Saturday, May 23, 2015

Appreciate your body and the natural color of your skin.

source: Tanning Myths: What's True, What's Hype?

True or False? Indoor Tanning Doesn't Cause Melanoma - False.
There is no question that ultraviolet exposure is associated with an increased risk of melanoma.

True or False? Outdoor Tanning Causes Skin Cancer - True.

Limited exposure to natural sun - exposing skin to about 2 to 10 minutes a day without sunscreen - is recommended by some experts as a way to produce enough vitamin D.

True or False? Tanning Causes Premature Aging of the Skin - True.
Whether the exposure is indoors or outdoors, ultraviolet exposure over time causes what doctors call "photo aging," or wrinkles and a leathery look.

*
The tanning obsession and later, the sunless tanning craze took over the world. Still, there are white "spots" on the worldwide tanning roadmap. Asian people are not so excited with golden skin. And this has a lot to do with their millenary culture, somehow reluctant to these trends.
source: White Asian Skin Against Tanning

*
Young people believe that they're immortal, and any health problems are thought to be so far in the future that they are disregarded.
A tan makes people look healthy, and it gives the illusion you're slimmer with less cellulite. It is a boost to self-esteem.

At the Tanning Salon, Manchester (one minute on a sunbed costs 59p):
University student Christopher Scott, 22, from Manchester: 'I don't usually get tanning treatments, but it's cheaper to get a tan here than to go on holiday. At the end of the day, you're going to die of something.'

source


*
...the ever darkening tan became a status symbol and gauge of how successful your holiday had been: of how exotic the destination; and it seems, how successful you are as a person.

Even well into the penultimate century, it was unusual to see an educated woman out of doors without some sort of large hat or parasol providing umbrage and protecting her hue-less flesh from the sinister effects of the sun.

And then in the 1920s Coco Chanel went and changed everything after returning from a holiday with a tan, and women everywhere, collectively squealed and wanted to be the same.
And the obsession with the suntan was born.
Holidaying abroad had become popular for the rich and a bi-product of holidaying abroad was of course a suntan. Only disgusting poor people were pale who couldn’t even afford to spend the summer in the South of France. Uerrgh – fetid proletariats.

A suntan is as much a sign of healthy skin as coughing is a sign that cigarettes are good for you.

Personally, I like pale skin. I like the statement it makes about the person. It’s their natural color and it says that they don’t follow fashion, or at least they aren’t prepared to die in search of it.
source

*
*
see also Skin Cancer Foundation

Friday, May 22, 2015

Есть разные формы избавления от страдания/ Danila Davydov, interview

Данила Давыдов, интервью - источник

Данила Михайлович Давыдов (род. 24 августа 1977, Москва) — российский поэт, прозаик, литературный критик, литературовед, редактор. На фото - с Ольгой Балла

Данила Давыдов: Страх реальности не закрадывается, а существует. Иногда закрадывается подозрение, что мир есть по-настоящему. Вот это — самое страшное.
Когда тебе бьют морду, или когда ты занимаешься любовью, или когда ты пишешь действительно удачное стихотворение: «Ах ты, Пушкин, ах ты, сукин сын!»… Вот тогда понимаешь, что реальность реальна. Что это не просто берклианский мир чистых ощущений, данный нам в эмоциональных состояниях, не кантианская вещь в себе — а то, с чем ты взаимодействуешь. Подозрение длится мгновение.
В остальном — мир смещенный и подозрительный очень. Если внимательно присматриваться к людям… Да хоть за сутки прочитать новостную ленту, не фильтруя основную информацию. Это опровергает любое бытие Божие. Аналитическая философия и логический позитивизм, на которых я воспитан, очищают мир от шелухи. Но он все равно остается нелогичным. Помимо Витгинштейна самый близкий мне философ — покойный пан Станислав Лем.

Вы назвали себя хиппи и панком.

Панком — по мировоззрению. По жизненной истории — хиппи. Хотя я никогда не был стритовым пацанком (англ. street — улица). Тусовался на Арбате, когда мне было 17-18 и даже больше — но не носил клеша, не сидел с гитарой у стены Цоя — все–таки осознавал себя как человека цивилизованного. Хотя всегда строил свою жизнь на грани субкультуры и контркультуры, между полями — говоря языком Бурдье. Для меня это — единственно удобный способ существования.

Когда теряли равновесие?

Канатоходец, когда учится, всегда теряет. Не уверен, что до сих пор держу его в полной мере. Но, видите ли, я по природе скорее аутист, замкнут и нелюдим — и довольно рано это осознал. Лет в 15. Мне это очень не понравилось. Уже был тогда анархистом — что ценно, не менял идеологических взглядов с тех пор… Я произвел с собой операцию, которую не знаю, как… Сложная психологическая операция, которая не описываема словами, происходит внутри мышления и эмоционального мира. Как Мюнхгаузен, вытащил себя за волосы. Со всеми вытекающими последствиями — отрезанием какой-то части души. Или ее изоляции. Не хочу проводить автопсихоанализ, его запрещают классики психоанализа — но все было так. Операция позволила создать мир, в котором мне чудовищно неуютно — он поган и беспредметен. И бессмыслен: я не верующий человек, у меня нет даже такого утешения. При этом — нахожусь в центре циклона. Окружил себя гигантским количеством близких знакомых, из самых разных сфер. Есть сотни людей, которые считают меня своим другом.

А вы?

Ситуационно… В каких-то моментах — тоже. Иногда о ком-то забываешь на годы, а когда у него появляешься — оказывается, что все настоящее. Без ежедневного созвона или постоянных эсемесок. Настоящие друзья, конечно. Или — близкие приятели. Сотни очень близких приятелей.

А настоящих друзей?

Тоже не мало, тоже не мало. В центре циклона я занимаюсь всем — литературными организациями и литературой, филологией и журналистикой, другими субкультурными практиками, пост-перформативным искусством. Я не бегу от себя — я себя деформулирую. В моем фейсбуке или контактике… вы можете найти кучу фотографий, где я с людьми обнимаюсь, целуюсь — ломаю в себе и это.
Думаете, для меня спросить дорогу — это не проблема? Зайти в собственный деканат вуза — не проблема каждый раз? Из аутиста я превратился в шизофазоида. Замечательно, ведь шизофазия дает не менее приятные творческие результаты, чем аутизм.

Как вы ловили себя на шизофазии и на аутизме?

Не понимал, как можно вступить в диалог. Просто нет возможности. И желания особого. То есть желание как бы и есть, но не такое, чтобы… Оно и хорошо, внутри самозамкнутой системы. Когда шизофазоид — есть какой-то кураж. Часто становлюсь лидером, неожиданно для себя. Никто не готов взять ответственность — а мне интересно. Кризисный менеджер от психиатрии. При этом часть мышления осознает, что все это спектакль… Константин Вагинов говорил в «Трудах и днях Свистонова», что, пиша роман, он сам превратился в его героя. Я осознал лет в 14, что пишу тексты про себя. Это чувство можно считать абсолютно психиатрическим или постмодернистским. Хотя я — не солипсист. Скорее верю, что действительность существует. С некоторым подозрением.

Вы любите пляжный отдых?

Плохо я отношусь к пляжному отдыху. Предпочитаю лежать в ванной и читать книжку. Если на пляж прихожу — опять-таки читаю книжку. И вообще, обгораю на солнце и это все противно, по-моему. Я не очень люблю публично раздеваться, честно говоря.

Вам нравится путешествовать?

Да, в ранней молодости всю центральную Россию до Урала я объездил автостопом. Еще одна форма борьбы с аутизмом. Выходишь на трассу практически без денег. Должен разговаривать с любым человеком, чтобы он тебя довез. Это может быть идиот, маньяк. Великая школа, абсолютно.

Если агрессивный?

Попытаюсь успокоить. Или включиться в его дискурс. Это тоже всегда возможно — если его дискурс «Э-ЛЯ-ЛЭ-Э-ЛА-ЛЭ-ЛА» (воздел руку с палкой и отрывисто замахал другой, странно искривив пальцы), то всегда можно как-то поучаствовать. «БРАТАН! ТЫ ПРАВ!» Но с сумасшедшими сложнее, чем с пьяными. С теми можно понастроить такую концепцию, когда ты выводишь их в мирное русло. Есть учебник по судебной психиатрии — сталинских времен, или ранних хрущевских. Там такие примеры даны… Это будет покруче любого Крафт-Эбинга.

Вам бывало страшно?

Бывало. У меня так устроен характер, что я трансформирую «страшно» в «весело». 2000 год, 20 километров за село Сорокино Псковской губернии по трассе Великие Луки-Порхов. Ходит одна машина в 10 минут — днем. Ночью — одна в час… Я ехал на телеге. На скорой помощи. На мотоцикле местного гопника, который на дискотеку. Только вот на коне не скакал. Ночь, я на дороге. Постучался в деревню — спустили собак, чуть не застрелили из ружья… В соседней деревне была дискотека — туда совсем уж не надо идти. Деревенская дискотека — я представляю себе что такое… Люди нажираются и бьют друг друга. А те, кто победил — трахают оставшихся девушек.
Заночевал в канавке, и тут меня разобрал смех: да, все трассы проходимы. Но некоторые проходимы только пешком.

Когда вы уезжали автостопом, тянуло назад?

Я никогда не был странствующим Дэвидом Ливингстоном (путешественник и миссионер, открывший водопад «Виктория»). У меня есть центр мира — моя библиотека. Она и тогда уже была большой. Нет толком дома — я одинок: семья умерла довольно рано, живу с отчимом — который мне человек чужой, в одной квартире. Коммуналка получается. Прекрасно понимаю Пушкина, который по легенде сказал: «Прощайте, мои друзья», — обращаясь к книгам. В конечном счете, я готов буду такую фразу, видимо, сказать. Здесь нет чувства Одиссея, который стремится домой бесконечно. Он же вообще уезжать не хотел. Боюсь, что у меня дома не будет уже никогда. По целому ряду причин мне кажется, что эта структура для меня невозможна.

Если что-то произойдет с вашими книгами…

Сгорят, например. Боюсь, что уже ничего не испытаю — потому что отрезая по кусочкам части души… Я испытаю невыносимую, неистребимую боль. Но, в отличие от себя двадцатилетнего, не буду устраивать истерики. Может быть, я перейду в стадию Хлебникова. Тут странствие станет окончательным вариантом — привязки не будет вообще никакой.

Сейчас я мало путешествую. Во-первых, у меня больная нога. Во-вторых, у меня мало денег, и, в-третьих, я не в том уже возрасте, чтобы ходить автостопом. В случае крайней необходимости я готов — «школа» сработает. Но неинтересно уже. Как употребление веществ — я это испытал. Почему-то не стал зависим. Может, у меня счастливый психотип скептика. Это и трагично — не могу влюбиться по-настоящему — играю в это. С другой стороны, не могу стать зависимым.

А писать стихи?

Запретить невозможно. Если у меня не будет бумаги, все равно буду наизусть, про себя читать. Да? Стихи — это часть моего тела. Если хотите — физиологические отправления. Зависим от общения — нет… Общение — такая штука, оно находится само.

[…]
Человек в целом не может не раздражать. Человек — довольно поганая скотинка. Эволюция не обладает собственным мышлением, поэтому она, к сожалению, выбрала высших приматов — а не каких-нибудь очаровательных существ вроде осьминогов или дельфинов, которые были бы гораздо симпатичнее в виде разумного населения земли. Увы, это беда — но я очень надеюсь, что человечество себя самоуничтожит — и следующий эволюционный виток хоть крысы, хоть насекомые создадут. Человечеству я не даю никаких шансов.

Вы тоже умрете.

Я и так умру. По большому счету, я к своим тридцати восьми годам все сделал, что я хотел. Я могу еще много чего интересного сделать, но программа-минимум выполнена.
Написал изрядное количество стихов, которые мне представляются очень хорошими. Кандидатскую диссертацию — подлинное научное открытием, стоящее пяти докторских — а не фигня, которой является большинство диссертаций. Воспитал три поколения учеников в литературе и науке. Написал с десяток правильно устроенных рассказов. Никого не родил, чтобы кто-то погиб. В отличие от большинства мужчин моего возраста, у меня нет никакой ответственности перед этим миром: мои родители умерли, детей у меня нет. Могу делать все, что хочу. Пойти и застрелить президента. Меня убьют, запытают — но никому плохо не будет.

Традиционно считается, что никого не родить — плохо.

Традиционно — это в христианстве, а я — враг любых иудео-христианских религий. Скорее буддист, причем узкого пути для адептов — хинаяны. Есть разные формы избавления от страдания. Доктор Лиза — детей спасает, лечит. А я вот не родил ребенка. Я не могу доставить ему абсолютного счастья — не миллионер. А если есть ребенок, то у него должно быть абсолютное счастье.

У вас было?

Не было, но было неплохое детство. Много семейных драм, главное — я не очень много внимания тратил на действительность. У меня были свои выдуманные империи, в которых я воевал. Мне хватало солдатиков и карт разных колод, которые я выстраивал и которыми распоряжался. Зато я рисовал почтовые марки разных государств, банкноты, издавал газеты двух враждующих империй. На даче с моими приятелями… Было несколько воинствующих империй, я их всех перессорил, всех победил, завоевал. Причем я был император зла, естественно.

Простите, вы создавали свою империю — но как-то говорили, что вы — человек логоса и что у вас плохо со зрительными образами.

У меня прекрасно со зрительными образами, просто я хочу их сам создавать, не подчиняться чужому мнению. Как сын двух режиссеров, терпеть не могу быть в позиции актера и вестись на чужие идеи. Своих достаточно. Есть фрустрированность и драма от моего детства. Я видал очень много актеров — знаю, насколько это мерзкие и бессмысленные существа, абсолютно лишенные души и собственной сущности. В режиссере еще есть творческое начало, актер — просто инструмент, лишенный чего-то внутреннего, за редким исключением. В кино хотя бы есть фон Триер, Герман, Муратова — которые ненавидят мир примерно так же, как и я — с ними готов в чем-то согласиться. Но театр — не может быть ничего хорошего. Его надо уничтожить, начиная, кстати, (указывает палкой) с «Современника».

[…] Из–за того, что я мизантроп — стараюсь не наносить вреда, подозревая в других мизантропов: не хочу умножать зло.

Есть люди, которые ни с кем не поддерживают теплых отношений?

Сходите хоть раз в первое градское психиатрическое отделение и посмотрите. Мне приходилось у разных друзей бывать в психушке. Много персонажей попадается. Беда в том, что там все переходит в термальную фазу. Я не знаю, что носят люди в себе. Думаю, каждому приходилось встречать на эскалаторе старушку, которая выкрикивает разные слова — вокруг не понимают, что с этим делать, отводят глаза. Это — проявление того дна, той подлинности мира. Это — настоящий мир и есть. Все остальные люди изображают из себя хороших, теплых. А эта старушка дошла до дна и понимает, как на самом деле устроен мир.

Вы — озорной человек?

Скорее — ехидного юмора. Более злого и более беспощадного. Безысходного.

Что дает ехидство?

Что дает черепахе панцирь? С точки зрения биолога, много что — в ходе эволюции приспособления. Черепаха сама не осознает. Эта форма приспособления выработана не очень сознательно, я могу перейти из нее в сильный пафос — кратковременный и очень по делу. Может быть, камуфляж той самой искренности, которая в обнаженном виде все–таки болезненна.

[…] Кто может быть счастливым, кроме человека, у которого удалили мозжечок? Счастье — в мгновении поедания бутерброда икры — после того, как тебя кормили четыре года баландой. Когда наконец зашел в сортир после очереди из 20 человек. В романе Стругацких «Понедельник начинается в субботу» ищущий счастье Магнус Редькин — абсолютно комический персонаж. «Нет счастья на земле, но есть покой и воля». Про покой я вам рассказал — пойти в лес с книжкой и бутылкой вина, а воля — это уйти автостопом гулять по России.

Вы часто сталкиваетесь с немощью других людей?

Да. И со своей тоже. Ну и что теперь? Человек немощен. Что теперь? Про смерть моей мамы вам рассказывать, про болезнь моей сестры? Может быть, мы не будем это все в публичном интервью? Не знаю, как я реагирую на немощь. Я не могу быть Иисусом Христом, чтобы всем помочь. Я маме не смог помочь — чего уж тут говорить? Если есть возможность утешить — утешаю. Если нет — то нет. По крайней мере, стараюсь не вредить.

Я вот прошу — меня никто не утешает — что ж сам других-то буду? Хе-хе. «Записки из подполья» — великое произведение Достоевского. «Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить». Шучу. Хотя Достоевский — не шутил. Я не могу произвести христианских выводов, у меня нет сострадания. У меня есть сочувствие, но не сострадание. Почти все, что происходит с человеком, он делает с собой сам. Другое дело — кармические законы: то, что сделали предки, часто отзывается. Наши дела отзовутся в наших потомках. Еще раз повторяю — я очень рад, что я не родил ни одного ребенка. Что я прекращу свой род.

Ненависть — тоже христианская категория, в которой вас нельзя описывать?

В человеческом смысле она мне чужда. Но в онтологическом — близка, потому что есть вещи… Увидел портрет президента — испытал ненависть. Она быстро прошла.

Зависть есть. Но нет зависти к богатым и успешным. Есть — к тем, кто написал тексты лучше меня. Мне радостно, что кто-то написал текст, который я мог бы написать — но написал он, и этот текст есть в мире. Иногда завидуешь, когда человек поступает благородно по-настоящему. Это настолько редко бывает — когда видишь, — ух! С людьми не очень часто бывает — а с текстами часто. Хочу закончить словами немецкого поэта-антифашиста Эриха Фрида [Erich Fried (1921 – 1988) was an Austrian poet, essayist and translator] в переводе Вячеслава Куприянова:

Собака, которая умирает и знает, что умирает как собака,
и может сказать, что она знает, что умирает как собака, — есть человек.

*
Do not doubt him who tells you he is afraid, but be afraid of him who tells you he has no doubts.
-Erich Fried-

Wednesday, May 20, 2015

СМС с единственным словом «аминь»/ Psychiatrist - depressed and phobic

Виктор К., 52 года; психотерапевт и психиатр с 27-летним стажем:

«Если говорить о моем психическом здоровье, то мне присуща зимняя депрессия. Помимо депрессии у меня повышенная тревожность, мнительность, фобии — например, высоты или публичных выступлений. Еще у меня страх иметь детей, и их у меня нет. Я боюсь оставаться с детьми на улице, мне кажется, что с ними может что-то случиться.

Первую психотравму я получил при рождении, когда был придушен обвитой вокруг шеи пуповиной. В детстве мама-учительница оставляла меня одного рано, с трех лет. Сперва я спокойно на это реагировал. Но когда мне было лет пять, я уже знал время ее прихода, и если она опаздывала часа на два, у меня начиналась паника. Я выбегал на балкон, рыдал и просил кого-нибудь найти маму. Еще я писал ей записки: «Мама ты дура и крятинка, потому что оставляишь меня одново дома». Когда мне было семь, я сильно накричал на родителей. Я был тихий астеник [см. статью] и вдруг устроил скандал — много чего им кричал, но главной была такая фраза: «Когда вырасту, стану солдатом и убью вас!». После этой истории мама сразу отвела меня к психоневрологу. Та внимательно осмотрела меня и написала: «Лицо маскообразное, избыточная саливация, интересуется космосом, дружит только с девочками, нуждается в наблюдении». А тогда, в советское время, это означало, что я не совсем нормальный, что мое будущее под вопросом. К счастью, мама сообразила позвонить другу семьи — психиатру. Он ей сказал: «Ты с ума сошла? Немедленно беги в поликлинику, возьми карту и вырви эту страницу! Ты же всю жизнь ребенку изуродуешь». Она испугалась, побежала и вырвала страницу. Если бы она этого не сделала и машина советской психиатрии сработала, то я сейчас бы тут не сидел. Меня бы уже не было.

По характеру я — тип конституционально-депрессивный, то есть у меня пониженный фон настроения с просветами. [см. также] Но всегда приходилось работать, невзирая на свое состояние. Зимой, когда мало света, у меня наступает депрессия. В этом состоянии даже физически все сложнее дается. А тут приходит пациент со своими проблемами — они кажутся смешными по сравнению с проблемами врача, к которому он пришел, но пациент не должен об этом даже догадываться. Раньше я пытался бороться с депрессией, чтобы на работе нормально держаться. Ну, прежде всего, в ход шел алкоголь. Не во время работы, но после, чтобы получить какую-то разрядку.

Психиатры в Москве пьют чаще виски или коньяк. С крепких напитков на вино переходят по достижении солидного возраста, когда совмещать работу с алкоголем все труднее. Сейчас я не пью и не курю, так как постепенно формируется более осознанное поведение, и вредить себе сознательно не хочется.

Пару раз я пытался принимать антидепрессанты, во время зимних депрессий. Но с этими лекарствами не все так просто. Есть одна фармфирма, которая славится недобросовестностью своих клинических испытаний. Я стал принимать новый препарат и в это время поехал в Петербург на медицинскую конференцию. После заседаний мы с иностранными партнерами пошли в ресторан. Утром я не помнил ничего из предыдущего дня, хотя я ни капли алкоголя не выпил. Просто файл памяти был стерт. Я немедленно прекратил прием препарата. Сейчас он в России запрещен.

Если я не принимаю лекарства — а в последние годы я научился как-то регулировать свою жизнь и без серьезных лекарств, — я просто максимально сокращаю деятельность. Если наступает депрессия, а с годами она уже не так мешает мне жить, как прежде, я резко ограничиваю общение с людьми. Из дома — на работу, с работы — домой. Все. Дома у меня есть книги, интернет. И я сижу затворником. Это помогает. Нужно просто себя слушать. Еще у меня есть и определенная диета, которая снижает уровень тревоги, а также помогает в борьбе с артритом.

Недавно один литератор мне напомнил, как несколько лет тому назад праздновали день рождения бывшей жены в ресторане «Мадам Галифе». Окна там выходят в сад. Дело было зимой, и сад был уже темный. Я сидел спиной к окну, а окно было от потолка до пола. И я что-то рассказывал как раз о психиатрии. И вдруг я наклонился к этому своему приятелю и говорю, как он заметил, с совершенно изменившимся лицом: «Там так темно за стеклом, за спиной. Как-то это очень тревожно. Тебе не тревожно?» А тот как засмеется. Мол, вроде доктор, а разговаривает, как настоящий больной. Кстати, я, если это возможно, всегда сажусь спиной к стене и вхожу в дверь впереди дамы — это сохранилось навсегда после работы в психиатрии, техника безопасности. Сзади могут напасть больные. Входя в дверь, мы также предусматриваем возможность нападения, поэтому, защищая даму, входим первыми в отделение. У меня непереносимость открытых дверей.

Были у меня и эпизоды «отклоняющегося поведения», связанные с употреблением алкоголя и сильнодействующих средств одновременно. Однажды мы с директором аптечной фирмы, где я работал 20 лет тому назад, выпили транквилизаторов с алкоголем. Нам в очередной раз угрожали убийством бандиты. И он выдал мне стартовый пистолет для самозащиты. Я поехал в невменяемом состоянии на такси в гости к подруге жены, и в руках у меня во время поездки был этот пистолет. Таксист денег почему-то не взял. В гостях мне понравилась подруга хозяйки дома. Жена, кстати, там тоже присутствовала. И я, держа пистолет в руках, попросил всех лишних, как мне казалось, покинуть помещение. К лишним я отнес хозяйку дома, жену и всех весьма высокопоставленных гостей. Трудно вспомнить, что было у нас с этой дамой. Через три дня я пришел «сдаваться» к жене вместе с известным художником Ю. Тот читал моей жене по-французски Верлена, Бодлера и Рембо. Жена смягчилась, выставила икру, коньяк. После второй рюмки Ю. сказал моей жене: «А теперь я хочу выпить за Витю и мою дочь К., той ночью они полюбили друг друга, а сегодня утром решили пожениться». После этих слов жена ушла к родителям. Никогда не мешайте психотропные препараты с алкоголем! А лучше не имейте дела ни с тем, ни с другим.

Когда я устаю на работе, плохо себя чувствую, есть свои маленькие хитрости. Отводишь пациента в кабинет для гипноза, погружаешь его в транс, включаешь тихую музыку и входишь в транс вместе с ним, отдыхаешь, набираешься сил. Собственно, можно там, в одной комнате с пациентом, и покемарить просто, это, конечно, не вполне профессионально, но помогает.


Нестабильность психики среди психиатров и среди врачей-психотерапевтов — не редкость. За годы моей работы несколько знакомых психиатров — от аспиранта до профессора — совершили суицид. Мой друг — психотерапевт — года три назад покончил с собой. Там была уже какая-то деструкция. Однажды я его застал в собственном кабинете, наливающим в кофе реланиум, одновременно пьющим баночный коктейль и курящим гашиш. Однажды этот друг поехал на Волгу, где у него был дом, ночью написал две статьи и отправил адресатам, рано утром вышел на берег, сложил вещи, выпил коньяку, заел апельсином, разделся и ушел в воду. Жене он написал СМС с единственным словом «аминь».

Хотя я и врач с большим опытом работы, в такой предмет, как психическое заболевание, не верю. И депрессия, и психотическое состояние, и паническая атака или истерические реакции — это все проявления естественных биологических процессов адаптации, то есть стресс, приспособление организма к меняющимся условиям жизни или к изменениям внутри организма. Психиатры воздействуют на симптомы, на следствие, а мы пытаемся решить задачу, воздействуя на причину. Психотерапия — не жестко регламентированная деятельность. Специалист сам выбирает себе методики для работы с пациентом, в том числе руководствуясь собственным психическим складом.

Кстати, сегодня я позвонил своему другу и личному психотерапевту М. и спросил его, какие основные проблемы он видит у меня в настоящее время.
— У тебя нет проблем, — сказал он.
— Но раньше-то ведь были? — с надеждой спросил я его.
Раньше ты постоянно доказывал матери, что ты не сумасшедший, — отвечал коллега. — Несмотря на то, что в доказательствах это не нуждалось».

источник: Esquire, 19 апреля 2012, №77

Monday, May 18, 2015

Павел Павликовский о Веничке Ерофееве/ Paweł Pawlikowski - From Moscow To Pietushki (1990)

«Я вынул из чемоданчика всё, что имею, и всё ощупал: от бутерброда до розового крепкого за рупь тридцать семь. Ощупал — и вдруг затомился я весь и поблек... Господь, вот ты видишь, чем я обладаю. Но разве это мне нужно? Разве по этому тоскует моя душа? Вот что дали мне люди взамен того, по чему тоскует душа! А если б они мне дали того, разве нуждался бы я в этом?»
- В. Ерофеев. Москва - Петушки -

**
источник: 70 лет Венедикту Ерофееву (октябрь 2008 года)
Венедикт Ерофеев родился 24 октября 1938 года на железнодорожной станции Чупа за Полярным кругом и умер от рака 11 мая 1990 года в Москве. Предлагаемые видеозаписи бесед с Венедиктом Ерофеевым были сделаны Павлом Павликовским (Paweł Pawlikowski) для Би-Би-Си и вошли в документальный фильм о писателе, который демонстрировался в Европе под названием From Moscow to Petushki.


Интервью, взятое у Ерофеева в квартире на Флотской улице в Москве, где он жил с женой Галиной Носовой, было записано 26—27 сентября 1989 года, там же праздновался 51-й день рождения писателя 24 октября 1989-го. Другое интервью записано на даче в Абрамцево, где Венедикт Ерофеев подолгу жил в последний год.
Писатель говорит здесь при помощи микрофона: после второй операции на гортани он потерял голос.
Живой голос Ерофеева звучит в фильме, когда писатель включает для интервьюера запись своего чтения «Москва — Петушки» (она восстановлена и выпущена целиком издательским домом «Союз» в 2007 году; послушать).

**


source: From Moscow To Pietushki (A Journey About The Russian Modern Poet Yerofeyev)

Moscow Pietushki was a poetic journey into the world of the Russian cult writer Venedikt Erofeev, for which Pawlikowski won Emmy and RTS Awards, a Prix Italia and others.

The film is based on Erofeev's own novel titled “Moscow to the End of the Line”.

From Moscow to Pietushki embodies an extended meditation on two subjects: the life of controversial Russian poet Benedict Yerofeyev and the contemporary problem of alcoholism in post-Soviet Russia. As Pawlikowski underscores in the film's opening scenes, the subjects often intersected: Yerofeyev drank himself into oblivion with wicked homemade cocktails that would kill most - including "Lily of the Valley" (vodka mixed with athlete's foot medication) and "The Komsomol Girl's Tears" (a combination of lemon soda, lavender toilet water, herbal lotion, nail polish, mouthwash and the herb known as verbena). As Pawlikowski cuts between tangentially-related events from the poet's life, a loose and complex portrait emerges of a multidimensional individual: Yerofeyev in fact drank so fervently (and consumed such potent drinks) that he wound up in the Kaschenko Psychiatric Clinic, subject to the treatment of Dr. Mikhail Mozier. The author also embraced Catholicism not long before he died, and received a full baptism. Within the film, Pawlikowski travels to Yerofeyev's home, an apartment house where we see a woman sweeping the stoop — who presents herself as one of Yerofeyev's many detractors by dubiously asserting that any fellow countryman who consumed such prodigious quantities of alcohol doesn't deserve to be considered a Russian writer.


Психлечебница Кашенко, доктор Михаил Мазиев:
— Я покажу вам палату, в которой находился Ерофеев. В этом отделении находятся больные, склонные к злоупотреблению алкоголем. При поступлении он был в состоянии тяжелой алкогольной интоксикации. Постепенно поправился. В отделении вел себя очень скромно, никто из окружающих – ни больные, ни сотрудники, – не знали, что он писатель. ...И социальная деградация, и все психические расстройства... Во всей книге прослеживается клиническая картина алкогольного заболевания, которая является классической.


Игорь Авдиев, «Черноусый»:
— Веня привел меня к религии. Он в первую, буквально, нашу встречу подарил мне маленькое Евангелие от Иоанна. Кстати, лондонское издание. Он всех нас преобразил как бы, дал нам ту закваску Евангелия... Хотя сам он крестился буквально года два назад, принял католическую веру. Он всегда говорил, что крестится как Константин, который крестился перед самой смертью – чтобы праведно отойти; приняв крещение, очиститься и перейти в мир иной.


Уборщица в доме Ерофеева:
— Здесь живет Ерофеев. На 13-м этаже 78-я квартира. Известен теперь... Раньше не был известен, а теперь известен. Книга у него какая-то вышла, я не знаю. Я не читала его книг. По московскому, не писатель. Много очень пьет. И сейчас пьет. […] А-а-а, так это его день рождения? Так я пойду – пусть бутылку ставит.
(дородная тётя, с виду начальница ЖЭКа) — Ты его осуждаешь – а тебе бутылку поставить...


Иосиф Бродский:
— Легко сатирически высмеивать, легко быть забавным и остроумным, говоря о советской реальности, потому что она крайне абсурдна. Развенчать её очень просто. Но я понимаю, что не это было целью Ерофеева в его книге, он хотел освободиться, высказаться.


Вадим Тихонов, старый друг:
— Мы находимся на трассе Москва-Пекин, где и находится столица наших странствий – город Петушки. Кроме пития здесь делать нечего. Утром вставали, в одной деревне если не было водки – шли в другую... а нет, шли в третью.


— Цветет ли в Петушках жасмин?
— [секретарь компартии в Петушках] К сожалению, я не могу ответить на этот вопрос. Цветет ли у нас жасмин... Я не знаю.

Ну, Ерофеев, во-первых, как алкоголик, значит, нашим жителям, наверное, не понравился. И в то же время это человек, который пишет сегодня, значит, для жителей, и в том числе для жителей района... о том, что вот на его примере нельзя... (пауза) учить, что ли... (пауза) Нельзя...

Венедикт Ерофеев:
— Я приехал в Москву, когда мне было 16 лет. Я был дуралей.

И очень хотел поступить в московский университет. Я думал, что это Храм науки. А пошел налево - тупик, пошел направо - тупик... И подумал: Господи, я куда-то не туда попал.
...Во-первых, я стал читать Лейбница, во-вторых, начал выпивать. Перестал ходить на военные занятия. Наш майор говорит: «Ерофеев, главное в человеке — это выправка». Я говорю: «Это фраза не ваша, это фраза Германа Геринга. И между прочим, его в ноябре 1946 года повесили».
И с тех пор началась ненависть. И изгнание.


Психиатр Михаил Мазурский:
— Я думаю, что он не искал этого общества дна. Так сложилось: знаете, он тогда был без документов, без места в жизни. А там, где он работал, где он нашел себе это место – там не требовали ни трудовой книжки, ни военного билета. Приходи, работай, получай свои деньги, выпивай, ложись спать.

Вадим Тихонов:
— Когда его выгнали из очередного пединститута, он опять приехал, и я его устроил к себе на кабельные работы. Мы объездили полстраны.

Тянули кабель, перетягивали его, вытаскивали снова, потому что он замокал, и так до бесконечности, в течение 10 лет, примерно. Читали да пили – больше мы ничего не делали. «Петушки» он писал на станции Железнодорожная в вагончике. Тогда все уехали в отпуск, он там остался сторожить. И сидел писал. Я к нему когда приехал, услышал его смех – захожу, смотрю: сидит Ерофеев и пишет. И смеется. Я ему говорю: ну, хватит хохотать, Ерофейчик, пора и серьезным делом заниматься. — А у тебя что, Вадимчик? — А у меня идея. — Какая идея? — Надо выпить!

[отрывки Петушков читает Ерофеев, потом, уже с горловым аппаратом, комментирует]:

— (имитирует отзывы слушателей) «Очень смешно! Чрезвычайно смешно! Ерофеев очень шутить любит». Никакого трагизма они не обнаружили. Они, смотрю, вообще ничего не обнаружили.

Игорь Авдиев, «Черноусый»:
— Лет 8 или 10 мы жили в тупиках. Когда Вадя нас не привечал – бывали такие случаи, когда уже его жена утомлялась от нас с Веней, потому что комнатка была маленькая, и в комнатке стоял только небольшой диван и рояль. Места не было, и мы спали под роялем вместе с Веней.

А когда надоедали его жене и даже ему иногда, то приходилось садиться в электричку и просто-таки вот по старому любимому маршруту до Петушков. А потом последний поезд загоняли в тупик, и так в тупиках приходилось жить – и год, и два, и три – может быть, лет восемь. Просыпались рано утром и сразу же начинали: кому бежать в магазин за вином? Тогда мы устраивали конкурс: кто прочтет без запинки стихотворения. Различных русских поэтов. Скажем, я читаю Кольцова, или Веничка читает своего любимого Кольцова. Или я читаю Брюсова, Гумилева, Ахматову... И читаем-читаем... Если кто-то запнется или ошибется в какой-то строке, то должен был немедленно бежать в магазин и принести вина. Таким образом мы и говорили о литературе.


Психиатр Михаил Мазурский:
— Он чувствует то, что мы перестаем чувствовать. Страх перед смертью, перед взрослением, перед переменами. Без этого наркоза, который он имеет, ему трудно жить. Мне не кажется, что он получает от этого какой-то, как у нас сейчас говорят, кайф, какое-то приподнято-радостное настроение. Нет. Просто без этого трудно ему.


Ерофеев:
— Недавно я переехал навсегда в Абрамцево. От Москвы меня воротит и тошнит, почему-то постоянно тянет «шлепнуть». А здесь я гуляю, как бешеный кобель кружу по сугробам, по лесам, форсирую мелкие и крупные речки...
— Вы построили «Москву-Петушки» как Евангелие.

— Боже упаси! Я это написал без всякой претензии. Как, впрочем, писал и до этого, и после. И писал только для ближайших друзей. Чтобы их потешить, и немножко опечалить. 80 страниц потешить, а потом 10 страниц, чтобы их настолько опечалить, чтоб они забыли о веселье...
«Тит Андроник» трагедия, другие трагедии кончаются полной гибелью всех персонажей. А тут еще остается в живых кое-кто.


**
P. Pawlikowski documentaries

P. Pawlikowski: I think chronologically would be my favorite way. I only did films about stuff that interested me at the time, and the documentaries are my favorite; especially my early documentaries such as Moscow Pietushki [1990, aka From Moscow to Pietuski, about Russian writer Benedict Yerofeyev], Dostoevsky’s Travels [1991], Serbian Epics [1992, a film that documents Bosnia during wartime]. They’re all available to watch on my website, by the way.

They’re adventures, slightly off-key. There’s something I like about them. I mean, they’re not great works of art, definitely not. But they are very lively and they deal with period, characters and situations in a very free way.
- source

Books by Venedikt Erofeyev have been translated into more than 30 languages. Pawel Pawlikowski shot the documentary From Moscow to Pietushki (1989—1991) about him.
- source

В качестве иллюстраций - кадры из документального фильма Павла Павликовского.

Saturday, May 16, 2015

«Потом пришел Боря С. с какой-то полоумной поэтессой»/ Sedakova about Erofeev

Л.Б.: Но, тем не менее, вы попали потом еще и в круг Венедикта Ерофеева. Человек он, несомненно, необычный, а «Москва-Петушки» – произведение, несомненно, замечательное. Как это было? Вы можете рассказать об этом?

О.С.: С ним я познакомилась очень рано и потому, что один из моих однокурсников из Владимира [Борис Сорокин] был его другом. Это было на втором курсе, мне не было еще двадцати лет, и он все время мне рассказывал про некоего Веничку…

Л.Б.: …который тогда еще не был автором бессмертного произведения.

О.С.: Да, но он что-то уже написал, что в своем кругу уже было известно. И вообще, он был окружен таким мифом, что Веничка – это нечто. Еще не видя его, я только слышала разные о нем легенды. Он в это время был бездомный – скитался, работал на кабельных работах, как и написано об этом в «Петушках». В Москве он обычно у друзей останавливался. И вот этот мой однокурсник, Борис Сорокин, который потом стал дьяконом, меня привел на Веничкино тридцатилетие. Тогда я с ним в первый раз и увиделась. К этому времени уже были написаны первые главы «Петушков» – они лежали в тетрадке, на столе.

Л.Б.: То есть роман на ваших глазах возникал.

О.С.: Да. Там есть описание тридцатилетия, и как раз я там действую.

Л.Б.: То есть это правда, что вы отчасти героиня поэмы, поэтесса, которая там упоминается?

О.С.: Как героиня, наверное, нет. Но там была фраза: «Потом пришел Боря С. с какой-то полоумной поэтессой». Через много лет я его спросила: почему ты меня назвал «полоумной»? – а он сказал: «Я ошибся наполовину».

Л.Б.: То есть, только увидев, он сразу включил вас в главу «Петушков»?

О.С.: Да, он тогда все это писал.

Л.Б.: И читал это вам в процессе сочинения?

О.С.: Нет, после этого он закончил очень быстро, уже к концу года, а день рождения у него в октябре. Я думаю, что к концу того года у нас уже была эта тетрадка, которую в курилке университета мы зачитывали. Этот единственный экземпляр, который приносили его друзья – он был всегда окружен их компанией, – мы зачитывали вслух в курилке. Все это началось с одного экземпляра, написанного от руки в общей тетради в 48 листов.

Л.Б.: И какое это произвело впечатление на первый круг читателей?

О.С.: Потрясающее. Просто потрясающее. Все стали сразу читать, списывать; мы с Ниной Брагинской, наверное, два раза делали копии на машинке. Хотелось не только читать, хотелось другим раздавать, хотелось всем этим делиться. Это был шаг свободы немыслимой – между тем настроением, в котором было общество, и совершенно свободной позицией повествователя в «Петушках». Кроме того, это было блестяще написано, с тем блеском, который к тому времени был забыт в русской литературе. Но я сначала подумала, что это – дневник, я не совсем поняла, что это литературное произведение. Это потому, что Веничка таким был и в жизни. Он же там говорил, что обожает афористические высказывания.

Л.Б.: А кто-нибудь тогда записывал за ним?

О.С.: Да нет. Кто же тогда записывал? Все были бедные, магнитофонов ни у кого не было, фотоаппаратов не было. Вот сейчас, когда ту эпоху хотят вспоминать, оказывается, что ничего нет: нет свидетельств, нет никаких документов. Вдова поэта Александра Величанского говорит, что невозможно найти ни фотографий, ни записей чтения – почти ничего. Потому что это был круг совсем не оснащенный технически, бедный.

Л.Б.: Как же это жалко!

О.С.: Да. Есть совсем пропавшие вещи.

Л.Б.: Когда умер Леонид Губанов, были изданы воспоминания. Пусть нет документов, но, слава Богу, люди-то еще живы, и есть воспоминания. Мне кажется, чем больше их будет записано, тем лучше.

О.С.: Да, конечно. Но просто того, что сейчас в избытке-преизбытке, все сейчас зафиксировано в виде фотографий, видеосъемки, тогда этого совсем не было.

Л.Б.: Безумно жалко, ведь это – часть истории.

О.С.: Те, которые жили на официальной поверхности жизни, они даже представить себе не могли, что это была другая культура, другой мир. Теперь это называют андеграундом, но мы этого слова не использовали – оно не совсем подходило к тому, что происходило в гуманитарной культуре.

источник: Между наукой и поэзией. Беседа с Ольгой Седаковой

см. также

Friday, May 15, 2015

Warm-glow giving, «порнография бедности», GiveDirectly

Экономист Пол Нихаус (Paul Niehaus) объясняет, почему людям, которые жертвуют на благотворительность, на самом деле не важно, приносит ли это хоть кому-нибудь пользу.
Записал Андрей Бабицкий.


The assistant professor of economics in UC San Diego’s Division of Social Sciences, Paul Niehaus is a co-founder of GiveDirectly, which does exactly what the name suggests: It sends charitable donations, which average about $1,000 each — no strings attached — directly to the poor in impoverished African villages.
-source

Ученые пока не вполне понимают, что заставляет людей заботиться о других.
С одной стороны, некоторые люди удивительно щедры. Американцы отдают на благотворительные цели 2% ВВП страны. Если судить по этой цифре, они много думают о незнакомых людях. В то же время щедрые люди очень часто не имеют ни малейшего представления о том, как эффективно кому-то помочь. Например, только 3% благотворителей заявляют, что жертвуют деньги на ту или иную программу, основываясь на данных об эффективности возможных альтернатив. Не жертвуют, заметьте, а только заявляют. Это настолько привычно, что даже нашло отражение во многих языках, где «добрые намерения» служат эвфемизмом для «недостатка информации». Но если у людей и вправду хорошие намерения, что мешает им получить побольше информации?

В большинстве своем экономисты придерживаются взгляда, что дарители хотят быть эффективными, но им трудно найти нужную информацию. Если вы хотите пожертвовать небольшую сумму, то вы потратите на исследования эффективности больше, чем готовы были отдать. Кроме того, информация об эффективности — это общественное благо, которое трудно производить. Сотрудники НКО не всегда заинтересованы в том, чтобы широко рассказывать о тонкостях своей работы, и вовсе не по злому умыслу, а из стратегических соображений. Чтобы решить все эти проблемы, сейчас создается множество организаций, изучающих эффективность благотворителей.

Уже довольно давно [в 1989 году] экономист Джеймс Андреони (James Andreoni) предположил, что люди жертвуют деньги на добрые дела не только потому, что хотят реально улучшить кому-то жизнь, а потому, что хотят чувствовать удовлетворение от собственного хорошего поступка. Он назвал это чувство warm glow (теплое свечение; see Warm-glow giving). Иными словами, жертвователи не всегда хотят быть эффективными; иногда они всего лишь хотят думать, что эффективны. Это соображение едва ли выглядит очень оригинальным, но из него есть множество важных и неожиданных следствий.

Мы все понимаем, что восприятие и действительность — это совсем не одно и то же. Представьте, например, что мы размышляем, дать ли денег на еду для голодающих африканских детей. Теперь представьте, что вам стало известно, что организация, которая этим занимается, коррумпирована. Существенная часть ваших пожертвований была растрачена. Естественно, ваше удовлетворение от сделанного доброго дела уменьшится. Но верно и обратное: если вы не узнаете о растрате, вы будете продолжать чувствовать удовлетворение от того, что сделали мир лучше, хотя на самом деле не сделали. Ваши альтруистические предпочтения не могут всерьез относиться к детям на другом континенте, потому что их жизнь находится за пределами вашего опыта. Котируется только восприятие. И это ставит перед нами интересный вопрос: как люди будут делать выводы в мире, в котором восприятие сильнее реальности?

Я построил простую модель благотворительности. В ней действует один жертвователь, который не знает заранее, насколько эффективна будет его помощь, и один получатель помощи. После того как деньги были пожертвованы и потрачены, благотворитель — с некоторой вероятностью — ничего не знает о том, насколько эффективна была помощь. Например, он дал денег благотворительной организации и не получил про нее никаких новостей. При таком дефиците информации он вынужден сам интерпретировать ситуацию. Скорее всего, он выберет интерпретацию, которая ему выгодна. То есть решит, что плохие новости не укрылись бы от его внимания и их отсутствие — верный знак, что организация не ворует.

Работает этот эффект, естественно, только в том случае, если у жертвователя остается неопределенность. Поэтому, помогая, скажем, соседу, человек будет принимать решения в зависимости от того, пошла ли его помощь впрок. Но если речь идет о международной помощи, поведение жертвователя будет мало зависеть от эффективности пожертвований.

Самое важное следствие гипотезы состоит в том, что человек, дающий деньги на благотворительность, просто не хочет знать, что произошло с его средствами после пожертвования. Если он выяснит случайно, что его деньги были разворованы, он будет чувствовать себя хуже, потому что ему будет труднее убедить себя, что он сделал что-то хорошее.

С другой стороны, он захочет узнать какую-то информацию заранее, чтобы застраховать себя от подобного разочарования. Например, он захочет узнать, с какой вероятностью благотворительная организация вляпается в скандал. Критики часто говорят, что благотворительные организации слишком мало озабочены оценкой собственной эффективности и доступной сравнительной информации по разным организациям просто не существует. Вполне вероятно, что это не недоработка с их стороны, а эффективная маркетинговая стратегия. Интересы жертвователя и посредника совпадают: они оба хотят верить, что средства будут потрачены эффективно, и значит, любая дополнительная информация на этот счет скорее повредит, чем поможет.

Не желая строить свой маркетинг на эффективной работе, благотворительные организации часто используют рекламные кампании, описывающие страдания и нужду. Это объясняет явление, которое в профессиональных кругах называют «порнографией бедности» — запоминающиеся фотографии, которые изображают сцены крайней нужды. Вообще, благотворительные деньги гораздо чаще собирают, описывая проблему, а не пути ее решений.

Вот еще одно следствие модели: если человек хочет верить, что его пожертвования сделали мир лучше, он будет рад каждому напоминанию об этом. Может быть, поэтому люди гораздо чаще жертвуют деньги на решение проблем, от которых пострадали их близкие. По той же причине, вероятно, благотворительные организации тратят столько средств на благодарственные письма, постоянно напоминая людям про сделанные ими пожертвования.

Наконец, моя модель помогает понять, почему благотворительные организации часто призывают думать о пожертвованиях как о конкретных, легко запоминающихся объектах («купите корову бедному крестьянину»), в то время как на самом деле доноры не могут определять, куда будут потрачены их деньги (и мелкий шрифт это признает).

В экономике есть эксперимент под названием «Диктатор»: участнику опыта предлагается поделить $10 с незнакомцем, который не может повлиять на раздел суммы. Хотя теоретически все испытуемые могли бы совершенно безнаказанно забрать себе всю сумму, они редко поступают так на деле. Мои коллеги предложили участникам этого эксперимента потратить один доллар из десяти, чтобы узнать, с кем они делят деньги — инвалидом или наркодилером. Только треть испытуемых согласились на это. В жизни люди ведут себя так же, как и в лабораторном эксперименте. Фирма Hope Consulting проводила исследования общественного мнения и выяснила, что люди действительно исходят из благонамеренности и эффективности благотворительных организаций (по меньшей мере известных), если те не становятся героями скандалов.

Все сказанное выше относится, как ни странно, не только к частным благотворительным организациям, но и к большим институтам развития. Например, Всемирному банку потребовалось больше 50 лет, чтобы опубликовать первую оценку эффективности финансируемых им программ. Американское Агентство международного развития (USAID) заказывало такие исследования в 1970-х и 1990-х, то есть очень редко. Тут дело, конечно, не только в желании верить в лучшее, но и в разных политических вопросах. Но в любом случае полезно помнить, что мы тратим деньги на незнакомых людей совсем не так, как на себя самих.

В 2011 году мы открыли собственную благотворительную организацию под названием GiveDirectly. Принцип ее действия очень прост: мы находим в Кении дома, сделанные из глины и соломы, — исследования показывают, что это надежный признак бедности. Затем мы берем у хозяина дома номер мобильного телефона (а если его нет, даем ему сим-карту). После чего переводим на этот номер некоторую сумму денег. Когда мы начинали свою деятельность, нас спрашивали, не курим ли мы крэк: в мире благотворительности прямые денежные трансферы считаются страшной ересью. Но через два года наша организация заняла второе место в авторитетном рейтинге GiveWell.

Получатели, конечно, могут потратить наши деньги не эффективно, но они их потратят хотя бы на себя. В этом смысле мы застрахованы от посредников, которые, во-первых, тратят много средств на фандрайзинг, административную деятельность и прочие нужды, а во-вторых, не факт, что эффективны. У нас все гораздо проще: 5% идет на поиск нуждающихся, 3% — на перевод денег, 92% поступает напрямую на счет.

Кроме того, мы проводим массу исследований. Отчасти это помогает нам быть уверенными, что наша помощь действительно дает результат. Недавно были опубликованы результаты рандомизированного контролируемого исследования: мы объявили об его старте заранее, чтобы лишить себя возможности скрыть неудовлетворительные результаты. К счастью, результаты оказались оптимистичные; прямые трансферы улучшают несколько важных показателей уровня жизни. Это было показано не только у нас в Кении, но и в других местах.

Без таких экспериментов мы никогда не узнаем, что на самом деле помогает покончить с бедностью и как сделать международную помощь эффективнее. А это нужно делать, если мы хотим помочь, а не испытывать удовлетворение от того, что мы сделали доброе дело.

Источник: От добра добра не ищут; Esquire, № 95, декабрь 2013

Thursday, May 14, 2015

Внешность Тома Йорка эксплуатируют российские рекламщики/ Do I look unhealthy?

«А вы как провели вчерашний вечер? Не заболели, нет?»
«С чего это я должна заболеть? У меня что, нездоровый вид?» (с)

В интернете опубликована фотография рекламного щита с лидером британской рок-группы Radiohead Томом Йорком в окружении надписей на русском языке, рекомендующих принимать различные лекарства.

Снимок, сделанный, по-всей видимости, в какой-то российской аптеке, появился в твиттере 11 мая.
По замыслу авторов рекламы, вид британского музыканта поможет убедить покупателей приобретать средства от кожных заболеваний, общей слабости, непреодолимой усталости, головной боли, бессонницы, простуды и неспособности сосредоточиться.

NME напоминает, что в тот же день другой пользователь твиттера выложил снимок обложки иранской книги «Семейные и сексуальные проблемы мужчин», на которой также изображен Том Йорк.

-источник

p.s. Досужие интернет-юзеры брюзжат, что фото-де старое; я лично раньше этого адского трэша не видела.

Monday, May 11, 2015

Венедикт Ерофеев: Все равно пригвожденность, ко кресту ли, к трактирной стойке/ Genis about Venichka Erofeev

Даже тем, кто его знал, иногда кажется, что Веничка соткался из пропитанного парами алкоголя советского воздуха, материализовался из той мистической, фантасмагорической атмосферы, в которой вольно дышит его так никем и не превзойденная в нашей новейшей словесности проза. С каждым годом из тех, что прошли со дня его смерти [11 мая]  в 1990-м, все труднее поверить в то, что за мифическим образом Венички стоит настоящий — а не вымышленный, на манер Козьмы Пруткова — автор поэмы «Москва— Петушки», эссе о Василии Розанове, коллажа «Моя маленькая лениниана» и трагедии «Вальпургиева ночь».

Дело в том, что Венедикт Васильевич Ерофеев родился, жил и умер в другую — советскую — эпоху. Но он — один из очень и очень немногих русских писателей — в ней не остался. Немногочисленным страницам его сочинений удалось пересечь исторический рубеж, разделяющий две России — советскую и постсоветскую.

Почему же именно Веничке чуть ли не в одиночку выпала честь представлять нынешним читателям литературу последнего советского поколения?

Потому, что Ерофеева не интересовало все, что волновало ее. Он не просто стоял над всякой партийной борьбой, он заведомо отрицал ее смысл. Ерофеева не занимали поиски национальных корней или проблемы демократизации общества. В сущности, он был в стороне и от экспериментов литературного авангарда, который считает его своим классиком.

Суть его творчества в другом. Ерофеев — очень русский автор, то есть, как писал академик Лихачев, писатель, для которого светская литература намертво повязана с христианской традицией откровения, духовного прорыва из быта в бытие. Текст Ерофеева — всегда опыт напряженного религиозного переживания. Все его мироощущение наполнено апокалиптическим пафосом.

На этих древних путях и обнаруживается новаторство Ерофеева. Оно в том, что он бесконечно архаичен: высокое и низкое у него как бы еще не разделены, а нормы, среднего стиля нет вовсе. Поэтому все его герои — люмпены, алкоголики, юродивые, безумцы. Их социальная убогость — отправная точка: отречение от мира как условие проникновения в суть вещей. Прототипов ерофеевских алкашей можно было бы найти в монахах— аскетах, бегущих спасаться от искушений неправедного мира в пустыню. И действительно, в изречениях раннехристианских отшельников легко обнаружить типологическое сходство с ерофеевскими сочинениями.

В пьесе «Вальпургиева ночь» Ерофеев создал целую галерею подобных персонажей, отрезанных от окружающей, «нормальной» действительности стенами сумасшедшего дома. Характерно, что все значащие слова в этой пьесе отданы безумцам. Только им принадлежит право судить о мире. Врачи и санитары — всего лишь призраки, мнимые хозяева жизни. В их руках сосредоточена мирская власть, но они не способны к пылкому духовному экстазу, которым живут пациенты, называющие себя «високосными людьми».

Один из них — сам Ерофеев, автор, чья бесспорная темнота, сгущенная сложность постоянно искушает и провоцирует читателя. Ставя преграду пониманию своего текста, он обрекает нас на мучительные и увлекательные попытки проникнуть в его замысел. Ерофеев обрушивает на читателя громаду живого идеологического хаоса, загадочного, как все живое. В этом сюрреалистическом коктейле, составленном из искаженных цитат и обрывков характеров, из невнятных молитв и бессмысленных проклятий, из дурацких розыгрышей и нешуточных трагедий, он растворяет псевдовнятность мира.

Во вселенной Ерофеева не существует здравого смысла, логики, тут нет закона, порядка. Если смотреть на него снаружи, он останется непонятым. Только включившись в поэтику Ерофеева, только перейдя на его сюрреалистический язык, только став одним из персонажей, в конце концов — соавтором, читатель может ощутить идейную напряженность философско-религиозного диалога, который ведут «високосные люди». Но и тогда читатель сможет узнать ерофеевскую картину мира, но не понять ее. Истину ведь вообще нельзя получить из вторых рук.

По сути, Ерофеев перешел границу между изящной словесностью и чем-то другим — откровением? богословием? искушением?

Конечно, в советской литературе, увлеченно плутавшей в плоских реалистических схемах, Ерофеев — фигура одинокая. Пренебрегая злобой дня, Веничка смотрел в корень: человек как место встречи всех планов бытия.

* * *
На Западе я впервые столкнулся с Веничкой в 1979-м году. В Новой Англии тогда проходил фестиваль советского нонконформистского искусства. Вот на нем я и увидал самое странное в Америке зрелище — сцену из «Петушков», поставленную в университетском кабаре силами местных студентов. Если не брать в расчет не упомянутую в поэме «Смирновскую», инсценировку можно было бы назвать адекватной. Удалась даже Женщина трудной судьбы с фальшивыми стальными зубами — а ведь такой персонаж нечасто встречается в дебрях Массачусетса.

Объяснить это чудо взаимопонимания можно было только тем, что консультантом студенческого театра выступил знаменитый петербуржец и парижанин Алексей Хвостенко. Хиппи, богемный художник, драматург и поэт, чью написанную вместе с Анри Волохонским песню «Над небом голубым» через несколько лет запела вся молодая Россия, конечно, лучше других мог разъяснить симпатичным американским студентам, что такое «Слеза комсомолки», как и зачем закусывать выменем херес, а главное — почему в этой великой книге пьют.

Водка — действительно суть и корень ерофеевского творчества. Стоит нам честно прочесть поэму «Москва—Петушки», как мы убедимся, что водку не надо оправдывать — она сама оправдывает автора.

Алкоголь — стержень, на который нанизан сюжет Ерофеева. Его герой проходит все ступени опьянения — от первого спасительного глотка до мучительного отсутствия последнего, от утренней закрытости магазина до вечерней, от похмельного возрождения до трезвой смерти. В строгом соответствии этому пути выстраивается и композиционная канва. По мере продвижения к Петушкам в тексте нарастают элементы бреда, абсурда. Мир вокруг клубится, реальность замыкается на болезненном сознании героя.

Но эта, клинически достоверная, картина описывает лишь внешнюю сторону опьянения. Есть и другая — глубинная, мировоззренческая, философская, скажем прямо — религиозная.

О религиозности Ерофеева писал его близкий друг Владимир Муравьев, который уговорил его принять католичество, убедив Веничку, что только эта конфессия признает чувство юмора. Муравьев пишет:
«„Москва— Петушки" — глубоко религиозная книга... У самого Венички всегда был очень сильный религиозный потенциал... У него было ощущение, что благополучная, обыденная жизнь — это подмена настоящей жизни, он разрушал ее, и его разрушительство отчасти имело религиозный оттенок».

Парадоксальным образом эта религиозность выражалась через водку. На это обращает внимание в своих мемуарах другой близкий Ерофееву человек — поэт Ольга Седакова: «В своем роде возвышающей страстью был Венин алкоголь. Чувствовалось, что этот образ жизни — не тривиальное пьянство, а какая-то служба. Служба Кабаку?»

Похожая фраза есть и в его «Записных книжках»: «...все равно пригвожденность, ко кресту ли, к трактирной стойке».

Параллель тут глубока и принципиальна. Венедикт Ерофеев — великий исследователь метафизики пьянства. Алкоголь для него — концентрат инобытия. Опьянение — способ вырваться на свободу, стать — буквально — не от мира сего.

Водка — повивальная бабка новой реальности, переживающей в душе героя родовые муки. Каждый глоток «Кубанской» расплавляет заржавевшие структуры нашего мира, возвращая его к аморфности, к тому плодотворному первозданному хаосу, где вещи и явления существуют лишь в потенции.

Омытый «Слезой комсомолки» мир рождается заново — и автор зовет на крестины. Отсюда — то ощущение полноты и свежести жизни, которое, переполняя текст, заряжает читателя.

В этом странном, хочется сказать, первобытном, дикарском экстатическом восторге заключена самая сокровенная из множества тайн этой книги — ее противоречащий сюжету оптимизм.

Как бы трагична ни была поэма Ерофеева, она наполняет нас радостью: мы присутствуем на пиршестве, а не на тризне, на празднике, а не на поминках.

Рождение нового мира происходит в каждой строке, каждом слове поэмы. Главное тут не судьба его героя и даже не судьба его автора, а — слова, бесконечный, неостановимый поток истинно вольной речи, освобожденной от логики, от причинно-следственных связей, от ответственности за смысл и значение. Как в пушкинском «Пророке», водка отверзает Веничкины уста, вырывает грешный язык, чтобы заменить его на «жало мудрыя змеи» — и вот он уже жжет наши сердца каким-то неземным глаголом.

Но что говорит Веничка? На каком наречии? Что это за птичий язык, переполненный абсурдом и бессмыслицей?

Рассказывая о своих любимых стихах, Ерофеев особенно выделял «Стилизованного осла» Саши Черного. В этом стихотворении есть загадочная строка «Я люблю апельсины и все, что случайно рифмуется». Не есть ли это ключ к шифру Веничкиного «полива»? Не позволяет ли она растолковать диковинную поэтику Ерофеева, который доверяет не логике и смыслу, а именно случайному созвучию, игре звуков, сопоставляющих несопоставимое?

Мир Венички вызывает из небытия случайные, как непредсказуемая икота, совпадения: все здесь рифмуется со всем — молитвы с газетными заголовками, имена алкашей с фамилиями писателей, стихотворные цитаты с матерной бранью. В поэме нет ни одного слова, сказанного в простоте. В каждой строчке — кипит и роится зачатая водкой небывалая сложная материя. Пьяный герой с головой погружается в эту речевую протоплазму, оставляя трезвым заботиться о ее составе. Сам Веничка просто доверяется своему языку.

Вслушаемся в одно его дурашливое признание: «Мне как феномену присущ самовозрастающий логос».

«Логос» — в исконном смысле — это одновременно слово и смысл слова. Философы определяют этот термин как органическое, цельное знание, включающее в себя анализ и интуицию, разум и чувство. У Венички логос «самовозрастает», то есть Ерофеев сеет слова, из которых, как из зерна, произрастают смыслы. Он только сеятель, собирать жатву нам — читателям. И каков будет урожай, зависит только от нас, толкователей, послушников, адептов, переводящих существующую в потенциальном поле поэму на обычный язык.

Этот перевод неизбежно обедняет, а значит, и перевирает текст. Интерпретация Ерофеева — это тщетная попытка материализовать тень Веничкиного словоблудия. Вкладывая смысл в бессмыслицу, мы возвращаемся из его протеичного, еще не остывшего мира в нашу уже холодную однозначную вселенную.

В момент перехода— перевода теряются чудесные свойства ерофеевской речи, способной преображать трезвый мир в пьяный.

И тут становится понятно, что творческому наследию Венедикта Ерофеева угрожает успевший сложиться в литературной среде миф о Веничке, которого уже приобщили к лику святых русской литературы. В ее святцах он занял место рядом с Есениным и Высоцким. Щедро растративший себя гений, невоплощенный и непонятый — таким Ерофеев входит в мартиролог отечественной словесности. Однако, толкуя поэму в терминах ерофеевского мифа, мы убиваем в ней главное — игру. Мифу нужен страдающий писатель, а расплачивается за это его литература, ибо, обнаруживая в «Петушках» трагедию, мы теряем комедию; наряжая Ерофеева мучеником, мы губим в нем того полупьяного святого, поэта и мудреца, который уже перестал быть достоянием только нашей словесности.

Благая весть. Венедикт Ерофеев - Александр Генис (1997)