Friday, April 29, 2016

It’s just a cloud that comes along and covers me up

Michael Rosen's Sad Book

This is me being sad. Maybe you think I’m happy in this picture. Really I’m sad but pretending I’m happy.


I’m doing this because I think people won’t like me if I look sad.
Sometimes sad is very big. It’s everywhere. All over me. Then I look like this.

And there’s nothing I can do about it.

What makes me most sad is when I think about my son Eddie. I loved him very, very much but he died anyway. Sometimes this makes me really angry. I say to myself, “How dare he go and die like that? How dare he make me sad?”

Sometimes I want to talk about all this to someone. Like my mum. But she’s not here anymore, either. So I can’t.

I find someone else. And I tell them all about it.


Sometimes I don’t want to talk about it. Not to anyone. No one at all. I just want to think about it on my own.

Because it’s mine. And no one else’s.

Sometimes because I’m sad I do crazy things — like shouting in the shower…

Sometimes I’m sad and I don’t know why. It’s just a cloud that comes along and covers me up.
It’s not because Eddie’s gone. It’s not because my mum’s gone. It’s just because.



Where is sad? Sad is everywhere. It comes along and finds you.


When is sad? Sad is anytime. It comes along and finds you.

Who is sad? Sad is anyone. It comes along and finds you.

source

Tuesday, April 26, 2016

Sir John Betjeman & the St Pancras Station

После фильма, в частности, кадра со станцией метро и скульптурой - нагуглилось.


Сэр Джон Бетчеман (Sir John Betjeman; 28 августа 1906 — 19 мая 1984) — британский поэт и писатель, один из основателей Викторианского Общества.

*
Sir John Betjeman was one of the people principally responsible for saving both the St Pancras Chambers and the St Pancras Station from demolition in the 1960s. In tribute to the famous poet and railway lover the sculpture by Martin Jennings has been designed to stand at platform level to celebrate the man and his lovely nostalgic poetry for a bygone 'railway age'.
The poet is looking up in awe at the magnificent Victorian engineering splendour of the Barlow shed whilst catching hold of his hat.
- source
*
John Betjeman, who helped to save St Pancras station from demolition in the 1960s, has been honoured with a seven-foot high bronze statue on the main concourse of the new station next to the arrival point of the Eurostar. The statue, created by Martin Jennings and commissioned by London and Continental Railways, owes its existence to the daughter of the late poet laureate and the keeper of her father's flame, Candida Lycett Green. It was opened in 2007.

The larger than life-size statue of Betjeman depicts him walking into the new station for the first time. He is looking up at the great arc of the train shed - which he always did because it took his breath away. He is leaning back and holding onto his hat, his coat tails billowing out behind him, caught by the wind from a passing train. He is carrying a Billingsgate fish basket containing books. There was some discussion about having Archie, Betjeman's beloved teddy bear, in the fish basket but it was felt that no one would know who he was.

The statue is standing on a disc of Cumbrian slate inscribed with Betjeman's name and dates and the words "Who saved this glorious station". Round the rim, Jennings has chosen words from the poem Cornish Cliffs:
"And in the shadowless unclouded glare /
Deep blue above us fades to whiteness where /
A misty sea-line meets the wash of air."

The lines aptly describe the arching roof of St Pancras station. Surrounding the statue and base is a series of satellite discs of various sizes set into the floor and hand-inscribed by Jennings with quotations from Betjeman's poetry.

The inscriptions on the discs are carved without the addition of poem titles.
Martin Jennings says:
"I want texts that have a particular meaning but also point to something bigger, so some hint at the joy of trains and travel and stations and architecture, some the seascapes at the other ends of the lines, and one or two the feelings of yearning associated with stations and life."
- source

*
Archibald Ormsby-Gore, better known as Archie, was the teddy-bear of English poet laureate John Betjeman. Together with a toy elephant known as Jumbo, he was a lifelong companion of Betjeman's.
Betjeman brought his bear with him when he went up to university at Oxford in the 1920s, and as a result Archie became the model for Aloysius, Sebastian Flyte's bear in Evelyn Waugh's novel Brideshead Revisited.

In the 1940s, Betjeman also wrote and illustrated a story for his children, entitled Archie and the Strict Baptists.

Betjeman also wrote a poem "Archibald" in which the bear is temporarily stuffed in the loft for fear of Betjeman appearing "soft" to his father.

Archie and Jumbo were in Betjeman's arms when he died in 1984.

see also

Monday, April 25, 2016

Chornobyl

Born in 1985, Alina Rudya and her mother were evacuated after the April 26, 1986, explosion at the nearby Chornobyl nuclear power plant’s reactor No. 4.
Her father kept working at the plant for 18 months afterwards and made frequent visits there for many years as part of scientific research missions. He died in 2006 at age 47 of radiation-related cancer and the book is dedicated to him.
Alina Rudya raised $12,000 on Kickstarter to pursue her dream of publishing a photo-essay book on her hometown that went from 50,000 residents to ghost town overnight.

source; see more

* * *
Around 100 elderly women have returned to the zone over the years, the yearning for their homes overriding their fear of radioactivity.
U.S. author and documentary maker Holly Morris’s documentary, entitled “Babushkas of Chornobyl,” tells the story of three of these woman in particular -- Hanna Zavorotnya, Maria Shovkuta and Valentyna Sachenok – who live in the villages of Kupovate, Opachichi, and Teremtsi in the exclusion zone.
Surviving on pensions brought to them by social workers, and some supplies from plant workers or scientists who study the effects of the radiation, the women also grow vegetables and collect mushrooms and berries.

Even so, the women who came back to their abandoned homes tend to live longer than the villagers who moved away.
Holly Morris puts the babushkas’ longevity down to psychological factors, including avoiding the stress that comes from resettlement. In interviews with people who fled the Chornobyl zone, Morris found out they often face higher levels of anxiety, depression, alcoholism, unemployment and stress from the disruption of their social networks.
"Those who left are worse off now. They’re dying of sadness".

Meanwhile, the babushkas of Chornobyl live out their remaining years in a poisoned paradise – the evacuation of the bulk of the human population has unleashed nature in the zone, with animals, birds and vegetation rebounding in the absence of people. Only the disconcerting bleeps of Geiger counters, and fenced and guarded areas indicate the invisible radioactivity in the zone.

source

Saturday, April 23, 2016

cat quiz, cat facts

What are a group of cats called?
A clowder

Which word is the technical term for "hairball"?
Bezoar
A bezoar is a ball of swallowed foreign material most often composed of hair or fiber. It collects in the stomach and fails to pass through the intestines.

Domestic house cats are not nocturnal; they actually are crepuscular, meaning they are most active at dusk and dawn.

Cats can’t take sweetness
According to an article in Scientific American, cats “lack 247 base pairs of the amino acids that make up the DNA of the Tas1r2 gene”. This prevents them from being able to taste sweets in the same way we do.

The surface folding and structure of a cat’s brain is approximately 90% similar to a human’s.

Female cat - spayed; male – neutered.

Cats use their whiskers as feelers to see whether a space is big enough for them to get through.

The strongest cat sense is hearing. On average, cats can hear up to 64kHz.

While cats are unable to see in total darkness, their eyes are much better adapted to seeing in lower levels of light than humans.

The furry tufts inside a cat’s ear are called ear furnishings.

Feline nose prints are as unique as human fingerprints.

A male cat is referred to as "a Tom"; female cat is referred to as “a Molly”. The term “queen” is more suitable for cats who are nursing or pregnant.

- source

Thursday, April 21, 2016

meditative ode to the simple joys of human-animal companionship

The White Cat and the Monk






Review
“…there is no denying that this a beautiful piece of bookmaking. The watercolor-and-ink artwork has both heft and humor, especially in the joyful depictions of the manuscripts. The shift from the darkness of the early spreads to the bright color of the characters' time together captures the pleasure of the relationship. The final spread of daybreak, meanwhile, is irresistible. Readers who consider the story’s underlying messages about necessities, companionship, and fulfillment will come away enriched.” — Booklist, Starred Review

"A stunningly illustrated meditative ode to the simple joys of human-animal companionship and the pursuit of knowledge." — School Library Journal, Starred Review.

“It’s a sophisticated and subtle story about the pursuit of joy—one that will easily resonate with readers young and old.” — Publishers Weekly, Starred Review.

"Reminiscent of the succinct storytelling and expressive brushwork of Chris Raschka and Kevin Henkes, this quiet, historical gem will charm children and adults alike." — Kirkus Reviews, Starred Review.

"The adaptation . . . is as unostentatious as the watercolor-and-ink illustrations, which meld a medieval spirit with a modern sense of cartooning, a juxtaposition that is fresh and seems entirely right. " — Horn Book

"Truly a wonderful book, The White Cat and the Monk expresses the richness of the relationship between the two characters." — Canadian Review of Materials
- source

Sunday, April 17, 2016

urban dwellers could be suffering in the same way as animals kept in captivity

Study of brain activity shows it struggling to process complex urban landscapes

Humans may be hard-wired to feel at peace in the countryside and confused in cities – even if they were born and raised in an urban area.

According to preliminary results of a study by scientists at Exeter University, an area of the brain associated with being in a calm, meditative state lit up when people were shown pictures of rural settings. But images of urban environments resulted in a significant delay in reaction, before a part of the brain involved in processing visual complexity swung into action as the viewer tried to work out what they were seeing.

The study, which used an MRI scanner to monitor brain activity, adds to a growing body of evidence that natural environments are good for humans, affecting mental and physical health and even levels of aggression.

Dr Ian Frampton, an Exeter University psychologist, stressed the researchers still had more work to do, but said they may have hit upon something significant.

“When looking at urban environments the brain is doing a lot of processing because it doesn’t know what this environment is,” he said. “The brain doesn’t have an immediate natural response to it, so it has to get busy. Part of the brain that deals with visual complexity lights up: ‘What is this that I’m looking at?’ Even if you have lived in a city all your life, it seems your brain doesn’t quite know what to do with this information and has to do visual processing,” he said.

Rural images produced a “much quieter” response in a “completely different part of the brain”, he added. “There’s much less activity. It seems to be in the limbic system, a much older, evolutionarily, part of the brain that we share with monkeys and primates.”

The effect does not appear to be aesthetic as it was found even when beautiful urban and “very dull” pictures of the countryside were used.

Professor Michael Depledge of Exeter University, a former Environment Agency chief scientist, said urban dwellers could be suffering in the same way as animals kept in captivity. He said the move to the cities had been accompanied by an “incredible rise in depression and behavioural abnormalities”.

“I think we have neglected the relationship that human beings have with their environment and we are strongly connected to it,” he said. “If you don’t get the conditions right in zoos, the animals start behaving in a wacky way. There have been studies done with laboratory animals showing their feeding is abnormal. Sometimes they stop eating and sometimes they eat excessively. How far we can draw that parallel, I don’t know.”

source: Human brain hard-wired for rural tranquility

Thursday, April 14, 2016

совпадения: цитаты на тему "the world is your mirror"

По совпадению – нашлись одна за другой три независимые друг от друга цитаты на одну тему «мир – отражение меня».

«Если мы видим гадость — значит, она в нас. Подобное соединяется с подобным. Если я говорю: вот пошел ворюга — значит, я сам стырил если не тысячу долларов, то гвоздь. Не осуждайте людей, взгляните на себя». (Пётр Мамонов)

Вскоре, случайно - на тему же:
...the world is a mirror, and everyone and everything around you is simply reflecting back to you your own inner thoughts and feelings. - source

И у Буковски:
...я взял её на руки и погладил, но странно –
кошка была не та. шерсть жесткая,
а глаза – злые.

Monday, April 11, 2016

understanding undeserved pain - Charles Bukowski (1920-1994)

Charles Bukowski was born as Heinrich Karl Bukowski in Andernach, Germany, to Heinrich (Henry) Bukowski and Katharina (née Fett).

Bukowski's parents met in Andernach in Germany following World War I. The poet's father was German-American and a sergeant in the United States Army serving in Germany following Germany's defeat in 1918. He had an affair with Katharina, a German friend's sister, and she became pregnant.
Charles Bukowski repeatedly claimed to be born out of wedlock, but Andernach marital records indicate that his parents married one month before his birth.

On April 23, 1923, the family sailed from Bremerhaven (Germany) to Baltimore, Maryland, where they settled. Bukowski's parents began calling their son the Anglophone version of his first name ('Heinrich'), 'Henry', in order to help him assimilate, the poet would later adopt the Anglophone version of his middle name ('Karl'), 'Charles'.

The family settled in South Central Los Angeles in 1930, the city where Charles Bukowski's father and grandfather had previously worked and lived.

In the 1930s the poet's father was often unemployed.
In the autobiographical "Ham on Rye" (1982) Charles Bukowski says that, with his mother's acquiescence, his father was frequently abusive, both physically and mentally, beating his son for the smallest imagined offence.
During his youth Bukowski was shy and socially withdrawn, a condition exacerbated during his teens by an extreme case of acne. Neighborhood children ridiculed his German accent and the clothing his parents made him wear.

In "Bukowski -- Born Into This", a 2003 film, Bukowski states that his father beat him with a razor strop three times a week from the ages of 6 to 11.
He says that it helped his writing, as he came to understand undeserved pain.
«Отцу нравилось пороть меня ремнём для правки бритвы. Мать его поддерживала. Грустная история».

In his early teens, Bukowski had an epiphany when he was introduced to alcohol by his loyal friend William "Baldy" Mullinax, son of an alcoholic surgeon.
"This [alcohol] is going to help me for a very long time", he later wrote, describing the genesis of his chronic alcoholism; or, as he saw it, the genesis of a method he could use to come to more amicable terms with his own life.
«Мне нравилось быть пьяным. Я понял, что полюблю пьянство навсегда. Оно отвлекало от реальности». (Хлеб с ветчиной)

"В шестнадцать лет он однажды вечером явился домой пьяный и его стошнило на ковёр в гостиной. Отец схватил его за шкирку и начал тыкать носом в лужу блевотины, как собаку. Сын взорвался, размахнулся как следует и врезал папе в челюсть. Генри Чарльз Буковски-старший упал и долго не вставал. После этого он ни разу не поднял на сына руку." — выдержка из интервью с Ч. Буковски за 1976 год, Rolling Stone

«Началось с того, что по молодости я написал кое-что и спрятал в ящик комода. Отец нашёл — тут-то всё и завертелось. “Никому никогда не захочется читать такое говно!” И он был недалёк от истины».

«Я бросил писать на десять лет — просто пил, жил и перемещался, и сожительствовал с дурными женщинами», — потерпев неудачу в литературном мире, Буковски вернулся в Лос-Анджелес жить с родителями. «Началось где-то в 1945-м. Я сдался. Не потому, что считал себя плохим писателем. Я просто подумал, что никак не проломиться. Отложил писательство с омерзением».

In 1969 Bukowski accepted an offer from Black Sparrow Press publisher John Martin and quit his post office job to dedicate himself to full-time writing. He was then 49 years old.

“Я писал и раньше, а он время от времени выходил на связь: «Пришлите мне ещё, давайте я посмотрю». И я ему что-то присылал. Наконец он говорит: «Я тебе так скажу, Хэнк». Я говорю: «Чего?» И он говорит... а при этом я тогда работал на почте уже одиннадцать с половиной лет… И вот он говорит: «Я тебе так скажу. Если ты бросишь свою почту, я буду платить тебе сто долларов пожизненно». Я говорю: «Чего?» А он: «Ну да. Если ты даже ничего больше не напишешь, я буду платить тебе по сто долларов в месяц всю оставшуюся жизнь». Я говорю: «Ну, это неплохо. Дай мне подумать чуток?» Он говорит: «Конечно». Не знаю, сколько я думал, — наверное, ещё пару пива выпил, а потом перезвонил ему и сказал: «Договорились».”

In 1976, Bukowski met Linda Lee Beighle, a health food restaurant owner, aspiring actress and devotee of Meher Baba. Two years later Bukowski moved from the East Hollywood area, where he had lived for most of his life, to the harborside community of San Pedro, the southernmost district of the City of Los Angeles. Beighle followed him and they lived together intermittently over the next two years. They were eventually married by Manly Palmer Hall, a Canadian-born author and mystic, in 1985.

(Буковски, Линда Ли и кот Мэнкс)

Со своей последней женой, Линдой Ли Бегли, писатель познакомится в процессе написания романа «Женщины», случайно заехав в принадлежащую Бегли закусочную. Журналистка Village View так описывала Бегли: «В девичестве Линда Бегли уехала из дому и основала ресторанчик здоровой пищи — такие во множестве усеивали весь Лос-Анджелес в 1970-х годах. Своё заведение в Редондо-Бич Линда закрыла в 1978 году, за два месяца до того, как „Хэнк“ сделал ей предложение; она утверждает, что по сию пору даёт супругу советы о правильном питании. Ей удалось убедить его отказаться от красного мяса и существенно ограничить жидкий рацион вином и пивом».

«Я одиночка, я занимаюсь своим. Бесполезно. Всё время спрашивают меня про Керуака, и неужели я не знаком с Нилом Кэссади, не был ли я с Гинзбергом и так далее. И я вынужден признаваться: нет, всех битников я пробухал; я тогда не писал ничего».

«Я люблю классическую музыку. Она есть, но её нет. Она не поглощает собой работу, но присутствует в ней».
Говоря о времени, описанном в «Фактотуме», Буковски вспоминал: «Хорошо было по вечерам возвращаться с фабрик домой, раздеваться, забираться в темноте на кровать, наливаться пивом и слушать». Любимым композитором писателя был Ян Сибелиус, которого Буковски ценил за «страсть, которая тебе фары вышибает».

За четыре года до смерти писатель говорил: «Если я перестану писать, значит, я умер. Умру — вот и остановлюсь».

Bukowski died of leukemia on March 9, 1994, in San Pedro, aged 73, shortly after completing his last novel, Pulp. The funeral rites, orchestrated by his widow, were conducted by Buddhist monks.
An account of the proceedings can be found in Gerald Locklin's book "Charles Bukowski: A Sure Bet".
His gravestone reads: "Don't Try", a phrase which Bukowski uses in one of his poems, advising aspiring writers and poets about inspiration and creativity.
Bukowski explained the phrase in a 1963 letter to John William Corrington: "Somebody at one of these places [...] asked me: 'What do you do? How do you write, create?' You don't, I told them. You don't try. That's very important: not to try, either for Cadillacs, creation or immortality. You wait, and if nothing happens, you wait some more. It's like a bug high on the wall. You wait for it to come to you. When it gets close enough you reach out, slap out and kill it. Or if you like its looks you make a pet out of it."

* * *
История одного упрямого сукина сына — Чарльз Буковски

он пришел к моей двери однажды вечером —
промокший, тощий, избитый, запуганный
белый, бесхвостый, косоглазый кот
я впустил его и накормил. он остался,
научился мне доверять. но однажды приятель,
подъезжая к дому, сбил его
я отвёз к ветеринару то, что осталось
он сказал: «вот таблетки... но шансов немного...
хребет переломан... он был сломан и раньше, но как-то сросся,
если выживет кот, то не сможет ходить...
посмотри на рентген: в него стреляли, вот видишь:
дробь осталась внутри... ещё у него когда-то был хвост,
но кто-то его отрезал...»
я забрал кота домой, стояло жаркое лето,
самое жаркое за много десятилетий,
я положил его на пол в уборной,
дал ему воды и таблеток,
он не притронулся ни к еде, ни к воде.
я обмакнул палец и смочил ему губы
и стал говорить с ним,
я не отходил от него ни на шаг, разговаривал с ним,
нежно гладил его, а в ответ он смотрел на меня
бледно-голубыми косыми глазами
шли дни, и вот он впервые сдвинулся с места
он пополз на передних лапах
(задние не работали)
добрался до своего лотка, с трудом в него залез
и я услышал трубы, возвестившие здесь,
в этой ванной, и всему городу, о возможной победе
я болел за кота — мне от жизни досталось,
не так, как ему, но тоже неслабо
однажды утром он поднялся, встал, но упал
и посмотрел на меня.
«ты сможешь», сказал я ему
он пытался снова и снова, вставал и падал
наконец, смог сделать несколько шагов,
он шатался, как пьяный,
задние ноги не хотели слушаться,
он снова упал, отдохнул и поднялся опять
остальное вы знаете: сейчас у него всё в порядке
он косоглаз и почти беззуб, но его грациозность вернулась,
а выражение глаз никогда не менялось...
иногда я даю интервью,
меня спрашивают о жизни и литературе,
а я напиваюсь, показываю моего косоглазого,
подстреленного, сбитого машиной, обесхвосченного кота
и говорю: «вот, посмотрите на это!»
но меня не понимают и спрашивают: «вы хотите сказать,
на вас повлияла проза Селина?»
«нет! — я хватаю кота, — на меня влияет то, что происходит!
например, вот такое! вот это! вот это!»
я потрясаю котом, поднимаю его повыше
в прокуренном и пьяном свете,
он спокоен, он всё понимает...
и на этом все интервью заканчиваются
хотя иногда я горжусь, когда позже вижу картинки:
вот — я, а это — мой кот
и мы сфотографированы вместе.
он тоже знает, что всё это — чушь, но что от этого как-то легче.

Charles Bukowski — The History Of One Tough Motherfucker

he came to the door one night wet thin beaten and
terrorized
a white cross-eyed tailless cat
I took him in and fed him and he stayed
grew to trust me until a friend drove up the driveway
and ran him over
I took what was left to a vet who said, “not much
chance… give him these pills… his backbone
is crushed, but is was crushed before and somehow
mended, if he lives he'll never walk, look at
these x-rays, he's been shot, look here, the pellets
are still there…also, he once had a tail, somebody
cut it off…”
I took the cat back, it was a hot summer, one of the
hottest in decades, I put him on the bathroom
floor, gave him water and pills, he wouldn't eat, he
wouldn't touch the water, I dipped my finger into it
and wet his mouth and I talked to him, I didn't go any-
where, I put in a lot of bathroom time and talked to
him and gently touched him and he looked back at
me with those pale blue crossed eyes and as the days went
by he made his first move
dragging himself forward by his front legs
(the rear ones wouldn't work)
he made it to the litter box
crawled over and in,
it was like the trumpet of possible victory
blowing in that bathroom and into the city, I
related to that cat-I'd had it bad, not that
bad but bad enough
one morning he got up, stood up, fell back down and
just looked at me.
“you can make it,” I said to him.
he kept trying, getting up falling down, finally
he walked a few steps, he was like a drunk, the
rear legs just didn't want to do it and he fell again, rested,
then got up.
you know the rest: now he's better than ever, cross-eyed
almost toothless, but the grace is back, and that look in
his eyes never left…
and now sometimes I'm interviewed, they want to hear about
life and literature and I get drunk and hold up my cross-eyed,
shot, runover de-tailed cat and I say, “look, look
at this!”
but they don't understand, they say something like, “you
say you've been influenced by Celine?”
“no,” I hold the cat up, “by what happens, by
things like this, by this, by this!”
I shake the cat, hold him up in
the smoky and drunken light, he's relaxed he knows…
it's then that the interviews end
although I am proud sometimes when I see the pictures
later and there I am and there is the cat and we are photo-
graphed together.
he too knows it's bullshit but that somehow it all helps.

[he knows it’s bullshit too but it helps get the old catfood, right?]

- Feb. 28 1983

* * *
- source

* * *
Хорошо, когда вокруг целая куча котов и кошек.
Если тебе плохо — взгляни на своих кошек, и тебе станет лучше, потому что они всё знают, знают таким, как оно есть на самом деле.
Их ничем не разволнуешь. Они просто всё знают.
Они — спасители.
Чем больше у тебя котов и кошек, тем дольше ты проживешь. Если у тебя сто котов, то ты проживешь в десять раз дольше, чем если бы у тебя было только десять. Однажды это обнаружится, и люди станут заводить по тысяче кошек и жить вечно. Это в самом деле забавно.

Having a bunch of cats around is good.
If you're feeling bad, you just look at the cats, you'll feel better, because they know that everything is, just as it is.
There's nothing to get excited about. They just know.
They're saviors.
The more cats you have, the longer you live. If you have a hundred cats, you'll live ten times longer than if you have ten. Someday this will be discovered, and people will have a thousand cats and live forever. It's truly ridiculous.
Charles Bukowski
- source

* * *
Буковски в моих переводах

Thursday, April 07, 2016

если все не так, как нам говорят/ BG quote

На одном заборе в городе Тамбове написано: "Наши представления о том, как все должно быть, мешают нам жить".
Сложно представить себе более важную на сегодняшний день фразу. Ведь и действительно, всю нашу жизнь родители, друзья, школа, радио, телевидение, кино, книги учат нас - как нам воспринимать окружающую нас действительность, как нам жить и как оптимально существовать в этом мире. И мы воспринимаем все это за чистую монету, ни на секунду не задумываясь, что нас учат жить так, чтобы нас было удобно распределять по полочкам, ящичкам и управлять нами. Мы не спрашиваем - а что, если поступить совсем не так? Что если начать делать по-другому? Что, если все не так, как нам говорят? Что, если мы родились на свет не совсем для того, чтобы просто ехать по рельсам от рождения до смерти?

БГ,
Мысли 7 апреля 2013

Один из комментариев:
Vitalii Nesterenko: Попробовал пожить своим умом невзирая и вопреки опыту предков и окружения - понравилось и даже привело к величию духа и благополучию. Буду продолжать!

Wednesday, April 06, 2016

Призываю к адекватности оценок и к присутствию духа/ encouraging Petranovskaya

Семейный психолог Людмила Пертановская.
Борьба с унынием методом «от противного» (отрывки)

Беднеть, конечно, невесело. Но мы в последние годы потребляли как страна если не первого, то второго мира, имея уровень государства и экономики как у страны мира третьего. Что ж, эта хлестаковщина кончилась. Приехал всамделишный ревизор, по имени Реальность, немая сцена. Придется по одежке протягивать ножки, и это лучшее, что могло с нами случиться, пока мы еще больше кредитов не набрали и еще десяток мегапроектов не начали. Придется больше думать про свою ситуацию, а не про то, уважает ли нас Америка. Придется включить голову и оценить реальное положение дел. Начать меньше потреблять и больше делать. Здоровое и полезное состояние, я считаю.

Конечно, есть риск, что падение перейдет в пикирование, если цена на нефть совсем рухнет. Если в одночасье перестанут платить бюджетникам и пенсионерам, масштаб бедствия станет таким, что уже никому не поможешь, только гуманитарной помощи от мира ждать. Это было бы плохим вариантом, но пока на него ничто не указывает. Пока все просело достаточно, чтобы протрезветь, но не настолько, чтобы терять голову от паники. То, что нужно.

Власти, безусловно, сволочи и гнобят. Болотные процессы, дела по 282, Савченко, «иностранные агенты». Но поминать по каждому поводу 37-й год неприлично, мне кажется. Уровень репрессий на данный момент даже не сравнился с брежневским. Если сравнить по уровню репрессий инакомыслящих сегодняшнюю Россию с Америкой времен Маккарти, Испанией времен Франко или с Чили времен любимого многими Пиночета, у нас еще ничего. Средней паршивости диктатура.
Не сравнить даже ситуацию Надежды Савченко с тем, как при «демократичном» Горбачеве умер от голодовки на зоне Анатолий Марченко*. Тогда почти никто не знал, что происходит. Человек вел свой с ними бой практически в одиночку. За Надежду переживает не только вся Украина, но и большая часть мира, и многие в России. Ни одно нарушение ее прав не остается безвестным и безнаказанным, и это знает каждый исполнитель, и заказчик, конечно.

[*Марченко Анатолий Тихонович (Anatoly Marchenko, 23.01.1938, Барабинск, Новосибирская область, РСФСР – 8.12.1986, Чистополь, Татарская АССР).
Мемуарист, публицист. Автор первой документальной книги о политических лагерях послесталинского периода.
Последний советский политический заключенный, погибший в тюрьме.
Радио Свобода: В сентябре 1981 года он был осужден в шестой раз по статье антисоветская агитация и пропаганда. Приговор – 10 лет лагеря строгого режима и 5 лет ссылки. 4 августа 1986 года Анатолий Марченко объявил голодовку с требованием освободить всех политзаключённых в СССР.]

... какой смысл в ответ на каждую бредовую идею какого-нибудь, прости Господи, депутата, начинать пугать себя и других грядущим 37 годом? Какой 37 год, я вас умоляю. Все средства, выделенные на расстрелы и рытье могил, быстренько разворуют.

Массовые репрессии – удел режимов, рвущихся к вершине будущих свершений под лозунгами великих идей и расходующих в этом порыве людской капитал. У нашего убогого – ни вершин, ни идей, ни будущего. Истрачен и людской капитал, мы и так по необъятной территории размазаны тонким слоем, как масло на кризисном бутерброде.
Все, что может наш режим – подыхая, покусать кого-то. Что тоже, конечно, малоприятно и ни к чему, так что загранпаспорт с открытыми визами не помешает. Не думаю, что они будут закрывать границы – зачем? Если бы все те, кто уехали за последние годы, были сейчас здесь, вечер бы уже давно перестал быть томным. А так предохранительный клапан работает, всем удобно.

Люди подвержены групповой динамике. Люди внушаемы. Люди слабы перед древним разделением на «свой-чужой».

Накосячив, власть вынуждена становиться еще агрессивнее и продолжать «нагнетать», пока не началось. Обратная связь тщательно обрубается, другая точка зрения делается недоступной или даже опасной, уровень ответственности общества снижается, а с ним и качество суждений. Какой смысл разбираться в вопросе, если от тебя все равно ничего не зависит?
Люди всюду похожи, это правила разные, и их влияние на людей разное. Переводить фокус внимания с качества правил на качество людей – значит создавать и продвигать ложь. Зачем?
Я понимаю, зачем это власти, им нравится идея про «народ, не готовый к демократии», «народ, любящий сильную руку». Эта картинка старательно поддерживается тысячами проплаченных постов, статей и «соцопросов». Я не понимаю, зачем подыгрывать?

Призываю ли я к оптимизму? Да нет. Просто к адекватности оценок и к присутствию духа. Дело не в том, чтобы не писать о плохом, а только постить котиков и салатики. Но, кажется, Шэрон Стоун как-то сказала, что, чудом выжив после кровоизлияния в мозг, не может всерьез расстраиваться из-за морщин на лице. Я примерно об этом. О точке отсчета, о масштабе. Если смотреть изнутри момента, слишком многое кажется ужасным. А отстраненно, в масштабе истории все иначе.

Тот, кто при каждом удобном случае повторяет «Бывали хуже времена, но не было подлей», наверное, просто плохо знает историю своей страны. Если честно, почти все времена в ней, за считанными светлыми исключениями, были и хуже, и подлей. И оставаться человеком почти во все времена было на порядок сложнее, чем сейчас, и делать что-то осмысленнее было куда труднее.

Внутри, в глубине, происходит медленное, но верное исцеление. Ко мне обращаются молодые мамы, расстроенные тем, что кричат на детей, а иногда и шлепнут. Когда они рассказывают о своем детстве, в нем сплошь и рядом нормой были ремень, оскорбления, крик и ответ «сама виновата» на попытку рассказать о сексуальном насилии. Когда мы доходим до детства их матерей и бабушек, там зачастую такой лютый ужас, что хочется сесть на пол и скулить. А сейчас эти милые внучки и правнучки приходят, сокрушаясь, что вчера не смогли обнять ребенка, а вместо этого прикрикнули. И в этом смысле мы точно движемся из самых темных слоев ада вверх. (см. о травме поколений)

Мы ожидали падения числа кандидатов в приемные родители из-за кризиса – в реальности мы не справляемся с потоком, все группы переполнены. Благотворительные фонды отмечают интересную вещь – с приходом кризиса снизился объем пожертвований за счет суммы среднего пожертвования. При этом число актов пожертвования у многих даже выросло. Люди отдают сколько могут, но не сбрасывают с себя обязательств.

Довольно странно, кстати, что больше всех ноют и стонут вовсе не политзаключенные, и не самые бедные, и не заложники бюджетной медицины, а те, кто живут более чем хорошо, имеют кучу возможностей и при этом презирают провинциальных пенсионеров за то, что тех «все устраивает».

Мы находимся на финальном участке долгого и жестокого исторического марафона. С чего бы мы должны были прибыть сюда, сияя здоровым румянцем общественной активности, играя сильными мускулами демократии и гордо расправив плечи правового общества? Приползли как смогли. Конечно, очень жаль упущенных в последние годы возможностей. Конечно, очень больно за всех пострадавших. Но именно сейчас на мироздание грех жаловаться – оно в общем и целом явно за нас. В кои-то веки.

в ЖЖ Петрановской любопытные комментарии на тему