как ребенок (смеется). Знаете, откуда взялся бассейн? Он у меня во дворе дома, а мне очень нравятся съемки под водой. Когда что-то снимаешь под водой, то у тебя на картинке выходит мгновенный сюрреализм. Я подумал, что если снять, как зачитывают манифест, под водой — получится круто, странно и забавно.

Our best choices are killing us.
All brokenness comes from separation.
We’re destroying the world, and we’re still miserable.
Fat, sick, stupid and anxious are no ways to live.
These systems are failing.
Let them fail.
Change or die.

— Все же к какому решению проблем, обозначенных на «These Systems Are Failing», вы призываете? Взять пример с вас и зажить скромной жизнью в Калифорнии, отказавшись от излишеств, и тогда ситуация исправится?

— Я хочу сказать, что каждый из нас, миллиардер или работник «Макдоналдса», холостяк или отец семейства, каждый день принимает решения, от которых зависит судьба всего мира. Почему бы этим решениям не быть здоровее и полезнее для общего блага? Это же очень логично. Думаю, что наши потомки (если они, конечно, будут) оглянутся на нашу историю и изумятся: почему наши предки выбирали именно то, что их убивало? Почему мы выбираем нефть? Почему выбираем сигареты? Почему мы выбираем загрязнение окружающей среды? Любой природный организм стремится к тому, чтобы быть здоровее. Почему же все вместе мы выбираем путь к самоуничтожению? Я просто не могу этого понять.

— В вашей карьере случались резкие повороты. Возможна ли такая ситуация, что следующим альбомом вы запишете второй «Play», полный красивых и спокойных мелодий?

— Возможна. Но я бы хотел, чтобы этот альбом возник естественным образом. Потому что мне захотелось спокойных мелодий, а не потому что они хорошо продаются. Слово «карьера» применительно к моей музыкальной биографии меня вообще не устраивает. Множесто музыкантов, актеров и политиков пытаются «делать карьеру», но, по мне, их деятельность выглядит неприятным компромиссом. Я записываю альбомы, поскольку я музыкант и люблю музыку, а не свою карьеру.

— Недавно вы выпустили автобиографию «Porcelain», и она многим понравилась.

— Мне тоже (смеется). С одной стороны, мемуары — это форма самостоятельной психотерапии. Пишешь о себе, вспоминаешь события из своей жизни — и разбираешься в вещах, в которых иначе не разобрался бы. А еще мне очень нравится общаться с людьми, причем максимально открыто и честно. Я думаю, что в мире не хватает честности — особенно со стороны публичных фигур. Человечеству больше пользы от честности, чем от обмана. В своей книге я попытался развлечь читателя, оставаясь предельно честным. Я считаю, лучше быть честным и потерпеть неудачу, чем обмануть и преуспеть.

— Вторую книгу мемуаров уже начали писать?

— Да, начал. Я предполагал, что она будет посвящена периоду с 1999-го по 2009-й. Но у меня возникла проблема: уж слишком получается ходульный сюжет, о том, как боровшийся за выживание музыкант вдруг приходит к коммерческому успеху — на него сваливаются деньги и слава. Он начинает употреблять наркотики, много пьет, потом страдает от приступов паники и в итоге завязывает. Беда в том, что такие истории нам уже рассказали ребята из Guns N' Roses и Робби Уильямс.

— Вы ее не собираетесь заканчивать?

— Сейчас я пытаюсь понять, как рассказать эту историю интересно и необычно. А кроме того, в описываемый период моей жизни со мной произошло много неприятных и мрачных историй, в которые вовлечены другие люди. Я не боюсь показаться в неприглядном свете — я за полную честность, мне все равно. Но я не хотел бы причинить неудобство или боль другим. Поэтому сейчас я параллельно начал другую часть книги — от рождения до 20 лет. Я вырос в необычной среде, в неблагополучном районе [в Гарлеме, Нью-Йорк Сити], мне есть, что рассказать.
См. также:
Моби в моих переводах;
Моби о защите животных и вегетарианстве

Tuesday, November 01, 2016

депрессия как осколок зеркала в глазу Кая/ struggling with depression

Татьяна Никонова о депрессии, отрывки:

Проблемы начинаются, когда депрессия длится долго и начинает мешать жизни, то есть у человека, вплоть до полной утраты, снижается способность любить, играть и работать. Потеря интереса к уходу за собой разрушает здоровье, отношения с близкими разваливаются, а отсутствие любопытства и способности испытывать удовольствие делает жизнь невыносимой. Если человеку в депрессии очень грустно и нет сил двигаться, это еще хороший день. Плохой (и обычный) — когда вдобавок ощущаешь боль при любом столкновении с действительностью (включая необходимость выйти на улицу), и ненависть к себе как к источнику боли.

(Кадр из мини-сериала «Оливия Киттеридж»)
У меня за последние десять лет диагностировали два случая депрессии (их называют эпизодами). В первый раз к психиатру я попала случайно по совершенно другому вопросу, он разглядел мое состояние и уговорил начать принимать лекарства. Через девять месяцев лечения я почувствовала себя новым человеком. Хорошо помню, как вышла однажды на улицу, ощутила, как ветер прошелся по щеке, и осознала, что почти ничего не чувствовала уже не один год, оно будто проходило мимо сознания. Зато все это время почти физически ощущались мысли о том, что все плохо, я ни на что не гожусь, а моя работа ничего не стоит. Пройти лишние пару остановок было проблемой, я чувствовала физическую боль при необходимости двигаться, очень много ела, чтобы почувствовать хоть какое-то удовольствие, разлюбила танцевать и избегала встреч с незнакомыми людьми.

К тому моменту я уже запустила пару громких интернет-проектов, вышла замуж за отличного человека, и вокруг было множество людей, рассказывавших, как я их вдохновляю. Но это не имело никакого значения при внутренней уверенности, что дело обстоит совершенно иначе. Депрессия — расстройство психики, убивающее способность здраво оценивать действительность. Больше всего она похожа на осколок зеркала в глазу Кая — на человека с депрессией не действуют рациональные доводы и объяснения, насколько он неправ, биохимическая ловушка в мозгу заставляет все видеть только в одном свете, и постепенно становится только хуже.

Ситуация усугубляется тем, что Россия — страна, в которой считается нормальным быть настроенным негативно. Здесь хороший тон — кидаться и обвинениями, и самообвинениями, поэтому начало заболевания очень легко пропустить. Ругаешь дороги, ДЭЗ и правительство, вслух издеваешься над собственными умениями делать хоть что-нибудь, просыпаешься разбитой и не в состоянии встать с постели, чтобы пойти на работу, час сидишь в прихожей в пальто и не можешь выйти на улицу. Думаешь, что просто устала, надо больше отдыхать, перестать лениться, становиться человеком, снова стыдишь себя, потому что все валится из рук, и это замкнутый круг, в котором трудно заметить, что за тебя говорит нарушение нормальных психических процессов и надо бы к врачу.

К врачу при этом попасть сложно, поскольку сначала пытаешься «попить витаминок» (бесполезно), «заняться спортом» (когда не хватает воли дойти до туалета), да и доктора еще пойди найди: для этого сначала надо осознать проблему, а осколок в глазу уверенно сообщает, что проблема в твоей личности, а не в состоянии твоего здоровья.

Кроме того, психиатрия у нас чудовищно стигматизирована и ассоциируется с насильственными действиями врачей, утратой контроля над собственной жизнью и разными неприятными последствиями в социальной и профессиональной сфере. В действительности "счастливые" обладатели большого депрессивного расстройства никому в этом смысле не интересны: не буйные, не обманщики, машину водить можем даже на лекарствах, а о попытках суицида на работу давно не сообщают, потому что лучше от этого не станет никому. Тем не менее стигма остается, поиски доктора через знакомых высмеиваются или сопровождаются запугиваниями. В результате приятели, полагающие, что "надо развеяться и все пройдет, а по мозгоправам бегать стыдно", портят жизнь больше самого неопытного психиатра.

Депрессия распространена больше, чем кажется. Женщины заболевают в два раза чаще мужчин, хотя некоторые эксперты склоняются к теории, что на самом деле и женщины, и мужчины болеют примерно одинаково, но предписываемые социальные роли заставляют мужчин реже обращаться за помощью, и их депрессия выливается в агрессивное поведение и злоупотребление алкоголем и наркотиками. Перенесенное в детстве жестокое обращение в три раза повышает риск развития депрессии в будущем, это связано с изменениями в мозге и его реакции на стресс. От депрессии каждый год страдает примерно каждый двадцатый человек на планете, она встречается даже у маленьких детей, в ближайшей перспективе клиническая депрессия может стать ведущей причиной потери трудоспособности в мире.

Обращаться к врачу стоит, если подавленное настроение, изменения сна и аппетита, равнодушие и дефицит воли длятся больше двух недель. В сети есть бесплатные опросники (шкала Бека; Beck Depression Inventory; предложена А.Т. Беком в 1961 году), которые диагностическим инструментом в таком виде не являются, но помогают сориентироваться в происходящем.

Для точного диагноза требуется личная встреча с врачом, потому что симптомы депрессии встречаются при самых разных заболеваниях, и лечиться тогда надо вовсе не у психиатра. Например, при патологиях щитовидной железы, при приеме некоторых лекарств или даже как результат воспалительных процессов. Последние исследования показывают, что употребление гормональных противозачаточных средств почти на четверть повышает риск развития депрессии. Я знакома минимум с двумя женщинами, которым отмена гормональных контрацептивов помогла избавиться от ее симптомов. Если же обнаруживается, что это то самое депрессивное расстройство, психиатр назначает антидепрессанты и меняет конкретные препараты и их дозировки, пока не начнется улучшение. Контрольные визиты — примерно раз в месяц.
Но и тут вмешиваются российские реалии.

Во-первых, антидепрессанты в народе считаются чем-то вроде веселящих наркотиков, другой вариант — «превращают в овощ», хотя всё, что лекарства делают, — это восстанавливают баланс и действие нейромедиаторов в мозгу для его нормального функционирования. "Цветные картинки" они не показывают и не вызывают никакого привыкания. На таблетках лучше, чем до них, после выздоровления и без лекарств лучше, чем на таблетках. Кроме того, прием лекарств помогает принять тот факт, что ты болеешь и все это не блажь или хандра. А это уже поддерживает во время лечения.

Во-вторых, многочисленные побочные эффекты (от тревожности и сыпи до анорексии и падения либидо) пациенты нередко считают показателем неэффективности лекарства. К сожалению, прием огромного количества медпрепаратов сопровождается на редкость неприятными ощущениями. Меня, например, после начала приема заново назначенного антидепрессанта тошнит, голова кружится, трясутся руки, но через пару недель все проходит. Аналогичная реакция при похмелье никого не удивляет, зато антидепрессанты в период привыкания сразу клеймят абсолютным злом.

В-третьих, опасность депрессии недооценивается еще из-за недостатка информации о том, насколько она повышает риски развития других заболеваний. Например, при депрессии растет уровень кортизола в крови, что меняет резистентность к инсулину, и диабет второго типа у женщин возникает чаще. Впрочем, сама сниженная способность заботиться о себе способствует ухудшению здоровья: гиподинамия, неправильное питание, невозможность реально оценивать собственное состояние разрушают жизнь. Но в России всё перечисленное считается нормальным образом жизни обитателя большого города, а не поводом бить тревогу.

В-четвертых, про антидепрессанты часто говорят, что их назначают кому попало, хотя в нашей стране скорее ощущается острый дефицит назначений: есть мнение, что в России в разное время в депрессии пребывает каждый четвертый. Да, фарминдустрия была бы счастлива загрузить таблетками каждого жителя планеты, но на деле множество людей не получают информацию о своей болезни, не могут ее распознать, не получают никакой поддержки со стороны близких, остаются без какой-либо медицинской помощи.

В-пятых, в то же время у нас принято назначать себе препараты самостоятельно, самостоятельно с них слезать без согласования с врачом и предпочитать разного качества дженерики оригинальным препаратам — не в последнюю очередь, конечно, из-за цены. Целые интернет-форумы посвящены обсуждению симптомов, побочных эффектов и сочетаний препаратов без участия медработников. Нередко после бесконтрольного приема становится только хуже, и сразу вывод: таблетки не помогли, хотя речь идет исключительно о срыве плана лечения, назначаемого на срок не меньше шести месяцев, а эффект лекарств накопительный.
Терпеть и ждать, пока подействует, не слишком приятно; но и способы лечения очень ограничены.
(Кадр из мини-сериала «Оливия Киттеридж»)

Лечение может и затянуться, всё индивидуально.
Мой второй эпизод депрессии лечился четыре года. В течение обоих эпизодов на мне перепробовали полдесятка препаратов в разных сочетаниях и дозировках, а в результате помог самый скучный и старый из них, на который никто особо не рассчитывал. За эти четыре года мое состояние медленно ухудшалось. В какой-то момент я проводила в постели по 20 часов в день, ровным счетом ничего не делая, кроме выяснения с собой, почему я такое ничтожество, и довольно серьезно и методично обдумывала планы самоубийства, потому что единственное, чего хотелось, — закончить невыносимое существование.

Тогда же я бросила читать книги и смотреть сериалы, время проводила, глядя в потолок и пытаясь найти хоть что-то, что удерживало бы меня в жизни. Опыт депрессии у меня уже был, я точно знала, что дело не во мне, а в болезни. Но расстройство психики так и работает: контроль эмоционального состояния становится невозможным. В некотором смысле негативные эмоции даже приятны, потому что это хоть какие-нибудь эмоции вместо ежедневной апатии, прибивающей к земле как бетонная плита. Но чем больше ищешь раздражения и агрессии, особенно к себе, тем впоследствии делается хуже.

В лечении депрессии эффективна и психотерапия. Вообще лучший вариант — когда доступны и терапия, и антидепрессанты под контролем врача. Правда, это не всем по карману, особенно если депрессия не дает работать, а найти хорошего терапевта даже в большом городе — целый квест. Я сменила трех, каждый был по-своему хорош, но всерьез именно с депрессией не помогал. Наиболее подходящей в таких случаях считается когнитивно-бихевиоральная терапия, в ходе которой вырабатываются навыки, позволяющие функционировать, не поддаваться апатии и негативным мыслям, вовремя определять у себя рецидивы заболевания. Может помочь телесно-ориентированная терапия, не рекомендуют психоанализ.
При отсутствии доступа к психотерапии помогают письменные практики — конечно, со всеми сопутствующими осторожностями.

Любые используемые техники стоит обсудить с психиатром, который оценит готовность и может даже попросить отложить психотерапию на месяц-другой, пока не стабилизируется состояние с помощью лекарств. Путь к выздоровлению предстоит долгий. Но прежде всего обращайте внимание на свое состояние: если вам в процессе терапии становится хуже, а не лучше, значит, данный способ или специалист вам не подходит.

Самое пугающее в осознании депрессии — понимание, что окончательное исцеление не всегда возможно. Разные исследования показывают от 39 до 80% добившихся устойчивой ремиссии. После второго эпизода понимаешь, что в твоем случае депрессия — это хроническое заболевание, способное проявиться в любой момент, ее всегда следует иметь в виду и подготовить запасной план жизни на случай возвращения болезни. Всегда придется заниматься профилактикой, регулярно проверять свое состояние по шкале Бека, откладывать деньги на очередной период, когда не сможешь работать, и — главное — никогда не знать, накроет тебя еще раз или нет. Депрессии ведь бывают самыми разными: их провоцируют внешние события или внутренние, а то и просто "гайки подраскрутились", и ничего с этим не поделаешь.

Несколько лет назад я сделала генетический анализ в 23andme.com, а затем прогнала расшифровку генома через сервис Promethease.com — он выдает пачку интерпретаций согласно уже имеющимся исследованиям. Если верить полученному, у меня генетически обусловленный низкий уровень дофамина (отвечает за удовольствие), пониженная обработка серотонина (отвечает за хорошее настроение), низкая стрессоустойчивость и букет генов, связанных с развитием депрессии.
Дополнительно я дала согласие на обработку своих данных для исследований и заполнила кучу опросов, в том числе и о психическом здоровье.
Исследователи 23andme.com обработали данные проводимых опросов и выделили целых 15 участков в геноме, ответственных за развитие депрессии у европейцев.
Надеюсь, когда-нибудь мы сможем не только лечить депрессию, но и предупреждать её, потому что выброшенные из жизни годы тихого заболевания, которое нельзя определить, просто сдав кровь на анализ, отравляют всё вокруг. Но сейчас достаточно помнить: это болезнь, а не распущенность, и она лечится.

Wednesday, September 28, 2016

Юрий Павлович Казаков. Жизнь специально я не изучаю /Yuri Pavlovich Kazakov (1927–1982), writer

Открыла для себя рассказы Ю. Казакова. Не все равноценные, но есть совершенно потрясающие. Несравненные описания и находки – дивный кинестетик; запахи, вкус, прикосновение... Общее впечатление, после выписок из прочитанного – «высокая тоска, необъяснимая словами».
Собрала биографические материалы о писателе.

Автобиография

Родился я в Москве [8 августа] в 1927 году в семье рабочего.

Отец и мать мои — бывшие крестьяне, выходцы из Смоленской губернии. В роду нашем, насколько мне известно, не было ни одного образованного человека, хотя талантливы были многие. Таким образом, я — первый человек в нашей родне, занимающийся литературным трудом.

Писателем я стал поздно. Перед тем как начать писать, я долго увлекался музыкой.
В 1942 году в школе, в одном со мной классе, учился музыкант. Одновременно он посещал и музыкальную школу, где занимался в классе виолончели. Его одержимость музыкой в значительной мере повлияла и на меня, а мои природные музыкальные данные [абсолютный слух] позволили и мне в скором времени стать молодым музыкантом.
[В 1946 году поступил в музыкальное училище им. Гнесиных, которое окончил в 1951].


Сначала я стал играть на виолончели, но так как заниматься музыкой я начал довольно поздно (с 15 лет) и пальцы мои были уже не столь гибки, то я скоро понял, что виртуозом-виолончелистом мне не стать, и перешел тогда на контрабас, потому что контрабас вообще менее «технический» инструмент, и тут я мог рассчитывать на успех.

Я не помню сейчас, почему меня в одно прекрасное время потянуло вдруг к литературе. В свое время я окончил музыкальное училище в Москве, года три играл в симфонических и джазовых оркестрах, но уже где-то между 1953 и 1954 годами стал все чаще подумывать о себе как о будущем писателе. Скорее всего это случилось потому, что я, как, наверное, и каждый молодой человек, мечтал тогда о славе, об известности и т. п., а моя служба в оркестрах, конечно, никакой особенной славы мне не обещала. И вот я, помню, стал тяготиться своей безвестностью и стал попеременно мечтать о двух новых профессиях — о профессии дирижера симфонического оркестра и о профессии писателя или, на худой конец, журналиста. Я страстно хотел увидеть свою фамилию напечатанной в афише, в газете или в журнале.

[«Когда я занимался музыкой, — признавался Казаков впоследствии, — то главным считал не культуру музыканта, а технику, то есть чем лучше ты играешь, тем больше тебе цена. А чтобы играть хорошо, надо шесть — восемь часов заниматься. Потому-то многие прекрасные музыканты инфантильны, чтобы не сказать больше... Словом, мое занятие музыкой сыграло и такую роль: в Литературный институт я поступил, литературу художественную зная на совершенно обывательском уровне...»]

Тяга к писательству все-таки пересилила, я стал более внимательно читать очерки и рассказы, стараясь понять, как они сделаны. А через некоторое время стал и сам писать что-то. Не помню теперь уже, как я тогда писал, потому что не хранил своих рукописей. Но уверен, конечно, что писал я тогда и по отсутствию опыта и вкуса, и по недостаточной литературной образованности — плохо. Все-таки, видимо, было нечто в моих тогдашних писаниях симпатично, потому что отношение ко мне с самого начала в редакциях было хорошее, и в 1953 году я уже успел напечатать несколько небольших очерков в газете «Советский спорт» и в том же году был принят в Литературный институт...
15 декабря 1965

*
Господин редактор,
благодарю Вас за намерение включить мою автобиографию в издание «Современные авторы». На анкету я не буду отвечать, потому что не понимаю английского и, кроме того, сведения о себе, которые я Вам сообщу, наверное, также будут и ответом на вопросы анкеты.
Я намерен говорить только о своей литературной деятельности, т. к. это и есть, в сущности, моя жизнь за последние десять лет.

В 1953 году я выкурил полпачки папирос на лестнице Литературного института, прежде чем осмелился зайти в учебную часть. Я тогда держал конкурс на поступление в институт. Конкурс был очень большой, примерно сто человек на одно место. Естественно, что я страшно волновался. Мимо меня все ходили вверх и вниз, и когда спускались, то редкие спускались счастливыми. Наконец и я взошел наверх, и мне сказали, что я принят. Так я стал студентом Литературного института. Тогда я написал два или три рассказа. Наверное, это Вам покажется странным, но первые рассказы, которые я написал, были рассказами об американской жизни. И вот с ними-то я и поступил в Литинститут. Тогда же мой руководитель, прочитав эти мои рассказы, навсегда отбил у меня охоту писать о том, чего я не знаю.

Родители мои, простые рабочие люди, хотели, чтобы я стал инженером или врачом, но я стал сначала музыкантом, потом писателем. И отец и мать до сих пор не особенно верят, что я настоящий писатель. Потому что для них писатель — это что-то вроде Толстого или Шолохова.
И вот тогда, на первом курсе института, а мне было тогда уже двадцать пять лет, тогда как моими товарищами стали люди гораздо моложе меня, но уже настоящие поэты и прозаики, т. е. уже печатающиеся, уже писатели, как я думал, — тогда-то я испугался. Я понял, что я ничего не знаю, я не знаю, как писать и что писать. И я еще не знаю, смогу ли я вообще когда-нибудь напечататься. И тогда я хотел даже уходить из института. Потом очень скоро моя робость прошла, мало того — она перешла как бы в свою противоположность. Я стал думать, что я непременно стану выдающимся писателем. Сначала для меня нужно было выяснить, кто вообще писал лучше всех. Года два я только и делал, что читал. Читал по программе и без программы. И после долгих чтений и размышлений я пришел к выводу, что лучше всех писали наши русские писатели. И я решил писать так же, как они. Ни у кого в особенности я не учился, я просто уловил нечто общее, присущее всем нашим лучшим писателям, и стал работать.

Писал я мало. Вообще наши русские писатели мало писали и пишут. Сведения, например, о том, что Уильям Сароян написал за 10 лет 1500 рассказов, десятки повестей и романов — кажутся нам невероятными. Я не помню, сколько именно написал я до сегодняшнего дня, но, кажется, что-то около сорока рассказов.
Очень скоро (после первых четырех-пяти рассказов) я стал ходить уже в гениях. Мне прочили славное будущее. Многие и тогда еще называли меня лучшим рассказчиком современности. Нужно сделать скидку и на тогдашнюю нашу молодость и на студенческую среду вообще. Студенты всегда любят преувеличивать, как в своих симпатиях, так и в антипатиях. К счастью, все эти громкие слова не повредили мне, т. е. не заставили меня относиться к делу небрежно.

Все годы я много ездил. Вообще мне кажется, что я хорошо жил, что так и надо жить писателю. Тогда я почти не пил (теперь я выпиваю, но хочу бросить, это мешает, когда много пьешь, и вообще писателю нужно быть здоровым), так вот, я не пил, занимался альпинизмом, охотился, ловил рыбу, много ходил пешком, ночевал где придется, все время смотрел, слушал и запоминал. Многие критики потом упрекали меня за то, что я якобы выискивал осколки прошлого. Они были неправы, потому что не видели того, что видел я...
23 февраля 1964

*
Ответы на анкету журнала «Вопросы литературы» (1962, № 9):

Я склонен отдавать предпочтение биографии внутренней. Для писателя она особенно важна. Человек с богатой внутренней биографией может возвыситься до выражения эпохи в своем творчестве, прожив в то же время жизнь, бедную внешними событиями. Таков был, например, А. Блок.

Печататься начал я в 1952 году.

Жизнь специально я не изучаю и материалов не собираю, кроме тех случаев, когда едешь по заданию редакции. Я вообще не понимаю этого термина — «изучение жизни». Жизнь можно осмысливать, о ней можно размышлять, но «изучать» ее незачем — нужно просто жить.

Я много езжу, и после каждой поездки выходит у меня рассказ, а то и два, — иногда много времени спустя после поездки.
Но это выходит как-то само собой.
К. Паустовский [на фото вверху он с Ю. Казаковым] написал мне года четыре назад совершенно ошеломляющее письмо. Кроме того, много хорошего говорили и писали мне и В. Панова, и Е. Дорош, и В. Шкловский, и И. Эренбург, и М. Светлов... Я уж не говорю о том, сколько доброго сделал мне покойный Н. И. Замошкин, в семинаре которого я был пять лет. И я эти добрые слова хорошо помню и радуюсь, что в свое время были у меня такие талантливые наставники. Спасибо им!

источник: Две ночи [Проза. Заметки. Наброски]

*
Найти надежное место в Москве молодому музыканту тогда было нелегко, а Казакову, учитывая некоторые семейные обстоятельства, в особенности. [В док. фильме вдова писателя, Т. М. Судник, упоминает арест его отца].
В 1933 году его отец был арестован за недоносительство. На протяжении 20 лет Юрий Павлович не виделся с ним годами, либо встречи происходили один или несколько раз в год.
- источник

Из дневника:
29. VII. 51 г. Очень плохо складывается жизнь. Отца вижу раза два-три в год. Мама тоже часто и надолго уезжает к нему.


В 1959 году Казаков писал В. Ф. Пановой:
«Я в Москве был всю войну и уверен, что война в огромном городе имеет особенный привкус, особенную страшность, потому что, когда миллионы людей катастрофически падают из нормальной жизни в ненормальную, это что-то более гнетущее, чем взрывы бомб и снарядов в поле, в лесу, по деревням, словом — война пространственная. Да, когда большой город погружается во тьму, а дети в муках сравниваются со взрослыми, это потрясает».

В конце 1960-х Юрий Павлович поселился в Абрамцеве. Сбылась его давняя мечта иметь свой собственный дом. О себе он, шутя, говорил: «Юрий Казаков — писатель земли русской, житель абрамцевский».

В последние годы писатель жил в Абрамцеве круглый год. Он любил Хотьково, был знаком со многими его жителями, часто посещал музей-заповедник Абрамцево.
История создания рассказов «Свечечка» (1973) и «Во сне ты горько плакал» (1977) непосредственно связана с Абрацевом.


Казаков потратил несколько лет на «сочинение по подстрочнику» историко-революционной трилогии Абиджамила Нурпеисова. То-то было радости прогрессивным (именно прогрессивным!) критикам, специализирующимся на «дружбе народов - дружбе литератур».
В 1974 году Нурпеисов получил Государственную премию СССР.
А Казаков — много денег. Трилогия называется «Кровь и пот». (из статьи)

При жизни Казакова было издано около 10 сборников его рассказов: «По дороге» (1961), «Голубое и зеленое» (1963), «Двое в декабре» (1966), «Осень в дубовых лесах» (1969) и др. Казаков писал очерки и эссе, в том числе о русских прозаиках – Лермонтове, Аксакове, поморском сказочнике Писахове, К. Паустовском и др. В переводе на русский язык, выполненном Казаковым по подстрочнику, был издан роман казахского писателя А. Нурпеисова. В последние годы жизни Казаков писал мало, большинство его замыслов осталось в набросках. Некоторые из них после смерти писателя были изданы в книге «Две ночи» (1986).

*
Юрий Нагибин, из дневников:
От автора дневников
Ничего нет и о трагическом вечере памяти Андрея Платонова, окончившемся тем, что по рукам пошел лист с требованием освободить узников совести. Впрочем, кончилось не этим, а исключением Юрия Карякина, делавшего доклад о Платонове, из партии, изгнанием отовсюду скульптора-писателя, друга Андрея Платоновича, Сучкова, строгим партийным выговором Борису Ямпольскому за текст его выступления и Межирову за то, что он этот текст прочел со сцены, — автор лежал на больничной койке, — а также внесением в черный список Ю. Казакова, выступавшего, и Ю. Нагибина, председательствовавшего на вечере. Мы с Юрой были неуязвимы по партийной линии, ибо не состояли «в рядах».
Юрий Нагибин, 2 июня 1994 года

[...] начинает натаптываться, покамест едва-едва, тропочка настоящей литературы. «Пастух и пастушка» Астафьева, «Доказательства» Тублина, рассказы Г. Семенова, «Северный дневник» Ю. Казакова, интересный парень появился на Байкале — В. Распутин...
1973

[...] ...я, правда, ужасно ослабел — и физически, и духом. Самоуверенность покинула меня окончательно. Последнее связано с тем, что я ничего не пишу. А вообще, оказывается, можно так жить: не прикасаясь к бумаге, не отвечая ни за что, не возлагая на себя никаких обязательств, никуда не торопясь, ни о чем не заботясь. [...] Может, и Юра Казаков вовсе не трагическая, а уютная обывательская фигура? На винцо всегда есть — остальное трын-трава. Ко всему, их не забывают, подкармливают, переиздают, упоминают нежно, даже восторженно (из благодарности за молчание), к ним относятся куда ласковее, нежели ко мне. Они не конкуренты. Добровольно навесили замок на свой роток.
15 февраля 1982 г.

[...] Сегодня мне сказали, что в каком-то захолустном военном (?) госпитале, в полной заброшенности, умер Юра Казаков. Он давно болел, лежал в больнице, откуда был выписан досрочно «за нарушение лечебного режима», так это называется. Вернулся он на больничную койку, чтобы умереть.

Вот и кончилось то, что начиналось рассказом «Некрасивая», который он прислал мне почтой. Я прочел, обалдел и дал ему срочную телеграмму с предложением встречи. В тот же вечер он появился в моей крохотной квартире на улице Фурманова, в доме, где некогда жила чуть не вся советская литература. Сейчас этот дом (исторический в своем роде) снесен, а на месте его пустота. Помню, он никак не мог успокоиться, что в нашем подъезде жил недолгое время Осип Мандельштам, а в соседнем — жил и умер Михаил Булгаков.

С напечатанием «Некрасивой» ничего не вышло (рассказ появился, когда Юра уже стал известным писателем), а с другими рассказами Казакова мне повезло больше. Я был не только разносчиком его рассказов, но и первым «внутренним» рецензентом в «Советском писателе», и первым «наружным» (раз есть внутренний, должен быть и наружный) рецензентом на страницах «Дружбы народов». И не только первым, но и на долгое время единственным, кто его книгу похвалил. Критика с присущей ей «проницательностью» встретила Ю. Казакова в штыки.

Мы подружились, вместе ездили на охоту, где Юра всегда занимал лучшие места. Он даже пустил про меня шутку, что я люблю сидеть спиной к току. Впрочем, так однажды и было. В Оршанских Мхах разгильдяй егерь оборудовал только один шалаш. «С-старичок, — мило заикаясь, сказал Юра. — Ты ведь не охотился на тетеревов, а я мастак. Дай-кась, я сяду поудобней». Через день на утиной охоте нам опять пришлось довольствоваться одним скраднем. Юра сказал: «С-старичок, ты утей наколошматил будь здоров. А я — впервые. Дай-кась мне шанс», — и сел «поудобнее», так что я опять оказался спиной к охоте.

Литературная судьба Юры, несмотря на критические разносы, а может, благодаря им, сложилась счастливо: его сразу признали читатели — и у нас, и за рубежом. В ту пору критическая брань гарантировала признание. Мой друг не ведал периода ученичества, созревания, он пришел в литературу сложившимся писателем, с прекрасным языком, отточенным стилем и внятным привкусом Бунина. Влияние Бунина он изжил в своем блистательном «Северном дневнике» и поздних рассказах.

Он никогда не приспосабливался к «требованиям», моде, господствующим вкусам и даже не знал, что это такое. Правда, одно время вдруг принялся сочинять для «Мурзилки» правоверные детские рассказики, но чаще всего делал это так наивно неумело, что в редакции радостно смеялись, и он — следом за другими.

Слово было дано ему от Бога. И я не встречал в литературе более чистого человека. Как и Андрей Платонов, он знал лишь творчество, но понятия не имел, что такое «литературная жизнь».

[Из письма Казакова В. Конецкиму от 10 марта 1963 года:
«Мы с тобой единственные, которые о чём-то думают и что-то вообще говорят о жизни и литературе. Это я недавно подумал. Как-то я припомнил все мои разговоры за пять лет, что я околачиваюсь с друзьями-писателями (а это Е. Евтушенко, В. Аксёнов, Ю. Нагибин, Б. Ахмадулина, А. Битов и им подобные), и не мог ничего вспомнить, кроме одного мотива: слухи, слухи и слухи. Встретишься с кем-то, и сейчас же тебе: а Твардовского снимают, слыхал? А Кочетов остаётся — слыхал? и т.д. и т.п. — до бесконечности.
У меня в рассказе “Кабиасы” парнишка всё хочет с кем-нибудь поговорить о “культурном, об умном”, да так и не может — не с кем. Так и я.» («Нева», 1986, № 4). - источник]

И она мстила за себя — издавали Ю. Казакова очень мало. Чтобы просуществовать, пришлось сесть за переводы, которые он делал легко и артистично. Появились деньги — он сам называл их «шальными», ибо они не были нажиты черным потом настоящего литературного труда.
Он купил дачу в Абрамцево, женился, родил сына. Но Казаков не был создан для тихих семейных радостей. Всё, что составляет счастье бытового человека: семья, дом, машина, материальный достаток, — для Казакова было сублимацией какой-то иной, настоящей жизни. Он почти перестал «сочинять» и насмешливо называл свои рассказы «обветшавшими».
Эти рассказы будут жить, пока жива литература.

Мы почти не виделись, но порой меня настигала душевность его нежданных грустных писем.
Однажды мы случайно встретились в ЦДЛ. Ему попались мои рассказы о прошлом и, что случалось не часто, понравились. Он сказал мне удивленно и нежно: «Ты здорово придумал, старичок!.. Это выход. Ты молодец!» — и улыбался беззубым старушечьим ртом.
Значит, он искал тему, искал точку приложения своей вовсе не иссякающей художнической силе.


Я стал шпынять его за молчание. Кротко улыбаясь, Юра сослался на статью в «Нашем современнике», где его отечески хвалили за то, что он не пишет уже семь лет.
Убежден, что за Казакова можно было бороться, но его будто нарочно выдерживали в абрамцевской запойной тьме. Даже делегатом писательских съездов не избирали, делали вид, что его вовсе не существует.

Мне врезалось в сердце рассуждение одного хорошего писателя, искренне любившего Казакова: «Какое право мы имеем вмешиваться в его жизнь? Разве мало знать, что где-то в Абрамцеве, в полусгнившей даче сидит лысый очкарик, смотрит телевизор, потягивает бормотуху из компотной банки и вдруг возьмет да и затеплит „Свечечку"».
Какая деликатность! Какая уютная картина! Да только свечечка вскоре погасла...

Казалось, он сознательно шел к скорому концу.
Он выгнал жену, без сожаления отдал ей сына, о котором так дивно писал, похоронил отца, ездившего по его поручениям на самодельном мопеде. С ним оставалась лишь слепая, полуневменяемая мать.
Он еще успел напечатать пронзительный рассказ «Во сне ты горько плакал», его художественная сила не только не иссякла, но драгоценно налилась...

Ходил прощаться с Юрой. Он лежал в малом, непарадном зале. Желтые, не виданные мной на его лице усы хорошо гармонировали с песочным новым сертификатным костюмом,
надетым, наверное, впервые. Он никогда так нарядно не выглядел. Народу было мало. Очень сердечно говорил о Юре как-то случившийся в Москве Федор Абрамов. Назвал его классиком русской литературы, которому равнодушно дали погибнуть. Знал ли Абрамов, что ему самому жить осталось чуть более полугода?

Не уходит из памяти Юрино спокойное, довольное лицо. Как же ему всё надоело. Как устал он от самого себя.

[...] Поздняя запись (в виде исключения сделал перенос):
Мы упустили Юру дважды: раз — при жизни, другой раз — при смерти.
Через несколько месяцев после его кончины я получил письмо от неизвестной женщины. Она не захотела назваться. Сказала лишь, что была другом Ю. Казакова в последние годы его жизни. Она написала, что заброшенная дача Казакова подвергается разграблению. Являются неизвестные люди и уносят рукописи. Я немедленно сообщил об этом в «большой» Союз писателей. Ответ — теплейший — за подписью орг. секретаря Ю. Верченко не заставил себя ждать. Меня сердечно поблагодарили за дружескую заботу о наследстве ушедшего писателя и заверили, что с дачей и рукописями всё в порядке. Бдительная абрамцевская милиция их бережет — совсем по Маяковскому. И я, дурак, поверил.

Недавно «Смена» опубликовала ряд интересных материалов, посвященных Юрию Казакову, и среди них удивительный, с элементами гофманианы или, вернее, кафканианы незаконченный рассказ «Пропасть». А в конце имеется такая приписка: «В этом месте рассказ, к сожалению, обрывается. Злоумышленники, забравшиеся в заколоченную на зиму дачу писателя, уничтожили бумаги в кабинете. Так были безвозвратно утрачены и последние страницы этого рассказа».

Что это за странные злоумышленники, которые уничтожают рукописи? И как забрались они в «заколоченную на зиму дачу», которую так бдительно охраняла местная милиция, а сверху доглядывал Союз писателей? Что за темная — из дурного детектива — история? И почему, наконец, никто не понес ответственности за этот акт вандализма и гнусную безответственность?
Много вопросов и ни одного ответа.

Летом 1986 года мы с женой поехали в Абрамцево, где с трудом разыскали все так же заколоченную, теперь уже не на зиму, а на все сезоны, дачу посреди зеленого заросшего участка. В конторе поселка пусто, немногочисленные встречные старушки, истаивающие над детскими колясками, не знали, где находится милиция, а в соседнем абрамцевском музее Казакова едва могли вспомнить.
Какое равнодушие к писателю по меньшей мере аксаковского толка!

Мрачная, заброшенная дача произвела гнетущее впечатление каких-то нераскрытых тайн.
Юрий Нагибин, январь 1983 года

*
источник, 2002 год:

«Мы не знаем того, что за гробом, но знаем из обыкновенного опыта, что наша память об ушедших может быть громадной, невообразимой, высокой, и тогда они остаются жить с нами». Это написал Виктор Конецкий в книге «Эхо», вышедшей в конце 1990-х. В той ее главе, что посвящена его долгой и трудной дружбе с замечательным мастером лирической прозы Юрием Казаковым.

В 1960-е Казаков работал в охотку, печатался много, причем не только в своей стране.
«Вышла у меня книга в Италии. С фотографией. Этакий я на ней красивый сукин сын...»
(Ю. Казаков — В. Конецкому, 23.11.60).

«А я сценарий кончил. Гениальными мазками набросал монастыри, сумерки, людей... Есть слухи — нравится Ромму...» (15.01.61).

«Три рассказа, старик, за три дня! Теперь я, как падишах, пью пиву и жру тарань. Я начхал на всех хемингуеев и разных прочих. Эти рассказы жгут мою душу и требуют немедленного опубликования...» (16.05.61)

[10 ноября 1963 года Казаков писал В. Конецкому:
«Как это про тебя гавкнули в “Звезде”. Что Ремарку и Хэму подражаешь. Это ты молодец! Сразу двум — это уметь надо. Но до меня тебе всё равно далеко, я сразу пяти подражаю, от Гамсуна до Чехова». («Нева», 1986, № 4). - источник]

Рассказывает вдова писателя-мариниста Татьяна Валентиновна Конецкая:
— Переписку с Юрием Казаковым Виктор Викторович впервые опубликовал в 1986 году в журнале «Нева». Позже она вышла в его сборнике эссе и воспоминаний с дополнениями и комментариями автора. Далась эта работа ему нелегко, о чем косвенно свидетельствует и то, как он ее озаглавил: «Опять название не придумывается».

В публикации «Опять название не придумывается» Виктор Конецкий как-то вскользь, нехотя упоминает: «Причина разрыва [с Казаковым]: 1. Пьянство и дурь, которую люди вытворяют, находясь в пьяном состоянии. 2. Наше разное отношение к Константину Георгиевичу Паустовскому».

Татьяна Валентиновна Конецкая:
— Как мне сказали, вдова Казакова, живущая в Москве, подготовила двухтомник избранных произведений писателя. Работала она над ним долго, кропотливо. Многие неопубликованные рукописи Юрия Павловича, как и его черновики, к сожалению, сгорели. Точнее, были сожжены. Они хранились на его даче в Абрамцеве. Он любил там работать. После его смерти дача долго оставалась без присмотра. На нее зачастили бездомные. Рукописями Казакова они топили печь...

«Лежу я себе на койке в госпитале, думаю невеселую думу...
А лежу я, брат, товарищ и друг, в центральном военном госпитале по поводу диабета и отнимания ног. За окном то туман, то дождик, то снег выпадает, то растает — чудесно! Я себя за последние лет шесть так воспитал, что мне всякая погода и всякое время года хороши, одеться только нужно соответственно. А если потеплее одеться, то счастье и счастье.
Надо, надо нам с тобой встретиться, поговорить надо, жизнь такая настает, что... надо бы нам всем, хоть напоследок, нравственно обняться...
Пульс у меня за последнее время 120, давление 180/110 — сегодня утром чуть сознание не потерял, говорят, спазм в мозгах, загрудинная боль схватывает раза два в день... Так что, на всякий случай, прощай, друг мой, не поминай лихом».
(Ю.П. Казаков — В. В. Конецкому, 21 ноября 1982 года)

*
из статьи, 2007 год:

Вот сразу попались на глаза строчки из статьи Анатолия Друзенко (прекрасного журналиста, прозаика и благородного человека, недавно, увы, ушедшего): «Я люблю перечитывать его рассказы. Просто так. Открываю книгу наугад и читаю. Точнее даже слушаю: как Чайковского или Рахманинова... Будь моя воля, я бы каждый урок литературы начинал с чтения рассказов Казакова. Его непременно должны слышать наши внуки... Иначе они будут думать, что русский язык — это то, что они слышат сегодня на улице или с экрана телевизора, что это не Божий дар...»

«Серьезный человек. Занимался своим делом. Интересовался, как в старину жили. Днем с рыбаками по тоням, а вечером приносил из клуба баян, играл».
- Миропия Репина, жительница села Лопшеньга, в доме у которой останавливался Ю. Казаков.

Надо сказать, что раньше всех литературных критиков невероятную звукопись казаковской прозы оценил Лев Шилов. В начале 1960-х он, молодой филолог, начал собирать уникальную фонотеку с голосами русских писателей и поэтов. Лев Алексеевич подружился с Казаковым еще в 1959 году во время поездки редакции «Литературной газеты» по Сибири.
Шилов долго уговаривал Казакова прочитать на магнитофон несколько рассказов, предварительно заручившись согласием фирмы «Мелодия» на выпуск пластинки писателя. Юрий Павлович упорно отнекивался, ссылаясь на свое заикание, но в конце концов сдался перед аргументами товарища, подвижничеству которого он всей душой сочувствовал. И вот 16 января 1967 года Лев Шилов (тогда уже руководитель отдела звукозаписи Государственного литературного музея) с тяжелым катушечным магнитофоном приехал к Юрию Казакову в Переделкино.
Казаков выбрал для записи «Двое в декабре». [...]

Пастинку с записью рассказов Юрия Казакова «Мелодия» так и не выпустила. Ни в 1960-е годы, ни в 1970-е, ни даже после смерти писателя. После беседы Лев Алексеевич подарил мне кассету «Читает писатель Юрий Казаков». Ее удалось выпустить в серии «Из коллекции Литературного музея» тиражом в... пять экземпляров.

С 1985 года тянется история с установкой мемориальной доски на арбатском доме, где Юрий Казаков прожил 35 лет. Уже нет на свете многих из тех, кто боролся за увековечение памяти писателя: Георгия Семенова, Глеба Горышина, Федора Поленова, Анатолия Друзенко... Но, быть может, в нынешнем ноябре, к 25-летней годовщине ухода писателя, доска наконец-то появится на Арбате.

*
Страницы дневниковых и мемуарных записей Георгия Семенова (1931–1992), источник:

Юра был жадным человеком. Но не в житейском, плохом, смысле этого слова, а в более высоком и благородном — он был жаден в познании жизни, в изучении человеческих характеров, в восприятии всего яркого и необычного, что встречалось на его пути.

Он всегда радовался всякой удаче собрата по перу, писал нежные письма, говорил добрые слова, как какое-то чудо рассматривая появление нового талантливого рассказа. Многие ли сохранили эту способность радоваться успеху другого?

Он много лет потратил на то, чтобы перевести на русский язык трилогию Нурпеисова, казахского писателя, имя которого благодаря Казакову, известно у нас и за рубежом. Это очень большой и благородный труд. Ведь надо понять, что он делал это, жертвуя замыслами своих новых сочинений, которые так и остались, может быть, неосуществленными.
Правильно ли он поступил, взявшись за перевод? Кто может ответить на этот вопрос, кроме Юрия Казакова.

Год 1981-й. Будет он когда-нибудь таким далеким, что и подумать страшно.
К Юре Казакову пришел. Заглянул в окошко, а он, как обычно, сидит на стуле перед стулом, на котором папиросы, спички и граненый маленький, мутный стаканчик, что-то еще (окурки в камин бросает — потом, говорит, сожгу), а уж за стулом — телевизор включен. Смотрит самозабвенно, с детской восхищенной полуулыбкой, зачарованно…
Рассказывает, как ему зубы-протезы делали, как зубной врач ацетоном сжег десны:

— Пройдет, говорит. А я не могу! У меня сопли из носа, слезы из глаз и, по-моему, даже из ушей пошли… У-ухх! Да! Тут я вчера смотрел фильм, пятую серию: «Место встречи изменить нельзя». На Высоцкого смотрел. Какой он прекрасный! Знаешь, там кадры есть, видно, что Володя давно не пил, лицо чистое, тонкое, все мешки исчезли. Глаза пушистые, добрые… Был бы я женщиной, я бы, Юра, бросился к нему на грудь… А потом другие кадры, — смеется громко сквозь слезы и громко говорит. — Другие кадры… Ну, морда! Опухший, мрачный. Режиссер с ним намучился. Снимать надо, а его нет, пьет… Во, тля, человек какой был. А когда умер, сколько народу пришло.
...А знаешь, Юра, я, лет, наверное… восемь уже прошло, дядьку хоронил на Ваганьковском. Зашел на могилу Есенина, а там вокруг могилы все забито осколками бутылок. Не дай Бог такой славы! Приходят те, которые «Москву кабацкую» читали, пьют, а потом бутылки колотят. Не дай Бог! Да, старичок, вот такие дела... Знаешь, я тут пошел по твоим стопам. Не пил. Но боли — жуткие. Все болит. Во рту, в глотке, в животе сухо. Говорю маме, мол, когда пил, все было в порядке, ничего не болело, а тут такая боль.

За несколько дней до кончины написал он письмо, в котором не было и намека на страдания или тоску. Но одна строка резанула по сердцу не Казаковской какой-то ранимостью. Он спрашивал: «Как тебе название: “Послушай, не идет ли дождь?”»

Из писем Казакова Семенову:

Девочка моя привезла мне гиацинты. Они сейчас стоят передо мной в банке, толстенькие такие, и пахнут одновременно бананами, клубникой, сиренью и шампиньонами. У меня на столе весна.

Живу я теперь не в доме отдыха, а в санатории. Это тут же, только повыше в горах. Порядки тут зверские. Разные процедуры, режим и прочее. Все бы ничего, да мешают работе. Только распишешься, заходит сестра: просим на циркулярный душ. Или массаж. Или хвойные ванны. Сбивают, понимаешь, настроение. Но все-таки работенка двигается и уже конец маячит. Как ни говори, а 15 листов для меня много. Я же рассказчик! А тут сразу такой роман. Я в нем и плаваю, как г. в проруби. Но ничего, казахи довольны, говорят, что перевожу я гениально. А я сам не знаю. Навряд ли.

Лена [жена Семенова], у меня давнишняя склонность к полигамии, так что если Семенов будет еще стучать кулаками, прибегай ко мне, места хватит, будем жить дружно. У Нурпеисова старшая жена называется байбише, младшая — токал. Ты будешь токал, хорошо?
Чиф [пес Казакова] все умнеет, и я даже начинаю его стесняться.

Воробьи мои, нажравшись пшенки, воображают, что уже весна, и начинают драться и яростно чирикать.

Ты, небось, думаешь, что я заканчиваю последнюю часть трилогии, и прощай Казахстан и Нурпеисов? Нет, мой милый, эти оба понятия беспредельны и бесконечны, и мы уже вдвоем с режиссером летом засаживаемся за работу над двухсерийным фильмом по трилогии...

*
— Слушай, любишь ты позднюю осень? — спросил я у тебя.
— Любишь! — машинально отвечал ты.
— А я не люблю! — сказал я. — Ах, как не люблю я этой темноты, этих ранних сумерек, поздних рассветов и серых дней! Все уведоша, яко трава, все погребишися... И откуда знать, почему нам так тоскливо в ноябре?
[...] все на земле прекрасно — и ноябрь тоже! Ноябрь — как человек, который спит. Что ж, что темно, холодно и мертво — это просто кажется, а на самом деле всё живет. (Ю. Казаков, Свечечка)

Ю. П. Казаков умер 29 ноября 1982 года.

использованы фотоматериалы док. фильма «Спрятанный свет слова...» (2013)

Отрывки из книг Ю. П. Казакова - в цитатнике

Tuesday, September 20, 2016

Sand mining (sand extraction; sand reclamation)

См. также: Грозящая миру песчаная катастрофа (подборка материалов на русском языке)

The mining of sand, a non-renewable resource

Extracts; source; source

Sand and gravel (“aggregates”) are used extensively in construction for the preparation of concrete for buildings and roads, as well as for other applications such as glass, electronics or aeronautics. Added to this are all the aggregates used in land reclamation, shoreline developments and road embankments, plus sand used in industry.

The world’s use of aggregates for concrete can be estimated at 25.9 billion to 29.6 billion tonnes a year for 2012 alone. This production represents enough concrete to build a wall 27 metres high by 27 metres wide around the equator.

This sand and gravel are mined world-wide and account for the largest volume of solid material extracted globally and the highest volume of raw material used on earth after water (about 70-80% of the 50 billion tons material mined/year). Formed by erosive processes over thousands of years, they are now being extracted at a rate far greater than their renewal.

Despite our increasing dependence on the colossal quantities of sand and gravel being used and the significant impact that their extraction has on the environment, the absence of global data on aggregates mining makes environmental assessment very difficult and this issue has been mostly ignored by policy makers and remains largely unknown by the general public.

Cement demand by China has increased exponentially by 430% in 20 years, while use in the rest of the world increased by 60%.
The inland resources of sand from rivers and lakes are not sufficient to meet the ever increasing demand.
River and marine aggregates are now the main sources for building and land reclamation.
The sand that is found in most deserts is paradoxically unsuitable for concrete and land reclaiming, as the wind erosion process forms round grains that do not bind well.
On the other hand, marine aggregate needs to be thoroughly washed to remove salt. If the sodium is not removed from marine aggregate, a structure built with it might collapse after few decades due to corrosion of its metal structures.

Negative effects on the environment are unequivocal and are occurring around the world.
The volume being extracted is having a major impact on rivers, deltas and coastal and marine ecosystems results in loss of land through river or coastal erosion, lowering of the water table and decreases in the amount of sediment supply.


Extraction has an impact on biodiversity, water turbidity, water table levels and landscape and on climate through carbon dioxide emissions from transportation.
There are also socio-economic, cultural and even political consequences.
Mining of aggregates in rivers can change the riverbed, increase flood frequency and intensity. The problem is now so serious that the existence of river ecosystems is threatened in a number of locations and damage is more severe in small river catchments. The same applies to threats to benthic [Bottom dwelling; living on or under the sediments or other substrate/ in an aquatic system] ecosystems from marine extraction.
In some extreme cases, the mining of marine aggregates has changed international boundaries, such as through the disappearance of sand islands in Indonesia.

*
The city of Dubai in the United Arab Emirates is one that has put significant pressure on marine aggregates.
The Palm Jumeirah, an artificial set of sand islands required 385 million tonnes of sand and 10 million cubic metres of rock. As its own marine sand resources were exhausted, Dubai imported sand from Australia.

A second Palm project and then the World islands project, a set of 300 artificial islands representing a map of the world, required 450 million more tonnes of sand. Eventually, only a very small number of these islands currently host infrastructures.

upd 2016: new projects
*
Having imported a reported 517 million tonnes of sand in the last 20 years, Singapore is by far the largest importer of sand in the world. Sand is imported mostly from Indonesia, but also from the other neighbouring countries of Malaysia, Thailand and Cambodia.
Export of sand to Singapore was reported to be responsible for the disappearance of some 24 Indonesian sand islands. Statistics do not include illegal imports and highlight the need for better monitoring. There is also an alleged illegal sand trade. As the price of sand increases, so does the traffic of sand.
- source

*
What can be done to reduce the problems?

Several options are possible, in combination:

Reducing the consumption of sand: this can be done for instance by optimizing existing infrastructure, by recycling concrete rubble, or the use of alternative construction materials like wood.

Setting taxes on sand and gravel extraction to create incentive for economically viable alternatives.

• Reducing the negative impact of extraction: this can be done by modulating the rate of extraction to the rate of renewal of the resource, and by determining the acceptable limit of extraction.

Absence of global data on aggregates mining makes environmental assessment very difficult and has contributed to the lack of awareness about this issue. As a consequence, a large discrepancy exists between the magnitude of the problem and public awareness of it.

Sand trading is a lucrative business, and there is evidence of illegal trading such as the case of the influential mafias in India, and in Morocco, half of the sand – 10 million cubic metres a year – comes from illegal coastal sand mining.
The lack of proper scientific methodology for river sand mining has led to indiscriminate sand mining while weak governance and corruption have led to widespread illegal mining. The lack of adequate information is limiting regulation of extraction in many developing countries. Access to data is difficult, and data are not standardised.

Extracts; source; source

***
Given the weight of sand and gravel (“aggregates”) in the material flows of many economies, it is not surprising that there are many conflicts on the extraction of such “innocent” materials. The conflicts are so widespread that in India they have given rise to a new term in the vocabulary of environmental injustices: “sand mafias”.

[In India] These sand mafias control large parts of the building industry through bribery and also does not hesitate to apply more brutal methods such as murdering activists; illegal business ties extend to the highest levels of police and government. Illegal sand mining activities are particularly threatening water supply of local communities since river sand is a natural aquifer and its depletion also affects recharging of groundwater.

The depletion of sand sources also leads to bizarre scenes in other parts of the world: in Morocco groups, which are called “sand mafia” there as well, turn up at beaches with hundreds of people and take away entire beaches – the sand is then used to build huge hotel complexes for tourists, which actually come to Morocco to visit these very same beaches.

[…] Dubai used up all its suitable marine sand supplies for an artificial set of sand islands and, after these were exhausted, now has to import sand from Australia for continuing its building madness.

In some extreme cases, the mining of marine aggregates has even changed international boundaries, such as through the disappearance of entire islands in Indonesiasince 2005 at least 24 small islands have disappeared as a result of erosion caused by illegal sand mining. Most of this sand is going to Singapore, which has expanded its surface area by 22% since the 1960s.
In response to this potentially heavy environmental toll many neighboring countries (Indonesia, Malaysia and Vietnam) have now banned exports of sand to Singapore, but this has only shifted the problem to countries such as Cambodia.

The conflicts caused by sand mining were for the first time brought to the attention of the general public through the documentary Sand Wars. Among many other outreach victories, the documentary inspired the United Nations Environment Programme (UNEP) to publish a Global Environmental Alert in March 2014 titled “Sand, rarer than one thinks”. In it, the authors state that
“Formed by erosive processes over thousands of years, they [sand and gravel] are now being extracted at a rate far greater than their renewal”.

source (2014)

***
The United Arab Emirates imported $456m worth of sand, stone and gravel in 2014, according to the UN. Despite being in the heart of the desert, imported sand built Dubai. Wind-formed desert sand is too smooth for construction.

source

***
Sand Wars (2013)


***
The Deadly Global War for Sand (2015); extracts

OUR CIVILIZATION IS literally built on sand. People have used it for construction since at least the time of the ancient Egyptians. Sand of various kinds is an essential ingredient in detergents, cosmetics, toothpaste, solar panels, silicon chips, and especially buildings; every concrete structure is basically tons of sand and gravel glued together with cement.

Apart from water and air, humble sand is the natural resource most consumed by human beings. People use more than 40 billion tons of sand and gravel every year. There’s so much demand that riverbeds and beaches around the world are being stripped bare. (Desert sand generally doesn’t work for construction; shaped by wind rather than water, desert grains are too round to bind together well.) And the amount of sand being mined is increasing exponentially.

Though the supply might seem endless, sand is a finite resource like any other. The worldwide construction boom of recent years—all those mushrooming megacities, from Lagos to Beijing—is devouring unprecedented quantities; extracting it is a $70 billion industry. In Dubai enormous land-reclamation projects and breakneck skyscraper-building have exhausted all the nearby sources. Exporters in Australia are literally selling sand to Arabs.

As land quarries and riverbeds become tapped out, sand miners are turning to the seas, where thousands of ships now vacuum up huge amounts of the stuff from the ocean floor. As you might expect, all this often wreaks havoc on rivers, deltas, and marine ecosystems. Sand mines in the US are blamed for beach erosion, water and air pollution, and other ills, from the California coast to Wisconsin’s lakes. India’s Supreme Court recently warned that riparian sand mining is undermining bridges and disrupting ecosystems all over the country, slaughtering fish and birds. But regulations are scant and the will to enforce them even more so, especially in the developing world.

Sand mining has erased at least two dozen Indonesian islands since 2005. The stuff of those islands mostly ended up in Singapore, which needs titanic amounts to continue its program of artificially adding territory by reclaiming land from the sea. The city-state has created an extra 130 square kilometers in the past 40 years and is still adding more, making it by far the world’s largest sand importer. The collateral environmental damage has been so extreme that Indonesia, Malaysia, and Vietnam have all restricted or banned exports of sand to Singapore.

All of that has spawned a worldwide boom in illegal sand mining.

Today criminal gangs in at least a dozen countries, from Jamaica to Nigeria, dredge up tons of the stuff every year to sell on the black market. Half the sand used for construction in Morocco is estimated to be mined illegally; whole stretches of beach there are disappearing. One of Israel’s most notorious gangsters, a man allegedly involved in a spate of recent car bombings, got his start stealing sand from public beaches. Dozens of Malaysian officials were charged in 2010 with accepting bribes and sexual favors in exchange for allowing illegally mined sand to be smuggled into Singapore.

But nowhere is the struggle for sand more ferocious than in India. Battles among and against “sand mafias” there have reportedly killed hundreds of people in recent years—including police officers, government officials, and ordinary people.

THE BROAD, MURKY Thane Creek, just outside Mumbai, is swarmed with small wooden boats on a recent February morning. Hundreds of them are anchored together, hull to hull, in a ragged line stretching at least half a mile.
Each boat carries a crew of six to 10 men. One or two of them dive down to the river bottom, fill a metal bucket with sand, and return to the surface, water streaming from their black hair and mustaches. Then two others, standing barefoot on planks jutting from the boat, haul up the bucket with ropes. Their lean, muscular physiques would be the envy of any hipster gym rat if they weren’t so hard-earned.
Pralhad Mhatre, 41, does about 200 dives a day, he says. He’s worked the job for 16 years. It pays nearly twice what the pullers get, but it’s still not much—about $16 a day. He wants his son and three daughters to go into some other profession, not least because he thinks the river’s sand will soon be mined out. “When I started, we only had to go down 20 feet,” he says. “Now it’s 40. We can only dive 50 feet. If it gets much lower, we’ll be out of a job.”

Meanwhile, India is fitfully taking steps to get sand mining under control. The National Green Tribunal, a sort of federal court for environmental matters, has opened its doors to any citizen to file a complaint about illegal sand mining. In some places villagers have blocked roads to stop sand trucks, and pretty much every day some local or state official declares their determination to combat sand mining. Sometimes they even impound trucks, levy fines, or make arrests.

But India is a vast country of more than 1 billion people. It hides hundreds, most likely thousands, of illegal sand mining operations. Corruption and violence will stymie many of even the best-intentioned attempts to crack down. At root, it’s an issue of supply and demand. The supply of sand that can be mined sustainably is finite. But the demand for it is not.

Every day the world’s population is growing. More and more people in India—and everywhere else—want decent housing to live in, offices and factories to work in, malls to shop in, and roads to connect it all. Economic development as it has historically been understood requires concrete and glass. It requires sand.

“The fundamental problem is the massive use of cement-based construction,” says Ritwick Dutta, a leading Indian environmental lawyer. “That’s why the sand mafia has become so huge. Sand is everywhere.”

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...