Thursday, June 23, 2016

Советская родина в анекдотах/ Soviet Union - history in anecdotes & posters

Искала материалы о художнике Павле Федотове. Наткнулась на интересный ЖЖ. Отрывки:

Советские анекдоты. Очень избранное. Часть 1

Анекдоты могут служить прекрасным историческим источником, особенно для проникновения в дух эпохи.

Коммунист заходит к заведующему баней: «Послушай, а нет у тебя отделения для партийцев? Как-то неудобно совсем голышом… при беспартийных всяких…»
— «Это, товарищ, комчванство, партия его осуждает. Нет у нас такого отделения, баня общая».
— «Ну, что делать? Пойду в общую. Разденусь, значит, при всех… просто и скромно… Как все, так и я».
— «А это, товарищ, капитулянство. Партия его осуждает. Члены партии должны выделяться, быть заметными, а не растворяться в массах».
— «Тогда надену трусы. И буду в них мыться».
— «Вот это правильная партийная позиция». [1926]

1926 год. Ленинград. Завод «Красный путиловец». Очередь за зарплатой. Неизвестный фотограф.

«Он подарил ей на память карточку. Это произвело сильное впечатление». — «Фотокарточку?» — «Нет, продуктовую». [1930]

1936 год. Говорков В.И. Плакат «Счастливые родятся под советской звездой!»

«Почему все стремятся жить в Москве?» — «Кушать хочется». [1957]

1982 год. Крым, Нижняя Ореанда. Леонид Ильич Брежнев на отдыхе. Фотограф Владимир Мусаэльян

Корреспондент: «Как вы решаете проблему снабжения?».
Брежнев: «Посредством его централизации. Мы все свозим в Москву, а из Москвы население само разбирает». [1970-е]

* * *
Советские анекдоты. Очень избранное. Часть 2

Меняю фамилию Иванов на две комнаты в центре и с телефоном. [1930]

1954 год. Очередь в мавзолей. Анри Картье-Брессон / Cartier-Bresson. Moscow. Red Square. The Kremlin. 1954

На уроке истории. Ученица: «В древнем Риме вся власть принадлежала патрициям…».
Учитель (спросонья): «Партийцам!». [1950-1960-е]
1973 год. Псков. Фотограф Анри Картье-Брессон (1908-2004) /Henri Cartier-Bresson. Soviet Union. Russia. Pskov. 1973

Выбирали местком. Михайлов дал отвод кандидатуре Васильева. «У него дочь шьется с иностранцами». Васильев удивился: «У меня нет дочери. Два сына». Михайлов сказал с достоинством: «Мое дело сигнализировать. А проверяют пусть другие».
Васильева в местком не выбрали. [1966]

1978 год. Украина. Охотничье хозяйство Залесье. Фотограф Владимир Мусаэльян 

Армянское радио: «Что мог бы сегодня сказать Карл Маркс?» — «О, Боже! До чего же я умер!» [1970]

* * *
Советская история в анекдотах. Избранное. Часть 3. 18+

На коммунальной кухне текут плохо отжатые кальсоны и трусы разных семей. Попадает за шиворот. Добродушная бабушка утешает сама себя: «Ну, ничего. Душ уже две недели не работает. Так хоть здесь…» [1931]

1918. Женщины, идите в кооперацию. Советский плакат. Художник Нивинский Игнатий Игнатьевич (1881-1933)

«Кого по советским законам нельзя арестовать?» — «Уже сидящего и мертвого». [1932]

Раньше все ходили под Богом, а теперь — под НКВД. [НКВД существовал до 1946]

«Из какого здания в Москве наилучший обзор?»
— «Есть одно здание на площади Дзержинского, оттуда просматривается Сибирь до самой Колымы». [1936]

Объявление в холле московской гостиницы: «Товарищи, не гасите окурки в цветочных горшках — вы можете повредить микрофоны». [Не позднее 1980]

* * *
Ильич. Советские анекдоты. 18+

Врач выходит из Мавзолея после бальзамирования тела Ленина: «Будет жить вечно!» [1920-е]

Демьян Бедный написал начальству такую заявку: «В связи с тем, что Петербург, основанный Петром I, за революционные заслуги Ленина переименован в Ленинград, прошу, если можно — за мои революционные заслуги творения Александра Пушкина переименовать в творения Демьяна Бедного». [1924]

«Ленин умер, но дело его живо»…
— «Как — Ленин имел дело? Чем же он торговал?»
— «Он не торговал, он боролся с торговлею, он разрушал ее, как разрушал и весь старый мир».
— «Ну, тогда лучше бы Ленин был жив, а дело его умерло». [1924]
Юбилейный 1970 год (столетие Ильича). Хасавюртовская городская библиотека. Хасавюрт, Дагестан

Армянское радио: «Какие существуют пасхи?» — «Еврейская, в память исхода из Египта, христианская — в память воскресения Христа и советская — в память о том, как Ленин дрова таскал». [1970]
1973 год. СССР. Эстония, Таллин. Демонстрация 1 мая. Анри Картье-Брессон / 
Henri Cartier-Bresson. Soviet Union. Estonia. Tallinn. 1973. Défilé du 1er Mai

Перед ленинским юбилеем выпустили презервативы «Надень-ка, Наденька». [1970]

Мемориальная доска: «В этом доме В.И. Ленин скрывался с И.Ф. Арманд от преследований со стороны Н.К. Крупской». [1974]

«Мужики, я вчера в бане Ленина видел». — «Голого?» — «Ну а как еще в бане моются?» — «И какой у него?» — «Да как у всех. Но как-то проще, человечней…» [1976]

Отрывки, см. также анекдоты и фотоматериалы по ссылкам в тексте.

Tuesday, June 21, 2016

Дореволюционная Украина в открытках Василя Гулака/ pre-revolutionary Ukraine in Vasyl Gulak postcards

Основы гражданской свободы: Украина, 1900-1910-е годы

Василь Гулак – украинский художник-иллюстратор, живший в период крушения Российской империи. О нем почти ничего не известно.

Свобода печати. Художник Василь Гулак

Больше - здесь

* * *
О пользе горiлки. Украинская открытка 1910-х. Художник Василь Гулак

Больше - здесь

* * *
Юмор из старорежимной Украины

Никаких определенных сведений о художнике не сохранилось, ни о его образовании, ни о жизни. Василь Гулак сотрудничал с киевскими периодическими изданиями «Київське життя», «Київська думка», сатирическим журналом «Цвях». Художник поддерживал демократические идеи. В период революции 1905-1906 гг. создавал рисунки, критикующие правящее правительство. В числе его работ были сентиментально-трогательные, с украинскими видами, иллюстрации к стихам, политические, агитационные, сатирические, но больше юмористических и карикатурных, близких и понятных простому народу. Создавались и публиковались рисунки в разные годы до революции. Известно, что в 1918 году была изданы открытки с рисунками Гулака.
В 1964 году был репринт открыток 1918 года: «Василь Гулак. Передруковане видання 1918 року. Віддруковано у Стрийский міський друкарні 1964 р.»

Больше - здесь

* * *
В этом материале – злые языки, фиги и немного дружбы народов от Василя Гулака.

Sunday, June 19, 2016

гениальная лошадь/ Musil about "genium" and "genius"

Замечая, с какой бездумной легкостью и охотой используют нынче слово «гений» – вспоминаю рассуждения Роберта Музиля из его монументального романа «Человек без свойств»:

Тогда уже наступило время, когда начали говорить о гениях футбольного поля или площадки для бокса, но на минимум десять гениальных изобретателей, теноров или писателей в газетных отчетах приходилось еще никак не больше, чем один гениальный центр защиты или один великий тактик теннисного спорта. Новый дух чувствовал себя еще не совсем уверенно. Но как раз тогда Ульрих вдруг где-то вычитал — и как бы до поры повеяло зрелостью лета — выражение «гениальная скаковая лошадь».
- источник

Ведь что происходит, например, когда это изменчивое существо «человек» называет гениальным какого-нибудь теннисиста? Оно что-то пропускает. А когда оно называет гениальной скаковую лошадь? Оно пропускает еще больше. Оно что-то пропускает, называет ли оно игру футболиста научной, фехтовальщика — умным или говорит о трагическом поражении боксера; оно вообще всегда что-то пропускает. Оно преувеличивает, но приводит к такому преувеличению неточность, как в маленьком городе неточность представлений причина тому, что сына владельца самого большого магазина считают там светским человеком. Что-то тут, конечно, верно; почему бы сюрпризам чемпиона не походить на сюрпризы гения, а его мыслям — на мысли опытного исследователя? Что-то другое — и этого гораздо больше — тут, конечно, неверно; но на практике этого остатка не замечают или замечают его неохотно. Его считают неопределенным; его обходят и опускают, и если эта эпоха называет какого-нибудь скакуна или какого-нибудь теннисиста гениальным, то дело тут, наверно, не столько в ее представлении о гении, сколько в ее недоверии ко всей высшей сфере.
- источник

— Военный термин «гений», «солдат гениальных войск», стало быть, пришел к нам, как многие военные выражения, из французского языка. Инженерное, дело называется там le génie; и с этим связаны arme du génie, école du génie, а также английское engine, французское engin и итальянское ingegno macchina, искусное орудие; а восходит вся эта семейка к позднелатинским genium и ingenium — словам, чье твердое «г» превратилось в дороге в мягкое «ж» и чье главное значение — «сноровка» и «умение». Это сочетание похоже на несколько старомодную формулу «искусства и ремёсла», которой нас порой еще радуют сегодня какие-нибудь официальные надписи или написания. Отсюда, стало быть, идет раскисшая уже дорога и к гениальному футболисту, даже к гениальной охотничьей собаке или гениальному скакуну, но последовательно было бы произносить это «гениальный» так же, как то «гений». Ибо есть еще вторые «гений» и «гениальный», значение которых тоже налицо во всех языках и восходит не к "genium", а к "genius", к чему-то большему, чем человеческое, или по крайней мере благоговейно — к духу и душе как к самому высокому в человеке.
Вряд ли нужно добавлять, что оба эти значения везде безнадежно смешались и перепутались, уже много веков назад, и в языке, и в жизни, и не только в немецком. Но в нем — что характерно — больше всего, так что это, можно сказать, особенно немецкая черта — не отделять гениальность от находчивости. К тому же в немецком языке черта эта имеет историю, которая меня в одном пункте очень волнует.

[…] — Гете: «Я увидел раскаяние и покаяние, доведенные до карикатуры и, поскольку всякая страсть заменяет гений, "поистине осененные гением"».
В другом месте: «Ее осененное гением спокойствие часто шло мне навстречу в блестящем восторге».
Виланд: «Плод часов, осененных гением», Гельдерлин: «Греки — все еще прекрасный, осененный гением и радостный народ».
И такой же смысл этого оборота можно найти, еще у молодого Шлейермахера. Но уже у Иммермана можно встретить «гениальное хозяйничанье» и «гениальную безалаберность».
Вот тебе этот постыдный переход понятия в то расхоже-неряшливое, которое и сегодня заключено в слове «гениальный», употребляемом обычно в насмешку.
Он повертел листок, спрятал его в карман и еще раз извлек.
— Но предыстория и предпосылки прослеживаются и раньше, — добавил он. — Уже Кант порицает «модный тон гениеобразной свободы мышления» и раздраженно говорит о «гениальничающих людях» и «гениальничающих болванах». Так злит его изрядный отрезок немецкой духовной истории, ибо и до него, и не в меньшей мере, что характерно, после него, в Германии то с энтузиазмом, то с неодобрением говорили о «натиске гениальности», «лихорадке гениальности», «буре гениальности», «прыжках гениальности», «кличах гениальности», «крике гениальности», и даже у философии не всегда были чистые ногти, и менее всего тогда, когда она считала, что может высосать у себя из пальца независимую истину.
- источник

Thursday, June 16, 2016

A must-see. "Zoo Revolution"

Zoo Revolution takes the viewer deep inside the increasingly controversial debate about the value of zoos in the 21st century. Love them or hate them, zoos are big business. Worldwide, zoos attract some 700 million visitors a year. In North America, annual attendance at zoos exceeds all the major sports franchises combined.

Many animal‐welfare advocates argue that zoos are a colossal waste of resources that would be better spent in 'the wild' where habitat loss, poaching and climate change are taking a terrible toll on the earth's species. Zoo supporters maintain that zoos are critically important in helping humans re-establish our connection with animals and the wilderness. Without that connection, many animal species will continue their relentless march towards extinction with little public awareness or reaction.

Zoo Revolution presents both sides of the argument though interviews with pro and anti‐zoo advocates. In Australia, the CEO of Zoos Victoria Jenny Grey maintains that contemporary zoos are playing a vital role in the struggle to save endangered species. In the UK, the Executive Director of the Born Free Foundation, Will Travers, argues that the money spent on zoos is enormously wasteful, and diverts valuable resources away from the wilderness where the real need lies. World‐renowned primatologist Jane Goodall takes the view that while some of the world's zoos treat animals abysmally, others do a good job of public education. Also interviewed is writer and zoo critic David Hancocks, considered by many to be the world's leading authority on the subject of zoos and zoo design.

Zoo Revolution travels to city zoos, wildlife parks, and unaccredited roadside attractions in Canada, the USA and Europe. In Germany, the viewer is taken inside the re‐invented Leipzig Zoo, a so‐called "zoo of the future". In Australia, a spotlight is shone on the efforts by staff at Zoos Victoria to fight the imminent extinction of local species, but zookeepers there are also engaged in the global struggle to protect rhinos and mountain gorillas.

Are zoos part of the solution? Or part of the problem?

source

Sunday, June 12, 2016

She actively ignores you.

source: How to Tiptoe Around a Depressed Mother
By Emma Gilbey Keller

A depressed mother hates noise. She hates a lot of things — sometimes it seems as if she hates everything. But noise is her particular enemy. This is because she needs her sleep. She doesn’t always seem tired. But sleep is sacred to her, and you must never interfere with it. Particularly in the mornings. This makes life complicated if your bedroom — the nursery — is directly above hers and the floors are covered in linoleum, as they are in London in the 1960s. When you wake up and need to go to the bathroom you must avoid certain creaky spots. So you navigate like a cat burglar, tiptoeing on the more solid sections until you get to the stairs down to the bathroom. You hold your breath as you pee as if not breathing will somehow mitigate the sound. Do you flush? Not at this ungodly hour.

Silence is what your mother craves, but it is also her weapon. When she is in one of her moods, she settles into a powerful silence. She actively ignores you. She doesn’t respond to your attempts at conversation, your questions, your pathetic efforts to amuse her, to cheer her up. It’s as if you don’t exist, even when you’re in the same room. Over the years you learn what can trigger these silences and you do everything you can to avoid them. But when they inevitably settle in, it’s as if the world as you know it comes to an end.

Your mother’s depression, previously intermittent yet intense, has settled in with a permanence since your father left the house and your parents announced they would be getting divorced. You’ve always known she suffered from the blackest of moods. Your father has told you the story of your younger brother’s birth, and how he wanted the new baby christened Sebastian. But because your mother “wasn’t speaking” to your father throughout the period between birth and baptism, your brother is now called Paul.

Paul is the person you go to after you’ve been to the bathroom. He’s a little boy, just 4, and at three and a half years his senior it’s your responsibility to put him in his uniform, tie his tie and get him down to the kitchen where you make his breakfast. Your mother can’t tie a tie. And she doesn’t get up for breakfast. She doesn’t get up to see you off to school. The two of you eat quietly, grab your anoraks and having quietly shut the front door behind you, walk together. Recently, Paul has begun to stutter. Eventually he will be taken to a specialist who will try to find out the cause. Your father says he used to stutter a bit as a boy, too, and often imitates Paul. This drives you mad.

It’s hard to remember when you decided that you don’t love your mother. But there is a definite line in the sand when you become her fiercest critic. You hate her arbitrary moods. You hate her selfishness. You hate her neglect. Being depressed and being maternal don’t exactly go hand in hand. A depressed mother rarely puts her children first. For example, if on a Saturday morning you’ve been told to stay upstairs until your mother says you can come down, don’t (dying of boredom) find a rubber ball and start to play catch with it by yourself. Because every so often you’ll drop it. Eventually there will be a roar of rage from below. “GIVE ME THAT BALL,” she’ll yell. As you silently hand it to her, she will shout in your face, “GET DRESSED! AND GET DOWNSTAIRS!”

You’ll put on your clothes and creep down to the hallway with Paul. The two of you will half run, struggling to keep up with her as she marches rapidly and in silence out of the house and into Hyde Park about 10 minutes away. As you cross the street into the park she’ll hurl the ball into the trees.

“Go find your ball,” she will say. “And get lost.”

Having a depressed mother is an excellent way to turn a child into a liar. It’s completely against your nature, but some instinct in you makes you aware that there are some things your mother just can’t handle. So you lie by omission — you don’t tell her a lot of the fun things you do with your father. You’re hardly aware that you do this, until a few years later when Paul tells you he finds it easier to lie than to tell the truth. He’s more used to it.

Is it the lying that causes you anxiety? Or is it the general atmosphere in the house? Anxiety is the air you breathe, and it constantly affects how your body works. You’re supposed to put your light out at 7:30 at night, but sleep doesn’t come easily now, so you put your lamp under the covers and read for another two hours or so. Sometimes when you have to go to the bathroom you are too scared to, so you have accidents. You throw up from nerves. You watch yourself as if from a distance, interested in the experience, making a mental note of it.

You make mental notes of everything. (Having a depressed mother is great training for a journalist.) You note when the fridge is empty to get your mother to call the grocers. Your first experience of actual note-taking is when you decide to make shopping lists for her. You see when the laundry hamper is three-quarters full so you can start encouraging her to get the washing done. When she ignores you and you run out of clean underwear, you turn your dirty underwear inside out.

Routine is extremely important to children of depressed mothers. The clock becomes the nanny. Any deviation from a schedule is not to be allowed. The moment tea is over you take Paul upstairs for bathtime. You lay out your grubby clothes for tomorrow, and you brush your teeth. You go downstairs to say goodnight to your mother, now in her best mood of the day. There is a drink in her hand. She laughs as she allows the two of you to jump on her bed.

Then she says goodnight, and up you go to bed where you read about jolly red-cheeked children with fathers who smoke pipes and mothers who bake pies, wearing aprons over their tweed skirts, until you fall asleep.

Emma Gilbey Keller is a journalist and author who is working on a memoir about her experience of motherhood, from which this essay is adapted.

Saturday, June 11, 2016

в Грузии нельзя быть грустным/ colta - Trip to Georgia

источник
В первом же тбилисском доме, в котором я была в гостях, в разговоре прозвучала дата 9 апреля 1989 года. Хозяева были удивлены, что я ничего не знаю об этом дне, — для них, как и для многих грузин, это поворотный пункт в отношениях Грузии и России. Я решила встретиться с несколькими участниками тех событий.
«После 9 апреля все перевернулось на 180 градусов, — говорит шофер Нукрий, участник митингов за независимость Грузии 1989 года, — людей добивали лопатами, как скот. Если бы стреляли — это мы уже проходили». Саперные лопатки, которыми советские солдаты били участников мирной демонстрации, выставлены в одной из витрин в тбилисском Музее советской оккупации.

Журналистка Гала Петри переехала из Иркутска в Тбилиси в 1984 году. Она вспоминает, что в конце 80-х — начале 90-х «примитивного патриотизма было предостаточно». Если до 9 апреля грузинская элита говорила по-русски, было модно отдавать детей в русские школы, то после детей, учившихся в русских школах, начали третировать. Гала перевела дочь в грузинскую школу. Какого-то физического насилия в отношении русских Гала не помнит. «Русские уехали из Грузии позже по экономическим причинам», — объясняет она.

Исрапил Шовхалов, редактор кавказских журналов «ДОШ» и «Слово женщины». В 1989 году он служил в Западной Грузии, в городе Самтредиа. «9 апреля вместе с другими солдатами я патрулировал город. Люди собирались на улицах, общались на грузинском, волновались. Вечером до города дошел слух, что в Тбилиси при подавлении митинга солдаты зарубили лопатой беременную женщину. Если до 9 апреля народ был добрый, кормил солдат бесплатно, то после солдат стали воспринимать как убийц.
Однажды в нашу часть приехали командированные из Тбилиси, которые участвовали в разгоне демонстрации. Они рассказали, что грузины очень смелые и наглые — шли на солдат с голыми руками, дрались и мужчины, и женщины. Не все солдаты оказались готовы использовать лопаты и газ против митингующих и в результате были ими избиты».

Эка и Натия, вторая руководительница организации WISG, были среди активистов, решивших в 2013 году провести ЛГБТ-демонстрацию в центре Тбилиси. 17 мая против сотни демонстрантов вышла толпа в 20—30 тысяч, которую возглавляли священники.

Для тбилисцев табуретка — почти что символ: табуретку как оружие использовал один из священников, громивших ЛГБТ-шествие 17 мая.

...в Грузии сложно для молодых незамужних женщин, ведущих сексуальную жизнь, получить помощь гинеколога — «Гугл вместо гинеколога», об отсутствии психологической помощи — «священник вместо психолога».
Религиозные грузины готовы контролировать не только женское поведение. В 2015 году было совершено нападение на одного из организаторов активистской библиотеки «Кампус». В библиотеку приходили «районные ребята», и на лекции о романе «Так говорил Заратустра» кому-то из них не понравилась цитата «Бог умер». «Пришел блатной, узнал, кто организатор лекции, и ткнул ножом в сердце», — рассказывает чудом выживший Михаил. Выйдя из больницы, Михаил перенес библиотеку в другое место и продолжил лекционные программы.

В Тбилиси очень много церквей-новостроек, особенно в районе Сабуртало. Например, эта церковь Вознесения на улице Панаскертели построена в 2003 году на территории, которую отобрали у государственного детского садика. «Почему никто не протестовал, когда у детского садика отнимали большую часть территории?» — спросила я у своей знакомой грузинки, проживающей на этой улице. Она мне объяснила, что на активистов, готовых выступить против строительства церкви, напали бы сами жители района.
Тбилисские церкви не так сильно, как московские храмы, похожи на государственные заведения со священниками-чиновниками. По всему периметру церквей стоят скамьи, во время службы сидят все, кто хочет, не только больные и старые. Мне не запрещали рисовать. Я заметила, что некоторые женщины были в джинсах и без платков. До и после службы к священниками активно обращались прихожане.
Большинство пожилых людей, с кем я общалась, включая идейных коммунистов, говорили, что и во времена СССР они были верующими и ходили в церковь.

— Помогает ли церковь в Грузии бездомным, нищим и малообеспеченным?
— Православная церковь, в отличие от католической, — это больше мистицизм и проповедь, чем благотворительная организация.

В центре Тбилиси на каждом шагу просят милостыню. Это цыганки с детьми, пенсионеры, бездомные. Помимо беженцев из Абхазии и Цхинвальского региона (ныне частично признанная Республика Южная Осетия), часть которых до сих пор живет в бывших общежитиях и в бараках, в Тбилиси много внутренних мигрантов, перебравшихся в столицу из-за тяжелой жизни в провинции.
Бездомные захватывают старые дома, находящиеся в запустении со времен распада СССР. В городе около 400 сквотов. Правительство ставит жителей сквотов перед выбором — либо съезжать, либо отказываться от социального пособия. Есть случаи, когда захваченные здания официально признаются легальным жильем.

По официальной статистике, уровень безработицы в стране около 12%, по опросу американского института The National Democratic Institute (NDI) — более 50%.

В Грузии проблемы с отоплением не только в сквотах — центральное отопление отключили в 1991 году, во время гражданской войны. В те годы из-за нищеты люди выкапывали трубы и продавали как цветной металл. Сейчас новые дома строят с отдельной системой отопления, а жители старых домов зимой спасаются обогревателями.

В старом Тбилиси целые кварталы находятся в аварийном состоянии. При Саакашвили была отреставрирована только часть фасадов.
Над старинными, ветхими домами возвышается странное здание из стекла и металла, построенное на Сололакском холме. Это резиденция (бизнес-центр) бывшего премьер-министра, миллиардера Бидзины Иванишвили. Когда я попыталась через Ботанический сад подойти поближе к резиденции, из-за кустов вышел охранник и сообщил, что дальше начинаются частные владения.
...Пока мы разговаривали, из скалы забил большой водопад. Оказалось, и скала, и водопад — искусственные, водопад можно включать по желанию хозяина.

В ближайшие годы на этом же Сололакском холме Бидзина Иванишвили собирается построить гигантский туристический комплекс в хайтековском стиле. Еще три комплекса из гостиниц и бизнес-центров запланированы в других исторических частях города. Проект называется «Панорама Тбилиси», по мнению Иванишвили, он привлечет в город больше туристов.
Противники проекта уверены — «Панорама» изуродует город.
27 февраля я побывала на очередном митинге против строительства. В нем участвовали несколько неправительственных организаций, архитекторы и защитники культурного наследия, активисты эко-движения, феминистки, зоозащитники, сообщество велосипедистов и представители других гражданских инициатив. Несмотря на массовость митинга, правительство его проигнорировало. В нескольких местах уже начались строительные работы.

Почти вся советская символика в Тбилиси демонтирована. Поэтому я была удивлена, обнаружив воинственный советский монумент в двух шагах от проспекта Руставели, в парке, который сейчас называется Парк 9 апреля.
Название памятника «Скорее — знамена!» отсылает к стихотворению известного грузинского поэта Галактиона Табидзе:
Светает! И огненный шар
раскаленный встает из-за моря...
Скорее — знамена!
Возжаждала воли душа…
Один из тбилисских знакомых объяснил мне, что Табидзе написал «Скорее — знамена!» в 1918 году, когда Грузия объявила себя независимой страной, но в советское время дату стихотворения изменили на 1921 год — «год, в который Грузию оккупировали большевики».

Очень часто мое обращение на русском становилось поводом для пожилых грузин поговорить об отношениях с Россией.
Если люди старшего поколения хотели общаться, что-нибудь дарили или угощали, то молодые грузины, услышав мой русский или плохой английский с русским акцентом, часто, наоборот, вели себя подчеркнуто холодно.

— Да, в Грузии нельзя быть грустным. Из негативных реакций более-менее приемлема агрессия. Мы не научились справляться с грустью — если углубляться в свои эмоции, можно столкнуться с еще более страшными вещами.
— Веселье — это часть социального статуса. У тебя все хорошо, ты не ноешь и не плачешь.
— Грузины не любят слабых. Это часть культуры.

На Кавказе есть термин, обозначающий правильное поведение человека в обществе: на азербайджанском и на армянском — «намус», на грузинском — «намуси». Для мужчины намус значит честь, совесть. Для женщины намус связан исключительно с сексуальным поведением, с ее недоступностью. На Северном Кавказе считается, что мужчина, чья родственница «гуляет», может очистить свой намус только ее убийством.

Те [из молодых россиян в Тбилиси], с кем я общалась, выбрали Грузию, «потому что не нужна виза, тепло, дешево и близко, многие знают русский, много общего в культуре». Они не уверены, что смогут обосноваться в Грузии, но и возвращаться в Россию не готовы. Ян, бывший московский активист, — один из таких полумигрантов. «Вся Грузия — как одно большое село: нравы патриархальнее, отношения людей душевнее, чем в России. Меньше агрессии, но раздражает безответственность грузин», — рассказывает Ян.
Ян снимает квартиру со своей девушкой Ани, с которой познакомился в Тбилиси, и ее братом Нодаром. Как и многие молодые грузины, Нодар не знает русского, а на плохом английском наше общение не клеилось.

Русских всегда можно встретить в Kiwi-Cafe в центре города. Это первое веганское кафе в Грузии, открытое в 2015 году интернациональной компанией: грузины, русские, иранец, шведка. Изначальной идеей было готовить самую простую и дешевую еду, но постепенно кафе превратилось в модное туристическое место. Активисты из России, зависающие на неопределенный срок в Тбилиси, подрабатывают здесь на кухне. В Kiwi-Cafe регулярно проводятся показы и обсуждения фильмов, дискуссии и лекции на социально-политические темы.

[May 2016: Tbilisi vegan cafe appeal over meat-wielding 'extremists'.
Most Georgians are Orthodox Christians and many see unorthodox lifestyles as a corrupting influence from the West.
The cafe said it had drawn some local hostility because of "the way we look, music that we listen to, ideas we support, and the fact that we don't eat meat" and backing of causes such as rights for lesbian, gay, bisexual and transgender (LGBT) people.
- source]

- отрывки; источник

Friday, June 03, 2016

Фильм Лори Андерсон «Собачье сердце»/ Laurie Anderson - Heart of a Dog

Лори Андерсон (Laurie Anderson) – вдова Лу Рида; музыкант-исполнитель.

* * *
На московском кинофестивале Beat Film Festival — премьера фильма Лори Андерсон «Собачье сердце» (Heart of a Dog). Это сборник поэтических видеоэссе о любви, смерти и о том, зачем мы рассказываем истории, изложенных от лица нью-йоркской художницы и музыканта и ее рэт-терьера. COLTA.RU получила от Лори Андерсон письмо с пояснениями к этому трогающему сердце проекту.

— Сюжет «Собачьего сердца» может показаться странным и эксцентричным — фильм о собаке художника. Но внимательному зрителю станет ясно, что это кино о любви, о смерти и искусстве рассказывания историй. Как возник этот фильм — все началось с терьера Лолабель (Lolabelle)?

— Проект начался с того, что франко-немецкий канал Arte TV заказал мне фильм о том, почему я занимаюсь искусством. Не важно, что я делаю — песню, рассказ, мультимедиа-проект — это всегда рассказывание историй. Так я и решила сделать фильм про истории. Что они собой представляют? Что случается, когда мы забываем их? Что бывает, когда мы их рассказываем слишком часто? Какова их роль в наших жизнях?
История Лолабель — одна из сюжетных линий фильма. Истории — про эмпатию, а один из величайших талантов собак — это эмпатия. Поэтому я решила показать часть фильма глазами собаки, хоть иногда в фильме становится непонятно, кто рассказчик. Взгляд собаки представлен съемками камерой видеонаблюдения. Кто смотрит? Кто говорит? Вот такие вопросы затрагиваются в этом фильме.
Мне кажется, русская публика прекрасно поймет это кино. Кстати, мой фильм получился близнецом фильма «Собачье сердце», снятого в 1988 году режиссером Бортко по повести Булгакова. Я этого фильма не видела, пока свой не назвала (забыла прогуглить), но мне нравится это совпадение, поскольку оба фильма начинаются с пугающей хирургической операции и комментируют природу историй.

— В фильме не рассказано, как Лолабель стала вашей собакой? Были у вас собаки до этого? Кто у вас сейчас — вы сохраняете верность рэт-терьерам?

— Лу [Рид] нашел Лолабель в фотолаборатории, где она крутилась под ногами, и спросил, чей это пес. Владелец ответил: «Хочешь — забирай». И мы взяли ее домой. В детстве у нас обоих были собаки. Я всегда советую людям, которые жалуются, что у них нет на животное времени: разделите заботу о собаке с кем-нибудь еще. Когда у нас появилась Лолабель, мы оба были очень заняты проектами и гастролями. Нам казалось, что она не впишется в нашу жизнь, но она вписалась, и мы ее очень полюбили.
Потом мы взяли еще одного пса — Маленького Уилла, ему четыре года, бордер-терьер. Он не играет на пианино и не рисует. Он очень любит играть с мячом. И много есть.

— Расскажите о музыке, которая звучит в «Собачьем сердце». Она очень акварельна и тиха — просто скрипка и эмбиент, сплетенный из естественных звуков. Почему так?

— Когда я только сняла фильм, я показала его довольно большой аудитории. Все сказали: «Только не делай для него музыку. Получится слишком жестко». Продюсер Дэн Джанви настоял. Я сделала звуковую дорожку очень быстро. Она устроена так же, как музыка к моим шоу, — эмбиентная, чтобы не отвлекать от историй.

— Вы не только сняли фильм о собаке, но еще и даете концерты для собак. Последний был на Таймс-сквер в Нью-Йорке — собираетесь давать их и впредь?

— Когда я сделала первый концерт для собак в Сиднее в 2010-м, я стала получать очень много предложений делать еще такие выступления. Я поклялась, что не буду этого делать. Не хотелось становиться «артистом, который дает концерты для собак». Позже я дала еще несколько таких концертов, очень мало — в Швеции, Англии, Нью-Йорке и Лос-Анджелесе. И теперь я — «артист, выступающий для собак». Но я хочу сказать, что нет ничего более забавного, чем во время таких выступлений всматриваться в аудиторию и видеть напряженно-пытливые лица.

— Кстати, вы когда-нибудь давали концерты с Лолабель, которая играла на пианино, на публику? Возможно, вместе с Лу Ридом?

— Только дома.

— В этом фильме есть истории, звучащие немного фантастически. Есть такие, в которые не верят зрители?

— Все истории, рассказанные в этом фильме, правдивы.
Думаю, самая трудная для зрителя — о том, что я не любила свою мать. Обычно после фильма ко мне подходят и говорят: «Поверить не могу, что вы так сказали». Я не включила в этот фильм историю о том, что моя мать меня не любила. Зрителям было бы еще труднее это принять.
Правда в том, что женщины несовершенны, хотя предполагается, что все способны на любовь. Но какое-то, малое, число матерей не способно любить даже собственных детей. В фильме неоднократно звучит вопрос, что такое любовь. Вообще весь этот фильм состоит из вопросов.

— Насколько мне известно, грядет большой проект по переизданию архивов Лу Рида. Вы принимали в нем участие? Можете рассказать подробнее?

— Да, я принимаю участие в этом проекте, и за последние несколько лет мы сделали кое-какие вещи, которые поистине восхитительны. Скоро вы обо всем узнаете.
отрывки; источник

* * *
“Heart Of A Dog” could easily have seemed pretentious in the extreme - an experimental, avant grade movie about a pet dog.

Instead, it has an unlikely charm. Laurie Anderson’s playful film combines animation, archive footage and lots of sequences of Anderson’s beloved terrier, Lollabelle.

The little mutt, it seems, was a fully signed up member of New York bohemia. She was taught to paint and even to make small sculptures with her paws in plasticine.

The director uses Lollabelle as the starting point to talk about everything from 9/11 and homeland security, from data hoarding and the pain of bereavement to the way that dogs see and smell the world Anderson herself narrates in a gentle, sing-song voice.

Nothing if not original, this is almost certainly the only movie about a terrier that cites the writing of Wittgenstein and Kierkegaard, the painting of Goya and the wisdom of Jewish grandmothers.
source

* * *
‘Heart of a Dog,’ Laurie Anderson’s Meditation on Loss

Oct. 2015
Near the end of her dreamy, drifty and altogether lovely movie “Heart of a Dog,” Laurie Anderson does what she is so great at doing: She tells a story. This one is too powerful to ruin here, but the story and its placement speak to how she makes meaning. Speaking in voice-over, as she does throughout, with her perfect phrasing and warm, gently wry tone, she recounts a harrowing episode from her childhood. It’s one that she had described before, she says. But one day she realized that she had been omitting some horrifying details. She had “cleaned it up,” as she puts it, because that’s what we do:
You get your story and you hold onto it, and every time you tell it, you forget it more.”

Heart of a Dog” is about telling and remembering and forgetting, and how we put together the fragments that make up our lives — their flotsam and jetsam, highs and lows, meaningful and slight details, shrieking and weeping headline news. This purposefully fissured quality extends to the movie itself, which is by turns narratively straightforward and playfully experimental, light and heavy (it’s a fast 75 minutes), accessible and opaque, concrete and abstract.

And while it’s drizzled in sadness — one of its recurrent images is of rain splattered across glass — it joyfully embraces silliness, as when a blind dog named Lolabelle plays the piano. It’s a home movie of a type, if one that, like a stone skipped across a still lake, leaves expanding rings in its path.

Ms. Anderson shot much of “Heart of a Dog” herself, which gives it a distinct personal quality that dovetails with her intimate, sometimes confessional narration. Like many filmmakers, she offers you a kind of interpretive key to the movie in its opening moments, starting with close-ups that move across an artwork washed in sepia and embellished with dark squiggles and words. The closeness of these shots makes it initially difficult to grasp the literal big picture, though there are readable words (“hot tin roofs” upside down) and then human figures. Suddenly, an illustration of Ms. Anderson’s face materializes and begins speaking.
“This is my dream body,” she says, “the one I use to walk around in my dreams.”
It’s her version, I think, of “Once upon a time.”

What follows is partly a meditation on loss and love that begins with the death of her mother and moves on to include the deaths of Ms. Anderson’s talented and tuneful rat terrier, Lolabelle; her friend, the brilliant artist Gordon Matta-Clark (1943-1978); and her husband, Lou Reed.
Mr. Reed, who died in 2013, hovers over “Heart of a Dog,” his face surfacing intermittently and fleetingly, wavering into visibility like an image that’s caught behind glass or reflected in a mirror, a distancing that suggests that he is present and not present at the same time. (One of his most moving appearances occurs during the final credits.)
“Every love story is a ghost story,” Ms. Anderson says at one point, quoting David Foster Wallace, yet another lingering spirit.

Her ghosts can materialize in unexpected fashion. In addition to her more private reveries, Ms. Anderson ventures, as she has throughout her career, into overtly political terrain, as when she introduces Sept. 11. Her entry into this fraught subject is characteristically disarming. She begins by talking about her home in the West Village, which overlooks the West Side Highway, and how, after Sept. 11, with her neighborhood smothered in ash, she escaped to the mountains of Northern California with Lolabelle. The idea was to see if she could talk to Lolabelle — rat terriers, Ms. Anderson says, can understand about 500 words. It’s a whimsical objective that turns serious when, amid the brightly lighted nature shots of her and Lolabelle, she connects the threat of soaring hawks to that of airplanes.

It’s hard to think of many artists who could pull off that kind of connection. Ms. Anderson’s lulling voice smooths the way, as does the movie’s associative form. Although “Heart of a Dog” can seem somewhat shapeless at first glance, as if Ms. Anderson were just aimlessly floating from topic to topic (from her mother to the surveillance state and how dogs see color), she is recurrently circling back rather than simply moving forward. Much like a philosopher, she advances, loops back, deepens the argument — with a tender image of Lolabelle, a reference to Tibetan Buddhism, a shot of trees, a nod to Wittgenstein — and then she advances again and circles back once more. At times, it feels as if she too were haunting her movie even as, with every image and word, she fills it with life.
source

* * *
March 2016

Artist and musician Laurie Anderson has directed Heart of a Dog, a feature film inspired by the life and death of her terrier Lolabelle, and dedicated to her late husband, Lou Reed. She is also guest director of this year’s Brighton festival.

You tell many personal stories in Heart of a Dog, about your family and people you’ve known. It sounds like it might all be true – is it?

It is true, yeah. It kind of set me off about a couple of things. A month ago somebody said: “I’ve got tickets for your Kennedy Center show – and I said: “What Kennedy Center show?” I’d forgotten about it. And I remembered a letter I’d written to (John F) Kennedy, and that was the core of the show. He was running for president, and I was a kid, and I wrote him a letter asking for his advice, and he sent me a very long letter giving me advice – political advice and personal advice. I think it was very calculated, but it made a big impression on me – to realise that you could write to someone like that and get an answer. But he was campaigning, you know, he was trying to get votes. He got my vote.

What did your terrier, Lolabelle, mean to you? In the film she seems to be at once a pet, a friend and an alter ego.

It’s a film about empathy. Lolabelle was a character that was almost pure empathy, so I tried to express that as well as I could. She was not my best friend – I didn’t want a piano-playing dog necessarily. I wanted to find a way to help her because when she went blind, she didn’t do well at all, she panicked. This trainer said: “I taught my dogs to play piano,” and I said: “Whoah – OK!” And she said: “I think it really helps Lolabelle.” So there were concerts every day, and she was playing this stuff, and it was really a situation where music saved her life. She basically recovered her social world through music.

There’s a wonderful shot at the end of the film with her and Lou Reed snuggled up close. Most people probably wouldn’t think of him as a dog person.

He was a dog person. He knew a lot about dogs, he went to (New York’s) Westminster dog show every year. He had dogs all his life and loved them. He had many dogs and Lolabelle was very dear to him.
Our vet said to us: “We’ll have to put Lolabelle down, because she’ll have to live in an oxygen tent for the rest of her life.” Lou said: “Where do you get an oxygen tent?” And we got one that day, and she lived for another year.
Lou was always someone who would say “Why?” and “What?” and “Why are you saying that?” He was a real fighter, and he loved to solve things. It was a great experience for both of us to be with her. She was a really great old dog. She taught me a lot about how to be old.

The film shows how you found wisdom about death in Buddhism – and a lot of comedy too.

The first noble truth of Buddhism is “life is suffering” – which puts off a lot of people. But I would have to say the happiest people I know are Buddhists, to make a gross, crazy generalisation.
It’s been a really interesting thing for me to study – how to do things without ambition but still have the pleasure of making things. I’ve learned a lot from that way of… it’s not exactly thinking, and it’s certainly not believing, because you don’t have to believe in anything if you’re a Buddhist. There’s only one rule, and it’s the same rule you have as an artist, which is to be aware. That’s it.
source

см. также

Wednesday, May 25, 2016

Girl Wearing the Poppy Wreath - Orest Kiprensky (1819)

Недавно умер Кипренский [(1782-1836)].
Отец его был из крепостных помещика Дьякова Петергофского уезда [внебрачный сын помещика А. С. Дьяконова; по документам был записан в семью крепостного Адама Швальбе].
Родился Кипренский в селе Капорье и получил фамилию Капорский [в местечке Копорье, получил прозвище Копорский - см. статью]. Капорками звали в Петербурге работниц, приходящих копать огороды весной. В академии переделали имя Капорского в Кипренского.
Сейчас Кипренский умер. Умирать он возвратился в Рим. По преданию, здесь он любил когда-то женщину, которая заразила его тяжелой болезнью. Вернувшись в Рим, влюбился Кипренский в дочь этой женщины. Она его не любила, он запил и замерз в Риме холодной ночью у ее дверей. [Художник скончался в Риме 17 октября 1836 года от воспаления лёгких в возрасте 54 лет. - википедия]

Виктор Шкловский «Повесть о художнике Федотове»

* * *
Портрет был написан в 1819 году в Риме. В «Реестре» своих картин Кипренский назвал его «Девочка прекрасного лица в венке маковом с цветочком в руке».

В 1822 году художник выставил его не без успеха в парижском Салоне под названием «Голова ребенка». Архитектор Ф. Ф. Эльсон, описывая работы Кипренского в Салоне, связывает картину с именем девочки Мариуччи. Свидетельству Эльсона можно верить: он прекрасно знал жизнь русской художественной колонии в Риме.

Позднее, в 1830 году, картина под названием «Девочка с цветком в маковом венке» экспонировалась на выставке в Неаполе. Она была принята местными знатоками за картину старого европейского мастера, и Кипренский, согласно их мнению, написать ее не мог, о чем художник писал А. Х. Бенкендорфу: «Мне в глаза говорили г. профессора <…> якобы в нынешнем веке никто в Европе так не пишет, а особенно в России может ли кто произвесть оное чудо».
Кипренский Орест Адамович. 
Девочка в маковом венке, с гвоздикой в руке (Мариучча?). 1819. Фрагмент, источник

Но кто эта девочка на полотне?
Мариучча — Анна-Мария Фалькуччи — родилась около 1812 года и была дочерью итальянской красавицы-натурщицы. Ее мать позировала Кипренскому для картины «Анакреонова гробница», жила в доме художника и была его любовницей.
Затем произошло событие загадочное и трагическое, бросившее тень на всю дальнейшую жизнь Кипренского.
«Однажды утром натурщицу нашли мертвой. Она умерла от ожогов. На ней лежал холст, облитый скипидаром и подожженный. Через несколько дней в городской больнице „Санта-Спирито“ умер от неизвестной болезни слуга Кипренского — молодой и дерзкий итальянец. Глухие слухи поползли по Риму. Кипренский утверждал, что натурщица убита слугой. Медлительная римская полиция начала расследование уже после смерти слуги и, конечно, ничего не установила.
Римские обыватели, а за ними и кое-кто из художников открыто говорили, что убил натурщицу не слуга, а Кипренский. Рим отвернулся от художника. Когда он выходил на улицу, мальчишки швыряли в него камнями из-за оград и свистели, а соседи — ремесленники и торговцы — грозили убить. Кипренский не выдержал травли и бежал из Рима в Париж». (см. Паустовский К. Книга о художниках. — М.: Искусство, 1966. С. 37.).

Уезжая из Италии в 1822 году, Кипренский письменно обратился к кардиналу Гонзальви с просьбой определить девочку в монастырский пансион, оставив деньги на воспитание сироты.

«В Париже русские художники, бывшие друзья Кипренского, не приняли его. Слух об убийстве дошел и сюда. Двери враждебно захлопывались перед ним. Выставка картин, устроенная им в Париже, была встречена равнодушно. Газеты о ней промолчали.
Кипренский был выброшен из общества. Он затаил обиду. В Италию возврата не было. Париж не хотел его замечать. Осталось одно только место на земле, куда он мог уехать, чтобы забыться от страшных дней и снова взяться за кисть. Это была Россия, покинутая родина, видевшая его расцвет и славу». (Паустовский К. Книга о художниках. — М.: Искусство, 1966. С. 37.).
Живя в России, Кипренский в письмах к своему знакомому, С. И. Гальбергу, постоянно просил сообщать ему о Мариучче.

Снова приехав в Италию, Кипренский в 1829 году встретился с Мариуччей. Ей было 17 лет, художнику – 47.
Летом 1836 года Кипренский обвенчался с Мариуччей, ради этого перейдя в католичество. Но желанного покоя он не обрел. Девушка не любила его, хотя была благодарна за заботу о ней. Чтобы обеспечить молодую супругу, Кипренский был согласен на любой заработок: он писал модные и выспренные пейзажи, отсылал в Петербург копии с картин знаменитых итальянцев, брал в долг где только мог. Современники вспоминали, что он ссорился с женой, постоянно и помногу пил. Через три месяца после свадьбы Кипренский скончался.

После смерти художника вдова, именуемая в русских документах Марией Кипренской, прислала в Петербургскую Академию художеств оставшиеся ей в наследство картины, в том числе и свой детский портрет, написанный мужем. Почему-то она не захотела оставить его себе на память. Вырученные от продажи картин 6 тысяч 228 рублей были ей отосланы. Из Италии пришла ее расписка в получении денег, помеченная 28 января 1839 года. Это последнее, что мы знаем о Мариучче.
Следы ее и дочери Кипренского Клотильды, родившейся уже после смерти художника, затерялись.

источник

Tuesday, May 24, 2016

Отряхнулся, так сказать, от всего светского.../ Painter Pavel Fedotov, part 4

Виктор Шкловский - «Повесть о художнике Федотове», отрывки из книги,
продолжение (см. часть 1, часть 2, часть 3)

Портрет Павла Федотова

«Одна из гордых радостей писателя, — если он подлинный художник, — это чувствовать в себе способность обессмертить на свой лад все то, что ему захочется обессмертить».
- Эдмунд и Жюль де Гонкур, «Дневник»

Искания объединяют людей. Нет художников совершенно самостоятельных, как нет человека, разговаривающего на языке, который он сам создал. Человеческая культура — дело общее.

Художник Гийом Сюльпис Шевалье в молодости работал помощником инженера в деревне Гаварни, расположенной в Верхних Пиренеях. Название деревни обратилось в псевдоним великого художника, вводящего в искусство новую тему.
Гаварни [слева его автопортрет] покупал пачками на вес у бакалейщиков старые письма — по преимуществу любовные. Из этого лепета, невнятного и страстного, он создавал надписи к своим рисункам. Он сумел уйти от мифа, став художником Парижа, парижской улицы, парижских карнавалов.
Разговор Гаварни записан Гонкурами: «Я стараюсь изображать на своих литографиях людей, которые мне что-то подсказывают… Они со мной говорят, диктуют мне слова. Иногда я допрашиваю их очень долго и в конце концов докапываюсь до самой лучшей, до самой забавной своей подписи».

В «Современнике» в 1847 году было напечатано письмо Тургенева из Парижа, где описывались последние новости дня. В них мы читаем: «В Париже вышел превосходный альбом „Избранные сочинения Гаварни“. Вот где можно познакомиться с современным парижским обществом. Гаварни великий комик, и в настоящую минуту можно сказать смело — у него нет соперников».

Близкий друг Федотова, художник Жемчужников, в воспоминаниях пишет:
«Но увлекался Гаварни не я один, начинающий юноша. Увлекался им и такой художник, как Федотов, который говорил: „…ежели нам нравится, мы увлечены и копируем, значит это выше нас“».
У Федотова есть листы с пометками: «перечерчивал» с Гаварни, но у Федотова другая тематика. Париж Гаварни — нарядный Париж, хотя за этой нарядностью есть и горечь, но все же это как бы Париж туриста.
Петербург Федотова — это Васильевский остров; заснеженные улицы, озябшие люди. Тема его рисунков — бедные люди; такая тема раскрывалась Гоголем, Достоевским, Некрасовым.

Судьба русских иллюстраций того времени горька. «Иллюстрированный альманах» уже после цензурного разрешения был запрещен, листы были свалены на чердаке, частично раскрадены и крадучись появились в отдельных экземплярах у букинистов.
Все пути, на которые выходил Федотов, оказались дорогами запрещенными; он переступал всегда ту черту, за которой изображение было уже запрещено. Гаварни было легче, чем Федотову, даже при неуспехе.

Павел Федотов. Всё холера виновата. 1848

Павел Андреевич сосед с новой русской прозой, сосед Достоевского — более спокойный, жизнерадостный, но оказавшийся в результате раздавленным.
Гаварни смог выразить себя; для Федотова не нашлось места показать свое мастерство. Цензура не позволила Некрасову и Панаеву создать серию иллюстрированных альманахов.
А. И. Сомов отмечает, что художник-литограф Александр Козлов пытался наладить издание федотовских рисунков, но Федотов к этому времени уже увлекался живописью: он «…находя слишком долгим и скучным для себя отделывать нарисованное, полагал пригласить для дополнения отделки и „приведения“, как он выразился, его композиций в „грамматику“ опытного рисовальщика».
В результате был приглашен художник Семечкин.
Книга под названием «Сцены из вседневной жизни. Рисунки П. А. Федотова» вышла в СПБ в 1857 году, уже после смерти художника. На рисунках Федотова внизу подписи Семечкина, который подрисовал к рисункам обстановку и огрубил черты набросков.

Рисунки Федотова не имели успеха, то есть их не воспроизводили. Оригиналы рисунков попали в долгие странствия: часть альбомов были разрезаны и кусками продавались по дешевке. Один большой альбом, размером в сто с лишком листов, тесно записанных, по странной случайности оказался в каком-то городе Восточной Сибири, вероятно разделив судьбу ссыльного хозяина. Об этом рассказывает М. Азадовский в № 4 журнала «Русский библиофил» за 1916 год. Статья М. Азадовского называется «Дневник художника. Неизвестный альбом Федотова».
Павел Федотов. Жена-модница (Львица). 1849

Людей, любящих художника, было довольно много, но они недооценивали своего друга, и случайные коллекционеры дарили друг другу рисунки, не очень ими дорожа. Александр Козлов рассказывал, как Павел Андреевич приходил к нему, рисовал во время разговоров, иногда оставлял рисунки хозяину, иногда просто бросал их на пол, тогда хозяину приходилось их подбирать. Козлов составил целую коллекцию рисунков Федотова и подарил их А. И. Сомову — одному из первых биографов Федотова. Рисунки Федотова так мало ценились, что друг и слуга Федотова — Коршунов, любящий искусство, оклеил свою конуру не только лубками, но и набросками хозяина.

* * *
Федотов рисовал красную комнату; в углу комнаты — зеркало, в котором отражены стены. На красных стенах висят картины, такие, какие встречались тогда во всех гостиных, имеющих претензии на великолепие, — «Невеста» Моллера и «Девушка с тамбурином» Тыранова. Картины висят симметрично.
Павел Федотов. Разборчивая невеста. 1847

В углу в кресле гадала на картах стареющая девушка. К ней пришел горбун в светлых штанах в крупную голубую клетку. Горбун стал на колени; около него лежит цилиндр со светлой подкладкой; в цилиндре перчатки. Горбун взял руки женщины; видна взаимность. За драпри подслушивает мать, предостерегающе подняв палец. За матерью крестится отец невесты — чиновник с орденом на шее.
Это иллюстрация к басне Крылова «Разборчивая невеста».

[В басне Федотова «стихи и бальное платье (поэзия и наряды)» есть такие слова:
«мы едем к зрелой барышне. А ей на что стихи? на что поэзия?
Ей чай давно в постели все поэтические скорби надоели.
Ей нужны женихи! в ней, горемычной, год от года
сильней все требует законный долг природа.
А этот кредитор, —
Он и чистейшим девицам не должен быть в укор.
Он действует по божьему веленью...»
(Цит. по: Лещинский Я.Д. Павел Андреевич Федотов: художник и поэт. м.; л., 1946) - источник].

Другая картина показывает утро после пирушки. Вчера чиновник получил орден. Новый кавалер не вытерпел. Чуть свет он нацепил на халат свою обнову и горделиво показывает кухарке, как он теперь значителен, но она насмешливо показывает ему его единственные, стоптанные и продырявленные башмаки. На полу остатки вчерашнего пира. В комнате тесно, грязно.
Павел Федотов хотел издать «Свежего кавалера» литографическим путем.
Павел Федотов. «Свежий кавалер». (Утро чиновника, получившего первый крестик). 1847

Режим хотел превращать человека в мундир, в строй, он как бы поглощал человека, покрывая его рангом, чином, орденом, но он не хотел видеть безумия этого превращения. Пускай человек в бессилии считает себя испанским королем, но царским орденом он и в безумии считать себя не смеет.У Федотова чиновник не превратился в орден, но орден утешает его, утешает в нищете, хотя орден сочетается с рваными ботинками. Все это кажется шутливым, но лучше все это показать, по мнению цензуры, без ордена.
Конфликты сюжетов сепий и картин Федотова основаны на грустном негодовании.

В «Свежем кавалере» Федотов рисовал удачу ничтожного человека. Тогда были в ходу рассказы о том, как бедный человек, выигравший в лотерею сто рублей, сошел с ума от счастья.
Федотов хочет возбудить к своему свежему кавалеру и жалость и чувство злобы. Бедняк обманут; он хвастается перед кухаркой своим мнимым отличием. Человек стоит среди мусора, гордится пустяками, но это — человек, способный к развитию; не он сам, а действия его смешны. Вот почему герой картины не стар и не безобразен. Он человек, от которого еще можно требовать истинного достоинства. Это иное искусство, не похожее на мастерство Хогарта.

Картину «Утро чиновника, получившего накануне орден» Федотов писал девять месяцев. На картину «Разборчивая невеста» он употребил времени много меньше. Картины были со страхом представлены на суд в Академию художеств.

...Федотов начал третью картину. Академия помогла ему деньгами. Он уже умел видеть, а значит, умел и рисовать. Художник собирал натуру: искал типы людей, жесты и копил все в одно целое вокруг темы. Он создавал новую картину. Действие должно было происходить в большом купеческом доме. Федотов жадно выискивал подробности обстановки, высматривая обои, люстры, мебель.

Встречался художник в это время с Юлией Тарновской; друзья уже поздравляли его с выгодной свадьбой. Юлия согласилась позировать для картины. Сперва девушка скоро уставала, принимая трудную позу, но потом стала терпеливой.

— Представьте себе купеческий дом. Сваха привела жениха-майора. Хозяин суетился, застегивая кафтан. Красавица, сконфуженная тем, что одета в платье с открытым лифом, хочет убежать, но мать удерживает ее за юбку. Обе разряжены для приема жениха. На столе разная закуска, кухарка несет кулебяку, а сиделец — вино; к нему из другой комнаты тянется старуха с вопросом, к чему эти приготовления, а он показывает на входящую сваху. Майор в соседней комнате уже крутит усы, предвкушая, как скоро он доберется до денег. Шампанское уже стоит на подносе, для закуски к шампанскому приготовлена селедка, кошка умывается, зазывая гостей….
Павел Федотов. Фрагмент картины «Сватовство майора»

* * *
Недавно умер Кипренский. Отец его был из крепостных помещика Дьякова Петергофского уезда. Родился Кипренский в селе Капорье и получил фамилию Капорский [в местечке Копорье, получил прозвище Копорский - см. статью]. Капорками звали в Петербурге работниц, приходящих копать огороды весной. В академии переделали имя Капорского в Кипренского. Сейчас Кипренский умер. Умирать он возвратился в Рим. По преданию, здесь он любил когда-то женщину которая заразила его тяжелой болезнью. Вернувшись в Рим, влюбился Кипренский в дочь этой женщины. Она его не любила, он запил и замерз в Риме холодной ночью у ее дверей. [см. о Кипренском]

Классами [в Академии] руководил Егоров. Фамилия у Егорова русская, но он сам из калмыков. Калмыки от русских чиновников бежали в Китай. Бежали они из-за Волги, все убежать не успели, потому что дело было весною и Волга вскрылась. Казаки гнались за калмыками, те уходили, бросая детей. Так был подобран кем-то Егоров, попал в воспитательный дом, оттуда в Академию художеств, а сейчас он был из лучших академистов и говорил о необходимости подражать антикам.
[Алексей Егорович Егоров (1776 - 1851) – исторический живописец, по происхождению калмык, родился в улусе орды, ушедшей из-за Волги в китайские владения. Будучи захвачен казаками, преследовавшими орду, он в возрасте шести лет, попал в московский воспитательный дом, откуда в 1782 был переведен в ученики Санкт-Петербургской Академии Художеств. По окончании курса в 1797 году Егоров был оставлен при академии пенсионером, и в 1798 определен преподавателем в ее классах – достаточно редкое, если не сказать единичное явление по тем временам. - см. биографию]

Портретист Тропинин [Василий Андреевич Тропинин (1780-1857)], который оставил нам портреты Пушкина, Гоголя, Карамзина и Брюллова, был тоже крепостной из людей графа Маркова, свободу он получил только к сорока семи годам. Тропинин до старости жил мирно и развлекался тем, что кормил тараканов, которые приходили к нему в назначенное время, а потом прятались по щелям.
Василий Тропинин. Автопортрет с кистями и палитрой на фоне окна с видом на Кремль. 1844

[см. Яков Козловский «Мошенство копировщика»:
Когда рисовальщик Павел Петрович Соколов пожаловал к художнику Василию Андреевичу Тропинину, было утро. Хозяина дома, а жил Тропинин на Ленивке, застал он за странным, можно даже сказать, несообразным делом: тот вместе с женой, а были супруги уже закатного возраста, сидел возле медного таза и сыпал в него какую-то кашу, а в тазу кишмя кишели рыжие тараканы, коих на Руси именуют прусаками. Василий Андреевич, обтерев руки полотенцем, осведомился, кто его ранний гость, и, узнав, что он сын живописца Петра Федоровича Соколова, приветливо заулыбался и пригласил посетителя в однооконную светлицу.
— Вы, сударь, не удивляйтесь, — как бы извиняясь, сказал Василий Андреевич, усадив Павла Петровича в кресло подле себя, — что застали нас спозаранок за таким старобытным занятием. Мы со старухой моей, по темноте происхождения, придерживаемся этого суеверного обычая. Таракан — насекомое мирное, безобидное, но где он водится, там, ежели не перечить поверию, и счастье поселяется, и деньги не переводятся. Человеку нынешнему, просвещенному, особливо знатному, того не понять. А мы из простолюдинов, из крепостных выбились, как генералиссимус, светлейший князь Меньшиков или актерка Екатерина Семенова. Вышла на сцену дворовой, а сошла княгиней Гагариной.]

Достоевского иллюстрировал Федотов и, как всегда, в одном из рисунков изобразил самого себя. На этом рисунке двойник Федотова, смотря прямо на читателя, поджигает бумажный хвост, прикрепленный к сюртуку маленького господина в дурацком колпаке.
Федотов не считал себя одиноким; он жил среди людей, любил слушать, как у соседей кричат и шумят, играют и ссорятся дети, любил гулять по улице и разговаривать с художниками.

Друг Федотова Александр Алексеевич Агин был побочным сыном офицера кавалергардского полка Елагина. По обычаю того времени ему дали отцовскую укороченную фамилию. Мать Агиных была скотницей. У нее родились два сына — Александр и Василий; оба учились в Академии художеств и голодали: они говорили, что от их фамилии оттого отброшено начало «Ел», что Агины не едят и есть не будут.

* * *
Лев Жемчужников и Агин, разговаривая, подходили к академии.
— Какая плохая погода! — сказал Жемчужников.
Нельзя и погоду ругать. Царь сказал цензорам: «Разве у меня плохой климат?»

*
«…Федотов взял меня под руку и повел к своей картине; но добраться к ней было нелегко. П. А. громким голосом обратился к публике и сказал: "Господа, позвольте пройти автору!" Публика расступилась, он подошел со мною к картине и, обращаясь к зрителям, начал, улыбаясь, объяснять ее, выкрикивая слова, как раёшник: "Честные господа..." Публика была довольна, слушала и заливалась от хохота...» [Л. М. Жемчужников, Мои воспоминания из прошлого, Л., 1971, с.109-110; ср. Сомов, с. 12].
Павел Федотов. Сватовство майора. 1848
...заговорил московским говорком раешника:
А извольте посмотреть,
Как наша невеста Не найдет сдуру места:
«Мужчина! чужой! Ой, срам-то какой!
Никогда с ним я не бывала; Коль и придут бывало, —
Мать тотчас на ушко: „Тебе, девушка, здесь не пристало!“
Век в светелке своей я высокой Прожила, проспала одинокой;
Кружева лишь плела к полотенцам! И все в доме меня чтут младенцем!
Гость замолвил, чай, речь… Ай-ай-ай, стыд какой!..
А тут нечем скрыть плеч: Шарф сквозистый такой —
Все насквозь, на виду!.. Нет, в светлицу уйду!»
И вот извольте посмотреть, Как наша пташка собирается улететь;
А умная мать За платье ее хвать!
И вот извольте посмотреть, Как в другой горнице
Грозит ястреб горлице, — Как майор толстый, бравый,
Карман дырявый, Крутит свой ус: Я, дескать, до денежек доберусь!
Так говорил раешные стихи человек в мундире.

Картину повезли в Москву. Москва Федотова признала. Он побывал в гостях у Чаадаева, Погодина и у графини Ростопчиной. Видел Островского и Гоголя.
Николай Васильевич долго разговаривал с Федотовым. Отойдя, Федотов сказал потихоньку одному из присутствующих:
Приятно слушать похвалу от такого человека! Это лучше всех печатных похвал!

Федотова хвалили в газетах не раз, но к печатным похвалам он был равнодушен: не то чтобы эти похвалы казались ему плохо составленными, не то чтобы он не интересовался ими — нет, он хотел прочесть иные слова. К художникам, считающим себя непризнанными гениями, он относился иронически, а к казенным похвалам — гневно.
Павел Фелотов. Неосторожная невеста. 1849-1851

[«Сколько зла-то/злата из ребра Адама вышло в свет», — делает Федотов заметку каламбурного характера. Женская тема, тема брака были ему не безразличны. Пространный текст о том, что свет — это "толкучий рынок", заканчивается следующим рассуждением:
Павел Федотов. Рукопись «Что такое мир – свет толкучий рынок»

«Что такое жениться? — покупать на этом рынке готовое платье — где коротко, натянут, а широкое — сумеют уверить, что сядет — как свыкнется-слюбится. Кажется все впору, все хорошо, а пришли домой — и увидите, что купили ворованное — с заплатами, которые <...> были заглажены, зачищены.
Прошла неделя, и вы плачетесь своею покупкою.
Не хвастайтесь умением выбрать жену — нет, такого умения не существует. Молитесь только, чтобы попасть вам на честного продавца толкучего рынка».
- источник]
Павел Федотов. «Завтрак аристократа». (Не в пору гость). 1849

* * *
«Отряхнулся, так сказать, от всего светского, объявил гласно мое сердце навсегда запертым для всех… — и равнодушно для окружающего принялся за свои художественные углубления…»
- П. А. Федотов

Он получил письмо от 28-го февраля. На конверте было написано: «Павлу Петровичу Федотову». Распечатал. Под письмом подпись: «Юлия Тарновская». Юлия его в разговоре звала Павой. Нельзя в письме любовном ошибаться в отчестве. В этом году он на письмо не ответил. Думал он много.
Юлия Васильевна жестоко ошиблась. Девушка решительная, упрямая, много читавшая, она говорила, что согласна стать натурщицей у художника Федотова, а отчество спутала.

...передать простой и широкой манерой простую историю. Женщина в черном, откинувшись, оперлась на комод, маленькая рука лежит совсем легко; женщина беременна. Далее кровать; на полу вещи разоренного вдовьего хозяйства — серебро и медь, вещи в бледно-желтой лучинной корзине. На комоде венчальный образ и в золотой раме ракурсом портрет Федотова: сейчас это он умерший муж; он опять примерял судьбу на картине.

[Под впечатлением семейной драмы — вдовства сестры, оставшейся почти без средств существования, художник задумывает картину «Вдовушка». Сестра художника Люба вышла замуж в 1844 году за В.И. Вишневского, «заставного писаря» Московского сиротского суда, и овдовела в 1850-м. Покойный муж разорил семью, бедная женщина в 1845 году потеряла 3-месячного сына Николая, а в 1849-м — младенца Владимира. 20 мая 1850 года родила дочь.
См.: Ацаркина Э.Н. П.А. Федотов и его родные в Москве. М., 1953 - источник]
Павел Федотов. Вдовушка. 1850-1852

Не один и не два плана — десятки планов горестных судеб были перенесены на картины.
Муж — военный: остался его мундир, фуражка… Вдова уйдет из дома с узелком. Вещей много; по ним читается вся жизнь женщины, но они нарисованы так, так подчинены, что в картине лишнего нет ничего. Муж убит, вероятно, в ненужной войне в Венгрии; убит, не увидит ребенка, который родится без него.
Павел Федотов. Вдовушка. Фрагмент

Картина написана о неоправданной надежде, о непрошедшей, конченой молодости. Она писалась много раз; неделями, месяцами сидел Федотов; иногда поворачивал наброски лицом к стене, снова садился перед пустой доской; он менял цвет стен, и тогда менялась картина; менял женщину, ее позу, в картине наступал рассвет, свеча бледнела в полосе света от окна; он изменял цвет комода, цвет стен, изменял рефлекс от стены на пяльцах с работой, поставленных у комода.
Каждая картина, каждый набросок был иным, иначе связанным с миром.

— Ночь в мае коротка. Со мной произошла штука, феномен… чтобы сказать благообразнее — то, о чем я до сих пор имел понятие только приблизительное. Как будто искра зажглась в голове. Я не мог спать, я чувствовал в себе силу чрезвычайную. Мне было весело, и каждая жила во мне знала, что надо делать. Каждый штрих ложился куда следовало, каждое пятнышко краски подвигало вперед картину. Я иду вперед. Как ловко и весело трудиться таким образом!
— Если бы только можно было б вас, Павел Андреевич, после этой картины освободить от вечной заботы о деньгах…
— Вы не понимаете государя Николая Павловича, а он хорошо знает, что делает, когда дает мне деньги только на хлеб, — ответил Федотов. — Я существую в его царстве так, как существовал Белинский; мы должны работать непрерывно и неустанным трудом добывать право существования для гоголевского направления русского искусства.
— Быть может, Брюллов несчастнее вас, — сказал Жемчужников, — хотя он поехал на остров Мадеру отдыхать.
— Я и Шевченко, — ответил Федотов, — Брюллову благодарны как учителю. Пусть он будет счастлив.

...Между тем художник старел. Для себя сделал рисунок.
На рисунке Федотов примеряет на себя парик, внизу подпись: «Теперь невест сюда, невест!»

На другом рисунке [1848-го года] сгорбленный, усатый, усталый художник сидит на стуле, девочка примеряет ему чепец и говорит: «Ах, папочка, как тебе идет этот чепчик, — правду мамочка говорит, что ты ужасная баба».

См. окончание, часть 5

Wednesday, May 18, 2016

Павел Федотов. Старость художника... /Old Age of an Artist Who Married Without a Dowry, Relying on His Talent

«Старость художника, женившегося без приданого в надежде на свой талант». (1844-1846)

1. Невостребованные картины на стенах
Выставка в Третьяковке [к 200-летию со дня рождения художника] собрала произведения из собственных фондов (20 картин и около 80 произведений графики), Русского музея (20 картин и около 50 произведений графики), Ивановского областного художественного музея (первый вариант «Вдовушки», происходящий из собрания Козьмы Солдатенкова) и Государственного исторического музея (предметы офицерского быта — карты, курительные трубки и тому подобное).

2. Автопортрет
Автопортреты часты у Федотова. Он то включал себя в сценки с участием сослуживцев («Игра в карты. П. А. Федотов и его товарищи по лейб-гвардии Финляндскому полку» или «Пятница — опасный день»), то использовал как повод для очередной карикатуры свои житейские проблемы (например, автопортрет с примеркой парика «Теперь невест сюда, невест!»), то просто пользовался своей внешностью как натурой, что всегда под рукой, — так что даже майор в «Сватовстве майора» или портрет покойного мужа во «Вдовушке» воспринимаются теперь как федотовские автопортреты.
Последний автопортрет — ощерившийся, с сигарой в зубах картежник за столом в «Игроках» — говорил о душевном состоянии автора в тот момент так определенно, что федотовские товарищи («Игроки» попали в семью друга Федотова, художника Льва Жемчужникова, к его брату Владимиру, изобретателю и главному автору Козьмы Пруткова) не решались показывать картину публике, и какое-то время она оставалась неизвестной.

3. Гипсы
Рисовать Федотов нигде специально не учился, пока не очутился в Петербурге, где стал посещать рисовальные классы при Академии художеств, однако отдаться искусству вполне служба не позволяла. Любительство — пожалуйста, партикулярные занятия чем бы то ни было тогда как раз вошли в моду, но отказаться от военной службы, худо-бедно обеспечивающей пропитанием и социальным статусом, в пользу занятия свободными искусствами — по тем временам это был прямо подвиг. Федотов не мог решиться несколько лет; в академии отправился в батальный класс — все ж таки военный, — надеясь напоследок хоть так приспособить музу к решению насущных вопросов (и заодно научиться рисовать лошадь). О несостоявшемся баталисте Федотове после нескольких его проб до сих пор жалеют — но муза увела куда дальше, чем, наверное, представлялось в 1844 году, когда примерный служака штабс-капитан Федотов выходил в отставку.

4. Дворник, отнимающий печные вьюшки у несостоятельных квартирантов
Перспектива нищенского существования не то что маячила перед Федотовым — глядела в упор. Отказавшись от офицерского жалованья (которого не хватало, но все же), Федотов выбрал стезю свободного художника, рассчитывая главным образом на свой дар рисовальщика и возможность зарабатывать иллюстратором, — с этим ничего, в общем, не получилось или получалось не так, чтобы этого хватало на жизнь. А на Федотове оставалась семья: престарелый отец, окончивший службу, и сестры с племянниками.
«Сватовство майора», заработавшее ему звание академика, намеревался приобрести знаменитый коллекционер Федор Прянишников за 2 тыс. руб. — но в действительности предложил автору только половину; тиражировать «Свежего кавалера» запретила цензура — «снимите крестик!»; гравер Евстафий Бернадский, с которым Федотов собирался выпускать собственное иллюстрированное издание «Северный пустозвон» (sic!), попал под следствие по делу петрашевцев, и затея расстроилась; пользовавшаяся у публики большим успехом московская выставка 1850 года тоже никак особо не поправила финансовое положение художника (хоть и сильно воодушевила), так что Федотов начал тиражировать свою живопись посредством… живописи же.
Других заработков, кроме искусства, для него не было.
Эскиз второго «Сватовства майора» из Русского музея на выставку не взяли, но «Вдовушек» будет три точно.

5. Мать в ужасе от поступка сына, укравшего где-то чайник
Рассматривалась еще возможность жениться, но что-то помешало: то ли чувство долга по отношению к своему призванию («на две любви меня не хватит»), то ли глубоко запрятанное самолюбие, не допускающее компромиссов, о власти которого не догадывались и близкие друзья.

6. Младенец-покойник на столе в окружении икон
Примерно на этом же месте в другой сепии, пожалуй самой хрестоматийной из этой серии — «Следствие кончины Фидельки», — на подушечке лежит трупик дохлого мопсика Фидельки, в то время как вокруг разворачивается сцена вселенской пошлости и вселенской же аллегории.

7. Убегающая с любовником старшая дочь
Сепии 1840-х хорошо пересказывать, целые истории разворачиваются тут — к тому же незадачливый иллюстратор сопровождал свои визуальные анекдоты остроумными подписями (а еще он писал стихи и пел под гитару). Живопись Федотова так же велеречива, но куда более многозначительна, в том числе «обличительна», почти про «свинцовые мерзости жизни», за что Федотова и подняли на щит передвижники.

8. Рамы на растопку
Наследие художника, в общем, невелико: дюжина небольших картин, десятка три кабинетного формата портретов, по большей части близких знакомых или сослуживцев, — весь Федотов, не считая ранних и совсем уж любительских рисунков, укладывается, собственно, в пять-шесть лет между «Свежим кавалером» и помешательством.
Наибольшая часть наследия — это графика, рисунки, в том числе альбомные, случайные, иногда гениальные.
«Как хорошо и как просто!» — воскликнул раз Жемчужников. «Будет просто, коль напишешь раз со сто», — парировал Федотов.

источник

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...