Tuesday, September 20, 2016

Sand mining (sand extraction; sand reclamation)

См. также: Грозящая миру песчаная катастрофа (подборка материалов на русском языке)

The mining of sand, a non-renewable resource

Extracts; source; source

Sand and gravel (“aggregates”) are used extensively in construction for the preparation of concrete for buildings and roads, as well as for other applications such as glass, electronics or aeronautics. Added to this are all the aggregates used in land reclamation, shoreline developments and road embankments, plus sand used in industry.

The world’s use of aggregates for concrete can be estimated at 25.9 billion to 29.6 billion tonnes a year for 2012 alone. This production represents enough concrete to build a wall 27 metres high by 27 metres wide around the equator.

This sand and gravel are mined world-wide and account for the largest volume of solid material extracted globally and the highest volume of raw material used on earth after water (about 70-80% of the 50 billion tons material mined/year). Formed by erosive processes over thousands of years, they are now being extracted at a rate far greater than their renewal.

Despite our increasing dependence on the colossal quantities of sand and gravel being used and the significant impact that their extraction has on the environment, the absence of global data on aggregates mining makes environmental assessment very difficult and this issue has been mostly ignored by policy makers and remains largely unknown by the general public.

Cement demand by China has increased exponentially by 430% in 20 years, while use in the rest of the world increased by 60%.
The inland resources of sand from rivers and lakes are not sufficient to meet the ever increasing demand.
River and marine aggregates are now the main sources for building and land reclamation.
The sand that is found in most deserts is paradoxically unsuitable for concrete and land reclaiming, as the wind erosion process forms round grains that do not bind well.
On the other hand, marine aggregate needs to be thoroughly washed to remove salt. If the sodium is not removed from marine aggregate, a structure built with it might collapse after few decades due to corrosion of its metal structures.

Negative effects on the environment are unequivocal and are occurring around the world.
The volume being extracted is having a major impact on rivers, deltas and coastal and marine ecosystems results in loss of land through river or coastal erosion, lowering of the water table and decreases in the amount of sediment supply.

Extraction has an impact on biodiversity, water turbidity, water table levels and landscape and on climate through carbon dioxide emissions from transportation.
There are also socio-economic, cultural and even political consequences.
Mining of aggregates in rivers can change the riverbed, increase flood frequency and intensity. The problem is now so serious that the existence of river ecosystems is threatened in a number of locations and damage is more severe in small river catchments. The same applies to threats to benthic [Bottom dwelling; living on or under the sediments or other substrate/ in an aquatic system] ecosystems from marine extraction.
In some extreme cases, the mining of marine aggregates has changed international boundaries, such as through the disappearance of sand islands in Indonesia.

The city of Dubai in the United Arab Emirates is one that has put significant pressure on marine aggregates.
The Palm Jumeirah, an artificial set of sand islands required 385 million tonnes of sand and 10 million cubic metres of rock. As its own marine sand resources were exhausted, Dubai imported sand from Australia.

A second Palm project and then the World islands project, a set of 300 artificial islands representing a map of the world, required 450 million more tonnes of sand. Eventually, only a very small number of these islands currently host infrastructures.

upd 2016: new projects
Having imported a reported 517 million tonnes of sand in the last 20 years, Singapore is by far the largest importer of sand in the world. Sand is imported mostly from Indonesia, but also from the other neighbouring countries of Malaysia, Thailand and Cambodia.
Export of sand to Singapore was reported to be responsible for the disappearance of some 24 Indonesian sand islands. Statistics do not include illegal imports and highlight the need for better monitoring. There is also an alleged illegal sand trade. As the price of sand increases, so does the traffic of sand.
- source

What can be done to reduce the problems?

Several options are possible, in combination:

Reducing the consumption of sand: this can be done for instance by optimizing existing infrastructure, by recycling concrete rubble, or the use of alternative construction materials like wood.

Setting taxes on sand and gravel extraction to create incentive for economically viable alternatives.

• Reducing the negative impact of extraction: this can be done by modulating the rate of extraction to the rate of renewal of the resource, and by determining the acceptable limit of extraction.

Absence of global data on aggregates mining makes environmental assessment very difficult and has contributed to the lack of awareness about this issue. As a consequence, a large discrepancy exists between the magnitude of the problem and public awareness of it.

Sand trading is a lucrative business, and there is evidence of illegal trading such as the case of the influential mafias in India, and in Morocco, half of the sand – 10 million cubic metres a year – comes from illegal coastal sand mining.
The lack of proper scientific methodology for river sand mining has led to indiscriminate sand mining while weak governance and corruption have led to widespread illegal mining. The lack of adequate information is limiting regulation of extraction in many developing countries. Access to data is difficult, and data are not standardised.

Extracts; source; source

Given the weight of sand and gravel (“aggregates”) in the material flows of many economies, it is not surprising that there are many conflicts on the extraction of such “innocent” materials. The conflicts are so widespread that in India they have given rise to a new term in the vocabulary of environmental injustices: “sand mafias”.

[In India] These sand mafias control large parts of the building industry through bribery and also does not hesitate to apply more brutal methods such as murdering activists; illegal business ties extend to the highest levels of police and government. Illegal sand mining activities are particularly threatening water supply of local communities since river sand is a natural aquifer and its depletion also affects recharging of groundwater.

The depletion of sand sources also leads to bizarre scenes in other parts of the world: in Morocco groups, which are called “sand mafia” there as well, turn up at beaches with hundreds of people and take away entire beaches – the sand is then used to build huge hotel complexes for tourists, which actually come to Morocco to visit these very same beaches.

[…] Dubai used up all its suitable marine sand supplies for an artificial set of sand islands and, after these were exhausted, now has to import sand from Australia for continuing its building madness.

In some extreme cases, the mining of marine aggregates has even changed international boundaries, such as through the disappearance of entire islands in Indonesiasince 2005 at least 24 small islands have disappeared as a result of erosion caused by illegal sand mining. Most of this sand is going to Singapore, which has expanded its surface area by 22% since the 1960s.
In response to this potentially heavy environmental toll many neighboring countries (Indonesia, Malaysia and Vietnam) have now banned exports of sand to Singapore, but this has only shifted the problem to countries such as Cambodia.

The conflicts caused by sand mining were for the first time brought to the attention of the general public through the documentary Sand Wars. Among many other outreach victories, the documentary inspired the United Nations Environment Programme (UNEP) to publish a Global Environmental Alert in March 2014 titled “Sand, rarer than one thinks”. In it, the authors state that
“Formed by erosive processes over thousands of years, they [sand and gravel] are now being extracted at a rate far greater than their renewal”.

source (2014)

The United Arab Emirates imported $456m worth of sand, stone and gravel in 2014, according to the UN. Despite being in the heart of the desert, imported sand built Dubai. Wind-formed desert sand is too smooth for construction.


Sand Wars (2013)

The Deadly Global War for Sand (2015); extracts

OUR CIVILIZATION IS literally built on sand. People have used it for construction since at least the time of the ancient Egyptians. Sand of various kinds is an essential ingredient in detergents, cosmetics, toothpaste, solar panels, silicon chips, and especially buildings; every concrete structure is basically tons of sand and gravel glued together with cement.

Apart from water and air, humble sand is the natural resource most consumed by human beings. People use more than 40 billion tons of sand and gravel every year. There’s so much demand that riverbeds and beaches around the world are being stripped bare. (Desert sand generally doesn’t work for construction; shaped by wind rather than water, desert grains are too round to bind together well.) And the amount of sand being mined is increasing exponentially.

Though the supply might seem endless, sand is a finite resource like any other. The worldwide construction boom of recent years—all those mushrooming megacities, from Lagos to Beijing—is devouring unprecedented quantities; extracting it is a $70 billion industry. In Dubai enormous land-reclamation projects and breakneck skyscraper-building have exhausted all the nearby sources. Exporters in Australia are literally selling sand to Arabs.

As land quarries and riverbeds become tapped out, sand miners are turning to the seas, where thousands of ships now vacuum up huge amounts of the stuff from the ocean floor. As you might expect, all this often wreaks havoc on rivers, deltas, and marine ecosystems. Sand mines in the US are blamed for beach erosion, water and air pollution, and other ills, from the California coast to Wisconsin’s lakes. India’s Supreme Court recently warned that riparian sand mining is undermining bridges and disrupting ecosystems all over the country, slaughtering fish and birds. But regulations are scant and the will to enforce them even more so, especially in the developing world.

Sand mining has erased at least two dozen Indonesian islands since 2005. The stuff of those islands mostly ended up in Singapore, which needs titanic amounts to continue its program of artificially adding territory by reclaiming land from the sea. The city-state has created an extra 130 square kilometers in the past 40 years and is still adding more, making it by far the world’s largest sand importer. The collateral environmental damage has been so extreme that Indonesia, Malaysia, and Vietnam have all restricted or banned exports of sand to Singapore.

All of that has spawned a worldwide boom in illegal sand mining.

Today criminal gangs in at least a dozen countries, from Jamaica to Nigeria, dredge up tons of the stuff every year to sell on the black market. Half the sand used for construction in Morocco is estimated to be mined illegally; whole stretches of beach there are disappearing. One of Israel’s most notorious gangsters, a man allegedly involved in a spate of recent car bombings, got his start stealing sand from public beaches. Dozens of Malaysian officials were charged in 2010 with accepting bribes and sexual favors in exchange for allowing illegally mined sand to be smuggled into Singapore.

But nowhere is the struggle for sand more ferocious than in India. Battles among and against “sand mafias” there have reportedly killed hundreds of people in recent years—including police officers, government officials, and ordinary people.

THE BROAD, MURKY Thane Creek, just outside Mumbai, is swarmed with small wooden boats on a recent February morning. Hundreds of them are anchored together, hull to hull, in a ragged line stretching at least half a mile.
Each boat carries a crew of six to 10 men. One or two of them dive down to the river bottom, fill a metal bucket with sand, and return to the surface, water streaming from their black hair and mustaches. Then two others, standing barefoot on planks jutting from the boat, haul up the bucket with ropes. Their lean, muscular physiques would be the envy of any hipster gym rat if they weren’t so hard-earned.
Pralhad Mhatre, 41, does about 200 dives a day, he says. He’s worked the job for 16 years. It pays nearly twice what the pullers get, but it’s still not much—about $16 a day. He wants his son and three daughters to go into some other profession, not least because he thinks the river’s sand will soon be mined out. “When I started, we only had to go down 20 feet,” he says. “Now it’s 40. We can only dive 50 feet. If it gets much lower, we’ll be out of a job.”

Meanwhile, India is fitfully taking steps to get sand mining under control. The National Green Tribunal, a sort of federal court for environmental matters, has opened its doors to any citizen to file a complaint about illegal sand mining. In some places villagers have blocked roads to stop sand trucks, and pretty much every day some local or state official declares their determination to combat sand mining. Sometimes they even impound trucks, levy fines, or make arrests.

But India is a vast country of more than 1 billion people. It hides hundreds, most likely thousands, of illegal sand mining operations. Corruption and violence will stymie many of even the best-intentioned attempts to crack down. At root, it’s an issue of supply and demand. The supply of sand that can be mined sustainably is finite. But the demand for it is not.

Every day the world’s population is growing. More and more people in India—and everywhere else—want decent housing to live in, offices and factories to work in, malls to shop in, and roads to connect it all. Economic development as it has historically been understood requires concrete and glass. It requires sand.

“The fundamental problem is the massive use of cement-based construction,” says Ritwick Dutta, a leading Indian environmental lawyer. “That’s why the sand mafia has become so huge. Sand is everywhere.”

Monday, September 19, 2016

Грозящая миру песчаная катастрофа/ Sand Wars

За последнее десятилетие песочная мафия уничтожила на Земле больше суши, чем глобальное потепление. По данным ООН, мировая промышленность ежегодно потребляет около 40 миллиардов тонн песка. Это вес шести с половиной тысяч пирамид Хеопса. Причем, не весь этот песок добывается легально. Дельцов, орудующих на черном рынке песка, называют песочной мафией.
Песок используется в производстве стекла, косметики, бытовой химии, солнечных панелей и кремниевых микросхем. Однако по объемам использования песка ни одна индустрия не в состоянии соперничать со строительством.
Запасы песка стремительно сокращаются из-за строительного бума в богатых арабских странах, Китае, Сингапуре и других регионах. Дефицит привел к тому, что песок начали незаконно.

Природный песок – это рыхлая смесь зерен, которые образовались в результате разрушения горных пород. Песчинки переносятся ветром и водой. В год человечество использует около 40 миллиардов тонн песка и гравия. Для строительства лучше всего подходит песок, необработанный водой и ветром. Речной и морской песок в некоторых случаях тоже подходят. Непригоден лишь песок из пустынь (песчинки из пустыни круглые, они плохо цепляются друг за друга).

Песок такой же ограниченный ресурс, как нефть и газ. В последние годы запасы песка в некоторых регионах сильно истощились в связи с резким ростом объемов строительства. Одним из самых ярких примеров является Дубай.
[«Пальмы», архипелаг искусственных островов и множество прочих проектов привели к тому, что песок в Дубай импортируют из Австралии. Австралийский песок использовался и для строительства Бурж-Халифы. Песок пустынь столько раз пересыпался ветром, что отдельные песчинки обкатались и стали почти шариками. Для бетона такой наполнитель не годится, между округлыми песчинками сцепление будет слишком слабым...]

Там, где есть песок, добыча идет ускоренными темпами. Когда запасы в карьерах и на берегах рек истощаются, в ход идет морской песок (который перед использованием обрабатывают, вымывая соль). Все это крайне негативно влияет на экосистему.

В Индии активные продажи песка за рубеж вынуждают власти периодически ограничивать экспорт. Так же поступают в Индонезии, Малайзии, Вьетнаме. Верховный суд Индии недавно предупредил, что нынешние темпы добычи песка на берегах рек создает угрозу обрушения мостов. Деятельность промышленников приводит также к гибели животных из-за нарушения экосистемы.

Любые ограничения создают «серый» рынок. Так произошло и в случае с песком. Сейчас более чем в десяти странах орудуют криминальные группировки, которые занимаются незаконной добычей и продажей песка.

География «песочного» криминала довольно обширная, однако нигде мафия не сильна так, как в Индии. За последние годы в этой стране из-за песка были убиты сотни человек, в том числе полицейские, чиновники и активисты. Все они пытались разоблачить мафию или хотя бы остановить незаконную добычу.

Власти приезжают с проверками, констатируют нарушения и уезжают. По сведениям местных активистов, полиция получает от мафии взятки и предупреждает о проверках. В отношении подозреваемых в незаконной добыче песка подано множество исков, однако истцы сомневаются в неизбежности справедливого возмездия. Добыча песка – это индустрия с оборотом в 70 миллиардов долларов.

В развитых странах начали использовать заменитель песка – раздробленный на мелкие части строительный мусор. Бетон «перемалывают» в песок в несколько этапов специальными машинами.
Вторичная переработка бетона – процесс недешевый. В бедных странах, таких как Индия, компаниям гораздо проще заплатить за незаконно добытый песок.

отрывки; источник

Сахара без песка
Апрель 2014

Учёные предупреждают об очередной экологической проблеме: уже в недалёком будущем человечество начнёт испытывать недостаток самого обыкновенного песка, который используется в строительстве и многих промышленных отраслях.

Старый советский анекдот ехидно высмеивал социалистический способ хозяйствования, постоянно генерирующий товарный дефицит: дескать, если советских экономистов отправить в Сахару, там сразу начнутся перебои с песком. Однако похоже, что человечество столкнётся с этой проблемой и при вполне капиталистическом способе хозяйствования. В этом уверена группа специалистов, высказавших свою научную гипотезу в документальном фильме «Песок – новая экологическая бомба с часовым механизмом» («Sand – Die neue Umweltzeitbombe»).
[Sand Wars (2013) - An Investigation Documentary by Award-Winning Director Denis Delestrac]

Лента показывает, насколько мы сейчас зависимы от этого материала и какой катастрофой может обернуться глобальная хищническая эксплуатация природных ресурсов.
«Я бы назвал песок одним из неизвестных героев нашего времени, – говорит в документальном фильме учёный-геолог Михаэль Велланд (Michael Welland). – В обыденной жизни мы просто не способны осознать, насколько он вездесущ».

Детская песочница и пляж – лишь самые заметные нашему глазу способы применения этого невероятно распространённого в мире сыпучего материала. На определённом этапе своего развития человек стал применять песок для выработки стекла. В том или ином виде главная его составляющая – кремний – используется для производства зубной пасты, бумаги, косметики, моющих и чистящих средств, лака для волос, мобильных телефонов и многих других промышленных изделий. Песок активно применяется на транспорте – и не только при строительстве дорог, но и в производстве автомобилей, локомотивов и самолётов.

Кварцевый песок – это почти чистый диоксид кремния, который используется для изготовления сварочных материалов, входит в состав любого вина и многих продуктов питания. Академик В. И. Вернадский утверждал, что после кислорода кремний является самым распространённым элементом на земле и называл его элементом жизни, отмечая, что никакой организм не может существовать без него.
«В состав песка входит ещё несколько важных элементов – торий, титан и даже уран, – отмечает британский эксперт по вопросам экологии Киран Перейра (Kiran Pereira). – Без высококачественного песка невозможно представить себе производство интегральных схем и микрочипов для изготовления компьютеров и точных электронных приборов. Это уже как воздух, которым дышим: мы совсем не думаем о нём, когда он есть, но без него мы не смогли бы жить».

Однако глобальное и повсеместное использование материала в гигантских масштабах имеет свою цену. Строительный бетон лишь примерно на треть состоит из цемента, а на две трети – из песка. В конечном счёте при возведении стандартного дома на одну семью его расходуется до 200 тонн. Что уж говорить о многоквартирных сооружениях и высотных архитектурных монстрах? Казалось бы, никаких проблем не должно быть – настоящее море песка в Сахаре и других пустынях. Но эти гигантские «месторождения», как правило, довольно далеки от объектов строительства. К тому же пустыни в решении этой проблемы вряд ли будут помощниками. Оказывается, зёрна пустынного песка слишком гладкие и для производства бетона не годятся, так как не могут обеспечить нужной степени взаимного сцепления. По этой же причине, кстати, предпочитают речной песок мастера, создающие из него скульптуры на прибрежных курортах.

Так что строительные концерны обычно добывают материал в руслах рек или в карьерах. Но поскольку этот источник не безграничен, бизнес всё чаще обращает своё внимание на морской песок, что авторы фильма во главе с французским режиссёром Дени Делестраком (Denis Delestrac) склонны расценивать как экологическую бомбу замедленного действия.

Документальная лента приводит массу примеров нелегальной и хищнической эксплуатации морского берега в различных странах. Рассказывается, например, о массовом уничтожении пляжей в Марокко, о том, что в Индонезии исчезают с карты песчаные острова. В Дубай, где собственные ресурсы давно исчерпаны, ввозят песок из Австралии. Сингапур, не обращая внимание на запреты, по-прежнему в больших количествах импортирует его из соседних стран. [Экспорт песка в Сингапур привел к исчезновению 24 островов Индонезии. - см. статьюВо Флориде исчезающие пляжи пытаются намывать, но песок практически полностью возвращается в море.
Во Франции население борется против концернов, которые скупают прибрежные участки в охраняемых зонах, чтобы потом без помех добывать там строительный материал.
Учёные, принявшие участие в съёмках фильма, призывают задуматься о сложившейся ситуации и предотвратить грозящую миру песчаную катастрофу.


Война за ресурсы: как люди гибнут за песок
Март 2015

В это сложно поверить, но в XXI веке песок превратился в один из самых желанных ресурсов.
Наша цивилизация построена на нем в буквальном смысле – он есть всюду, где есть бетон и стекло, и в разных видах используется в производстве чистящих средств, в косметике, солнечных батареях, кремниевых компьютерных чипах.
После воздуха и воды это самый используемый нами ресурс: согласно данным ООН, человечество ежегодно потребляет более 40 млрд тонн песка, и эта цифра растет. Однако в отличие от воздуха и воды количество песка ограничено, и некоторые страны уже исчерпали свои запасы: материал для насыпных островов Дубая, например, приходится покупать у Австралии.
Растущий спрос превращает добычу песка в настоящую войну, в которой гибнут люди. О битве за песок в своей статье, опубликованной в Wired, рассказывает журналист Винс Бейзер. [The Deadly Global War for Sand (2015)]

Неумолимая потребность человечества в песке – серьезная экологическая проблема. Добыча вредит речным и морским экосистемам, приводит к гибели рыбы и птиц, вызывает загрязнение вод и эрозию почв. Кроме того, вывоз песка угрожает устойчивости различных конструкций – в частности, мостов. За последние 10 лет добыча песка стерла с лица земли больше двух десятков островов в Индонезии – материал, составлявший их, пошел на расширение территории Сингапура. Из-за огромного ущерба, наносимого вывозом песка, Индонезия, Малайзия и Вьетнам запретили его экспорт в Сингапур.
Теперь Сингапур закупает песок в других странах, например, Камбодже.

Подобные запреты только подхлестнули незаконную добычу песка. По данным Бейзера, подпольные банды, промышляющие продажей этого товара на черном рынке, действуют в десятках стран от Ямайки до Нигерии.

«Половина песка, используемого на стройках Марокко, предположительно добыта незаконно; пляжи исчезают целиком. <…> В 2010 году десятки чиновников в Малайзии были обвинены в получении взяток и сексуальных услуг в обмен на разрешение экспортировать нелегально добытый песок в Сингапур», – говорится в статье.

Но нигде битвы «песчаных мафий» не идут так ожесточенно, как в Индии, пишет журналист. Согласно оценкам, за последние годы – параллельно с бурным развитием Дели, строительством новых шоссе, домов, моллов, стадионов – в ней погибли сотни людей, включая чиновников, полицейских и простых людей. Те, кто живет на землях, богатых песком, жалуются, что ничего не могут поделать, а чиновники признаются: «Мы устраиваем рейды против незаконной добычи, но это очень сложно – в нас стреляют». Иногда полицейские в буквальном смысле смотрят в другую сторону, пока мимо них проезжают грузовики с незаконно добытым песком.

Достают песок и на реках – иногда с помощью помп, иногда вручную: ныряльщики каждый день опускаются на дно и поднимают оттуда по ведру песка за один раз. 41-летний Пралхад Мхатре ныряет по двести раз в день. Он занимается этим уже 16 лет и получает порядка $16 в сутки. Он и его коллеги опустили речное дно более чем на 6 метров.

«Когда я начинал, нырять приходилось всего на 20 футов (6,1 метра). Сейчас там 40 футов. Мы можем нырять только на 50 футов; когда дно станет еще ниже, мы останемся без работы», – говорит он.

Можно ли остановить незаконную добычу и войну песчаных гангстеров? Кое-как Индия пытается это сделать: чиновники регулярно объявляют о решимости бороться с этими явлениями, суд по вопросам окружающей среды поощряет граждан писать жалобы, а иногда даже происходят аресты нескольких человек и конфискация грузовиков с песком.

Но Индия – большая страна, которая затевает новые большие стройки. Аналогичный процесс идет по всему миру, и если количество песка на Земле ограничено, то спрос на него бесконечен: люди хотят жить в новых домах и ходить в магазины, а компании хотят строить новые офисы и заводы. А значит, пока на стройках используется цемент, люди продолжат гибнуть за песок.


Saturday, September 17, 2016

хороший и плохой перевод/ good VS bad translation

Какие ошибки чаще всего встречаются у российских переводчиков?
Такие же, как у всех: можно не увидеть скрытую цитату, не заметить аллюзию, просто не понять фразу; такое может случиться с любым переводчиком (и поэтому так важен хороший редактор, который внимательно читает и перевод, и оригинал).
А вот у советских переводчиков всегда был повышенный риск что-либо не понять, поскольку переводчики жили за железным занавесом и зачастую не очень хорошо представляли себе зарубежные реалии. В одном из переводов из шотландского писателя Арчибальда Кронина, например, герои льют в мартини оливковое масло (на самом деле, конечно, там была просто оливка).
В советское время выходило несравнимо меньше переводных книг. Редакторы внимательно следили за тем, чтобы любой перевод отличался хорошим, литературным русским языком.
А вот с верностью оригиналу все было гораздо сложнее. И не только из-за случайных ошибок, но и из-за цензуры: некоторые произведения перекраивались очень сильно, и мы до сих пор читаем их в таком виде (например, «По ком звонит колокол» Эрнеста Хемингуэя).

В России на качество перевода обращают мало внимания, часто о книге рассуждают так, словно по-русски она возникла сама собой. (Из этого правила есть исключения: например, переводчиков обычно упоминают Галина Юзефович и Анна Наринская; глубоким и точным критиком перевода был Григорий Дашевский.) Иногда очень хороший текст оказывается очень плохо переведен (такие ситуации иногда исправляют и переводят книги заново, а иногда нет). Порой оценить перевод без оригинала просто невозможно: текст вроде бы красивый и гладкий, а на самом деле перевод неточен.
Знать имена хороших переводчиков полезно, но недостаточно: дебютный перевод тоже может оказаться прекрасным. Пожалуй, репутация издательства остается единственным критерием: например, «Corpus», «НЛО», журнал «Иностранная литература» стараются не допускать халтуры в переводе художественной прозы.


Thursday, September 15, 2016

Булгаков и Маяковский/ Bulgakov vs Mayakovsky

Маяковский был мнителен, чистоплотен и брезглив до болезненности. Боялся любой царапины, грязи. Никогда не пил из чужого стакана, ручку двери старался открывать платком, десятки раз в день мыл руки и всегда держал для этой цели одеколон. Такая болезненная брезгливость отчасти объясняется тем, что отец Маяковского умер от заражения крови, уколовшись булавкой.

«К началу весны я совершенно расхворался: начались бессонницы, слабость и, наконец, самое паскудное, что я когда-либо испытывал в жизни, страх одиночества, то есть, точнее говоря, боязнь оставаться одному. Такая гадость, что я предпочел бы, чтобы мне отрезали ногу!». К этим состояниям добавлялась и агорафобия — страх открытых пространств — вплоть до того, что он не мог один выходить на улицу. Тревожные состояния, возникшие у Булгакова в первой половине 1930-х в связи с запретами на публикации и постановки, удалось победить благодаря сеансам гипноза.
Маяковский тоже не любил оставаться один, но подолгу гулял по городу в одиночестве и сочинял стихи: «Я хожу по улицам и собираю всякую словесную дрянь, авось через семь лет пригодится! Эту работу по заготовке сырья надо проделывать постоянно, по принципу восьмичасового рабочего дня, а не в минуты отдыха».

После бурного выяснения отношений с мужем своей возлюбленной, где в духе немых мелодрам 1910-х годов участвовал даже револьвер, Булгаков записал на обложке собственной книги: «Справка. Крепостное право было уничтожено в <...> году. Москва <…>».
Так в 1931-м году происходило объяснение Михаила Булгакова и Евгения Шиловского, на тот момент мужа Елены Сергеевны Шиловской, ставшей впоследствии прототипом Маргариты в главном романе писателя.
У Маяковского не было конфликтов с ревнивыми мужьями, хотя он и любил общество красивых женщин. В то же время он был деликатен, оберегал репутацию женщин; все встречавшиеся с Маяковским говорили о его честном, благородном, рыцарском отношении.

Маяковский всегда носил с собой кастет — вообще очень любил оружие. Кроме кастета у поэта в разное время были баярд, подаренный ему рабочими Чикаго, браунинг и маузер.

Булгаков несколько раз в 1930-е годы обращался напрямую к Сталину. Часть писем так и не была отправлена.
Маяковский обращался и к Ленину, и к Сталину только в своих стихах. Прямое обращение к правительству он сделал только в предсмертном письме.

Из спиртных напитков Маяковский предпочитал шампанское «Абрау-Дюрсо» и грузинские вина.
Булгаков любил водку с рижским бальзамом, который называл «пиконом».

Родительный и винительный падежи Маяковский, будучи в хорошем настроении, часто образовывал так: кошков, собаков, деньгов, глупостев. Нередко отбрасывал традиционную орфографическую форму слова и пытался зафиксировать его приблизительно так, как оно произносится. Любил играть и жонглировать словами, придумывая совершенно новые сочетания.

Маяковский «Одевался безупречно (всегда в свежей сорочке), элегантно, но солидно и без фатовства. Костюм сидел на нем хорошо пригнано, но свободно, не стесняя движений».  Он любил добротные вещи и с 1920-х годов многое привозил из-за границы. Современники отмечали его безупречное чувство стиля.
Несмотря на привычный [фото]образ Булгакова — накрахмаленные воротнички, монокль, — о нем сохранились и совсем другие воспоминания; о его невероятно заношенной бесформенной шубе — «дахане» и не вполне свежих халатах.

В 1906 году семья Маяковских снимала квартиру в районе Малой Бронной — на углу Спиридоньевского и Козихинского переулков. К этому времени относится и воспоминание Маяковского под заголовком «Приятное»: «Послан за керосином. 5 рублей. В колониальной дали сдачи 14 рублей 50 копеек <…> Купил и съел четыре цукатных хлеба. На остальные гонял в лодке по Патриаршим прудам».
Булгаков тоже жил неподалеку от Патриарших в первой половине 1920-х, но на лодке там не катался, так как в советские времена такой возможности там уже не было.

В Киев пришла мода на футбол, и гимназист Булгаков стал одним из первых «проводников» этого нового вида спорта.
Маяковский футбольным болельщиком не был, предпочитал бега. Но существует легенда о четверостишии, которое поэт посвятил предтече «Спартака», футбольной команде «Красная Пресня»: «В России нету, / хоть ты тресни, / команды лучше / “Красной Пресни”!»

«Электрическая лекция» и «Рассказ рабкора про лишних людей». Это фельетоны Булгакова начала 1920-х годов, времен работы в «Гудке» и «Накануне».

Булгаков любил детей, особенно мальчишек, играл с ними, рассказывал небылицы — за ним ходили толпами, разинув рты. Малоизвестный факт его биографии вспоминала сестра Надежда. Своих детей у Булгакова не было, но в 1930-е годы с ним жил сын Елены Булгаковой от предыдущего брака, пятилетний Сережа Шиловский, обращавшийся с Булгаковым запанибрата и звавший его «синеглазый».
Маяковский с детьми всегда был предельно серьезен и стихами разговаривал с ними на злободневные темы, за что часто подвергался критике.

В качестве корреспондента Булгаков был отправлен на Всесоюзную сельскохозяйственную и кустарную выставку, где неожиданно для редакции выступил в роли ресторанного критика. Потом бухгалтер газеты получил счет на производственные расходы за неделю — шаурма, хурпа, люля-кебаб, фрукты, вина, — причем на два лица. «Без дамы я по ресторанам не хожу», — объяснил автор. В 1923 году он жил с женой в коммуналке на Садовой и голодал.


Wednesday, September 07, 2016

Wednesday, August 31, 2016

попала в тупик/ Tsvetaeva, in memoriam (Died: August 31, 1941)

За два года, которые Марина Цветаева прожила в СССР после возвращения из эмиграции в 1939 году, она формально не подвергалась преследованиям за литературную деятельность. Ее, величайшего поэта, жену и мать арестованных по обвинению в шпионаже Сергея и Ариадны Эфрон, просто не стали печатать. Единственная попытка Цветаевой издать сборник стихов была пресечена внутренней рецензией Гослитиздата. Ей не позволили быть даже литературным поденщиком: предоставленная вначале возможность делать переводы была быстро отнята.

Из письма Марины Цветаевой Лаврентию Берии, 23 декабря 1939 года
<…> 27-го августа — арест дочери. <…>
А вслед за дочерью арестовали — 10-го Октября 1939 г., ровно два года после его отъезда в Союз, день в день,— и моего мужа, совершенно больного и истерзанного ее бедой. <…>
После ареста мужа я осталась совсем без средств. Писатели устраивают мне ряд переводов с грузинского, французского и немецкого языков. <…>

Запись Марины Цветаевой на машинописи не принятого к печати сборника стихов, 1940 год:
P.S. Человек, смогший аттестовать такие стихи как формализм,— просто бессовестный. Это я говорю из будущего.

Из дневника Георгия Эфрона, 27 августа 1940 года
Сегодня — наихудший день моей жизни — и годовщина Алиного ареста. Я зол, как чорт. Мне это положение ужасно надоело. Я не вижу исхода. <…> Мы написали телеграмму в Кремль, Сталину: «Помогите мне, я в отчаянном положении. Писательница Марина Цветаева». Я отправил тотчас же по почте. <…> Мы все сделали, что могли. Я уверен, что дело с телеграммой удастся. Говорят, что Сталин уже предоставлял комнаты и помогал много раз людям, которые к нему обращались. Увидим. Я на него очень надеюсь. <…> Наверное, когда Сталин получит телеграмму, то он вызовет или Фадеева, или Павленко и расспросит их о матери.

(Кусково, июнь 1941 года. Слева вверху – МЦ, справа внизу – Георгий Эфрон/ Мур)

Из письма Марины Цветаевой Вере Меркурьевой, 31 августа 1940 года
Моя жизнь очень плохая. Моя нежизнь. <…> Обратилась к заместителю Фадеева — Павленко — очаровательный человек, вполне сочувствует, но дать ничего не может, у писателей в Москве нет ни метра, и я ему верю. <…> Обратилась в Литфонд, обещали помочь мне приискать комнату, но предупредили, что «писательнице с сыном» каждый сдающий предпочтет одинокого мужчину без готовки, стирки и т. д.— Где мне тягаться с одиноким мужчиной!
Словом, Москва меня не вмещает. [см. также письма к В. Меркурьевой]

Из записной книжки Марины Цветаевой, сентябрь 1940 года
О себе. Меня все считают мужественной. Я не знаю человека робче себя. Боюсь — всего. Глаз, черноты, шага, а больше всего — себя, своей головы — если это голова — так преданно мне служившая в тетради и так убивающая меня — в жизни. Никто не видит — не знает,— что я год уже (приблизительно) ищу глазами — крюк, но его нет, п. ч. везде электричество. Никаких «люстр»... Я год примеряю — смерть. Все — уродливо и — страшно. Проглотить — мерзость, прыгнуть — враждебность, исконная отвратительность воды. Я не хочу пугать (посмертно), мне кажется, что я себя уже — посмертно — боюсь. Я не хочу — умереть, я хочу — не быть. Вздор. Пока я нужна... Но, Господи, как я мало, как я ничего не могу!
Доживать — дожевывать
Горькую полынь —
Сколько строк, миновавших! Ничего не записываю. С этим — кончено.

Из черновика письма Марины Цветаевой Александру Фадееву, не ранее 20 декабря 1940 года
Повторяю обе просьбы: спасти [мой архив и по возможности мой багаж] в первую голову — мой архив. Мое второе дело, связанное с первым,— моя литературная работа. Когда узнают, что у меня есть множество переводов Пушкина на французский <…> мне говорят: Предложите в Интернациональную литературу, это ее очень заинтересует — а что мне предложить? Восстановить из памяти все — невозможно.
То же со стихами, из которых, несомненно, многое бы подошло для печати. Без архива я человек — без рук и без голоса.

Из письма Александра Фадеева Марине Цветаевой, 17 января 1941 года
Товарищ Цветаева!
В отношении Ваших архивов я постараюсь что-нибудь узнать, хотя это не так легко, принимая во внимание все обстоятельства дела. Во всяком случае, постараюсь что-нибудь сделать. Но достать Вам в Москве комнату абсолютно невозможно. У нас большая группа очень хороших писателей и поэтов, нуждающихся в жилплощади. И мы годами не можем им достать ни одного метра.

Из черновой тетради Марины Цветаевой, 26 декабря 1940 года
Но — как жить? Ведь я живу очередным переводом, вся, с Муром, с метро, с ежедневными хлебом и маслом. Я уже третий, нет — четвертый день ничего не покупаю,— едим запасы (ибо я — умница). Но — папиросы? И, вообще, — что это такое? В трудовой стране — с таким тружеником как я! ...Пришла домой и плакала, а Мур ругался — на меня: я, де, не умею устраиваться и так далее...— словом обычная мужская справедливость: отместка за неудачу, нарушенный покой,— отместка потерпевшему.
<…> Одну секунду, в редакции, я чуть было — на самом краю! — не сказала, верней не произнесла уже говоримого: — Мне в пятницу нечего нести своим в тюрьму. Мне не дают заработать своим на тюрьму! Еле остановила. А когда-нибудь — не остановлю. Так еще, то есть таких пустых рук, ни разу не было, за все сроки 10-го и 27-го, всегда — было, а тут — пустые ладони.

Из воспоминаний Лидии Чуковской, 1981 год
Мы шли по набережной Камы. <…>
— Одному я рада,— сказала я, приостанавливаясь,— Ахматова сейчас не в Чистополе. Надеюсь, ей выпала другая карта. Здесь она непременно погибла бы.
— По-че-му? — раздельно и отчетливо выговорила Марина Ивановна.
— Потому, что не справиться бы ей со здешним бытом. Она ведь ничего не умеет, ровно ничего не может. Даже и в городском быту, даже и в мирное время.
Я увидела, как исказилось серое лицо у меня за плечом.
— А вы думаете, я — могу? — бешеным голосом выкрикнула Марина Ивановна. — Ахматова не может, а я, по-вашему, могу?
(Марина - рисунок Ариадны Эфрон, 1930-е)

Из письма Марины Цветаевой Т. Имамутдинову, около 18 августа 1941 года
Уважаемый тов‹арищ› Имамутдинов!
Вам пишет писательница-переводчица Марина Цветаева. Я эвакуировалась с эшелоном Литфонда в гор‹од› Елабугу на Каме. У меня к Вам есть письмо от и. о. директора Гослитиздата Чагина, в котором он просит принять деятельное участие в моем устройстве и использовать меня в качестве переводчика. Я не надеюсь на устройство в Елабуге, потому что кроме моей литературной профессии у меня нет никакой. У меня за той же подписью есть письмо от Гослитиздата в Татиздат с той же просьбой.
На днях я приеду в Казань и передам Вам вышеуказанное письмо.
Очень и очень прошу Вас и через Вас Союз писателей сделать все возможное для моего устройства и работы в Казани.
Со мной едет мой 16-летний сын. Надеюсь, что смогу быть очень полезной, как поэтическая переводчица.
Марина Цветаева.

фото отсюда
Записка Марины Цветаевой в Совет Литфонда, 26 августа 1941 года
В Совет Литфонда.
Прошу принять меня на работу в качестве судомойки в открывающуюся столовую Литфонда.
М. Цветаева

‹31 августа 1941 года›
Дорогой Николай Николаевич!
Дорогие сестры Синяковы!
Умоляю Вас взять Мура к себе в Чистополь — просто взять его в сыновья — и чтобы он учился. Я для него больше ничего не могу и только его гублю.
У меня в сумке 150 р. и если постараться распродать все мои вещи…
В сундучке несколько рукописных книжек стихов и пачка с оттисками прозы.
Поручаю их Вам, берегите моего дорогого Мура, он очень хрупкого здоровья. Любите как сына — заслуживает.
А меня простите — не вынесла.
Не оставляйте его никогда. Была бы без ума счастлива, если бы он жил у вас.
Уедете — увезите с собой.
Не бросайте.

‹31 августа 1941 года›
Дорогие товарищи!
Не оставьте Мура. Умоляю того из вас, кто может, отвезти его в Чистополь к Н. Н. Асееву. Пароходы — страшные, умоляю не отправлять его одного. Помогите ему и с багажом — сложить и довезти в Чистополь. Надеюсь на распродажу моих вещей.
Я хочу чтобы Мур жил и учился. Со мною он пропадет. Адр‹ес› Асеева на конверте.
Не похороните живой! Хорошенько проверьте.

Георгию Эфрону, 31 августа 1941 года
Мурлыга! Прости меня, но дальше было бы хуже. Я тяжело больна, это уже не я. Люблю тебя безумно. Пойми, что я больше не могла жить. Передай папе и Але — если увидишь — что любила их до последней минуты, и объясни, что попала в тупик.

источник; источник

Tuesday, August 16, 2016

позитивные истории - не журналистика решений/ constructive (solutions) journalism

Журналистика решений (solutions journalism), или конструктивная журналистика (constructive journalism).
Её подход основан на поиске решений и/или новых перспектив вместо фокусирования на негативе, трагедиях и конфликтах. Ряд журналистов считает, что именно такой стиль в журналистике может вызвать по-настоящему позитивные перемены.

Дэвид Борнштейн (David Bornstein, род. в 1974 году в Канаде; журналист, автор книг и статей о социальных инновациях) — со-основатель сети The Solutions Journalism Network и автор колонки Нью-Йорк Таймс, материалы которой изыскивают решения различных социально-общественных проблем (FIXES-Opinionator. The New York Times).
Борнштейн подчеркивает:
— Конечная цель по-настоящему позитивных ресурсов не в том, чтобы заполнять эфир хорошими новостями, а в том, чтобы дать знания, понимание того, как устроен мир, какие силы можно задействовать для устранения проблемы. Речь идет не о лучшей информированности и даже не о выражении негодования, но об ответах на серьезные вопросы, которыми ежедневно задаются люди: Что мы можем сделать в этой ситуации? Какую сферу развивать? Куда следует вкладывать капитал

Проблема в том, что многие журналисты и читатели путают позитивные новости с журналистикой решений. Хорошие новости — это и смешные видеоролики с детьми и животными, и разделы с полезными советами и вдохновляющими историями – все то, что делает мир проще и радостнее. Однако забавное видео вряд ли поможет нашему пониманию происходящего на планете и проникновению в суть проблем.

Сторонники «хороших новостей» склонны характеризовать нынешние СМИ как циничные. Однако Дэвид Борнштейн считает, что верно и обратное:
«Уверять читателей, что “наши новости сделают ваш отход ко сну более радостным”, — это цинично. Кроме историй о добром незнакомце, есть масса более важных вещей, требующих решения. Журналистика существует не для генерирования хороших известий».

источник/ source

* * *
Solutions journalism: Good reporting that delivers lessons
By David Bornstein
We have a list of 10 questions that we use to help us think about what solutions journalism is. It’s not gospel by any means, but we find it useful to think through what this practice is, and how it can be done rigorously. I include them below.

1. Does the story explain the causes of a social problem?

A solution should be explained in the context of the problem it’s trying to address. Documenting the causes of that problem will clarify the opportunity for a solution to create leverage and impact.

2. Does the story present an associated response to that problem?

The acid test: if the story doesn’t describe a response, it’s not solutions journalism.

3. Does the story get into the problem solving and how-to details of implementation?

A great solutions story delves into the how-to’s of problem solving,
investigating questions such as, ‘What models are having success improving an educational outcome and how do they actually work?’

4. Is the problem solving process central to the narrative?

Solutions journalism, like all journalism, is about great story telling. It should include characters grappling with challenges, experimenting, succeeding, failing, learning. But the narrative is driven by the problem solving and the tension is located in the inherent difficulty in solving a problem.

5. Does the story present evidence of results linked to the response?

Solutions journalism is about ideas – but like all good journalism, the determination of what works (or doesn’t) is supported, where possible, by solid evidence. For early-stage ideas, where the only “evidence” may be the assertions of credible observers, the key is not to overclaim.

6. Does the story explain the limitations of the response?

There is no such thing as a perfect solution to a social problem. Every response has caveats, limitations, and risks. Good solutions journalism does not shy away from imperfection.

7. Does the story convey an insight or teachable lesson?

What makes solutions journalism compelling is the discovery — the journey that brings the reader or viewer to an insight about how the world works and, perhaps, how it could be made to work better.

8. Does the story avoid reading like a puff piece?

Solutions journalism is expressly not about advocating for particular models, organisations, or ideas. Journalists pursuing solutions stories are bringing their discernment to explore ideas and methods, not to advance an agenda or make people feel good.

9. Does the story draw on sources who have a ground-level understanding, not just 30,000-foot expertise?

Solutions journalism comes alive when it draws on practical how-to insights from
people working in the trenches, who are knowledgeable about on-the-ground realities and the details of implementation.

10. Does the story give greater attention to the response than to a leader/innovator/do-gooder?

We see a clear distinction between solutions journalism and what is often called “good news”. ‘Good news’ stories tend to celebrate individuals and inspirational acts. Solutions journalism is about ideas, how people are trying to make them work, and their observable effects.


* * *
Между журналистикой решений и так называемыми «позитивными новостями» есть очень четкое различие. «Хорошие» истории обычно воспевают отдельных людей и их вдохновляющие поступки. Конструктивная журналистика – это идеи и решения, воплощение их в жизнь, их заметное, ощутимое влияние.
- Д. Борнштейн

see also Amazon: Books by David Bornstein

Thursday, August 11, 2016

Евгений и Екатерина Шварц / Evgeny Shvarts (1896 – 1958), Ekaterina (1903–1963)

21 (9) октября 1896 года родился драматург Евгений Шварц

Из виденной много лет назад телепередачи о Шварце я узнала, что он служил в Белой армии. Нагуглилось:

Из опубликованных писем Шварца выясняется, что:

• к весне 1917 он, проучившись несколько лет в Московском университете, был призван оттуда в армию и в апреле 1917 находился в запасном батальоне в Царицыне, откуда его должны были перевести в числе других новопризванных студентов в военное училище в Москву (письмо Варе Соловьевой [1898-после 1990], близкой майкопской знакомой Шварца, ЖС. С.94).

• означенный перевод действительно состоялся, и в августе 1917 Шварц служил уже в Москве и был юнкером; 5 октября его, вместе со всем его выпуском, должны были произвести в прапорщики (другое письмо В. Соловьевой, от августа 1917 г., ЖС. С.95-96).

• а вот следующее письмо к той же В. Соловьевой в Майкоп датировано, согласно публикации, 17 марта (как выясним ниже, по новому стилю, и скорее 11-го, чем 17-го) и подписано «прапорщик Е. Шварц» – так что и впрямь его произвели в октябре. Отправлено это письмо из Екатеринодара (в нем констатируется, что живет Шварц хорошо, и «в общем Екатеринодар не изменился»); здесь же, согласно письму, живет и вся семья Щварца. О самом Шварце письмо сообщает следующее: «…Теперь я прикомандирован к автомобильному батальону до начала занятий в автомобильной школе. Занятия обещали начать 15-го марта, но отложили до после Пасхи [в 1918 Пасха была 22 апреля ст.ст./4 мая н.ст.]. Следовательно, я еще некоторое время буду полнеть… Курдюмов говорил, что видел на фронте Анатолия. Алешка мрачный поехал на фронт… Тоня [Антон, двоюродный брат Шварца] просил очень кланяться всем. Он при раде. …В общем Екатеринодар не изменился… Здесь Сашка Агарков. Обер-офицер для поручений при коменданте….» (ЖС. С.96-97).

Итак, Шварц был в это время прапорщиком Кубанского казачьего войска, Кубанской рады, ведущей в описываемое время войну против большевиков (тот самый «фронт», о котором говорится в письме).

[...] Остается думать, что публикаторы письма перепутали рукописное «17» с рукописным «11», и письмо было отправлено за два дня до начала вывода войск Кубанской рады.

Следующее известие из основного корпуса воспоминаний относится уже к осени 1918 года. Наталья Соловьева-Григорьева (сестра Вари) в своих воспоминаниях о Шварце (написаны в 1967; впервые опубликованы в ЖС. С.178-182) пишет:

«В конце 1918 года положение на юге России как будто стабилизировалось. Белая армия пришла на Кубань и на Дон. Мы решили продолжать образование в Ростове [жили они, напомню, в Майкопе. – М.]. Владимир Иванович Скороходов отвез нас на своей мажаре в Екатеринодар… Там мы остановились у Шварцев, и от них узнали, что Тоня и Женя (Шварцы) уже в Ростове, поступили в Ростовский университет и очень довольны»

Итак, Шварц в составе кубанского отряда влился армию Корнилова, штурмовал Екатеринодар и отступал из-под него в рядах Добровольческой армии, уже под началом Деникина, на Ростов, куда Добрармия и вернулась в мае 1918. Как известно, после этого Деникин, согласно тогдашнему устройству Добрармии, предоставил всем желающим покинуть ее ряды – и, судя по тому, что к исходу года Шварц учился в Ростове, он этим разрешением воспользовался.

Дело в том, что вспоминатели, знавшие Щварца начиная с 1919/20 гг, вновь и вновь говорят о страшном треморе Шварца, который не позволил ему даже попасть в ленинградское народное ополчение в 1941 году.

в марте 1918, на момент эвакуации из Екатеринодара, к началу своего участия в кампании Покровского – Корнилова, Шварц своим классическим тремором еще не страдал. А уже Гаянэ Холодова, узнавшая его в Ростове в 1919 году, с этим тремором сразу же столкнулась. Позволим себе предположить, что Шварц получил в ходе боевых действий весной 1918 года контузию, которая этот тремор и вызвала, сделав его непригодным к дальнейшей строевой службе (вспомним историю с народным ополчением) – почему он и оказался к концу 1918 года в Ростове штатским человеком.

отрывки, источник; см. также

* * *
Бессмысленная радость бытия.
Иду по улице с поднятой головою
И, щурясь, вижу и не вижу я
Толпу, дома и сквер с кустами и травою.
Я вынужден поверить, что умру.
И я спокойно и достойно представляю,
Как нагло входит смерть в мою нору,
Как сиротеет стол, как я без жалоб погибаю.
Нет. Весь я не умру. Лечу, лечу.
Меня тревожит солнце в три обхвата
И тень оранжевая. Нет, здесь быть я не хочу!
Домой хочу. Туда, где я страдал когда-то.
И через мир чужой врываюсь
В знакомый лес с березами, дубами
И, отдохнув, я пью ожившими губами
Божественную радость бытия.


Есть ощущение, знакомое каждому. Ты погасил летом свет, думаешь уснуть, но мешает сухой шорох и сухие удары о стену. Это ночная бабочка мечется по комнате. Что тебе до ее горя? Но она бьется головой о стену, с непонятной для ее почти невесомого тельца силой. Ты зажигаешь свет. И она уходит к абажуру лампы под самым потолком, серая, короткокрылая. Может, это и не бабочка вовсе, а ты так и не удосужился за всю свою долгую жизнь спросить, как ее зовут. Если удастся тебе поймать ее, то так отчаянно бьется она о твои ладони и уходит так круто вниз, когда бросаешь ты ее за форточку, что так ты и не знаешь, отпустил ты ее на свободу или окончательно погубил. И некоторое время не оставляет тебя суховатое и сероватое, как само насекомое, ощущение неудачи – неведомо чьей и собственной твоей неумелости.
из дневников, 1955

Перебирая жизнь, вижу теперь, что всегда я бывал счастлив неопределенно. Кроме тех лет, когда встретился с Катюшей.
из дневников, 1956
Фото: Дом отдыха Литфонда. Коктебель. 1932 г. 
На скамейке слева — Екатерина Ивановна Шварц, Маша Тагер и
Н. И. Грекова (дочь хирурга И. И. Грекова)

1928 год в жизни Евгения Шварца был полон различными событиями. Во-первых, в этот год он написал «Ундервуд», который ленинградский Театр Юного зрителя принял к постановке. Во-вторых, вместе с Вениамином Кавериным он писал музыкальную комедию «Три с полтиной», которая, однако, не стала спектаклем.
Но главное — 30 мая 1928 года он познакомился с Екатериной Ивановной Зильбер (в девичестве Обух).
30 мая была среда, и Шварц шутил, что «среда его погубила».

* * *
Из той же вышеупомянутой телепередачи:

В 1928 году Вениамин Каверин (Зильбер) познакомил Евгения со своим братом Александром Зильбером (он же композитор Ручьев). Шварц влюбился в жену Ручьева — Екатерину Ивановну. Она ответила взаимностью. Страсть их была столь сильна, что через несколько месяцев они развелись со своими супругами и поженились.
Гаянэ Николаевна [Халайджиева (Холодова), первая жена Шварца] в это время была на сносях. После развода она [в 1929] родила дочь Наталью.

Гаянэ Николаевна Хайладжиева (Холодова) (1898–1983), первая жена Шварца
Наталия Евгеньевна Шварц (1929-1996), вышла замуж за энтомолога Олега Крыжановского — дочь Е. Л. Шварца и Гаянэ Николаевны (на фото вверху Шварц с дочерью и внуками)
Шварц Екатерина Ивановна (по первому мужу Зильбер, в девичестве Обух, 1903–1963) — вторая жена Е. Л. Шварца]

В 1941 году в мае вдруг выпал снег. В июле с городском саду собирали замёрзших ласточек – ударили морозы...

* * *
Евгений Биневич «Евгений Шварц. Хроника жизни», из книги:

[1948 год] Екатерина Ивановна что-то колдовала на грядках. Недавно исполнилось двадцать лет, как он познакомился с Катей. По сему торжественному случаю они получили письмо от Коли Заболоцкого. Только он и помнил ещё об этом.

«Катерина, дочь Ивана,
Ровно двадцать лет назад
Повстречала род тюльпана,
Украшающего сад.
Этот маленький тюльпанчик,
Катериной взятый в дом,
Нынче даже на диванчик
Помещается с трудом.
Славься сим, Екатерина,
Ты прекрасна, как всегда!
И дородный сей мужчина
Также славься иногда!».

Евгений Шварц:

«Сижу я в Госиздате,
А думаю о Кате.
Думаю целый день —
И как это мне не лень?
Обдумываю каждое слово,
Отдохну и думаю снова
Барышне нашей Кате
Идет её новое платье.
Барышне нашей хорошей
Хорошо бы купить калоши.
Надо бы бедному котику
На каждую ногу по ботику.
Надо бы теплые… эти… —
Ведь холодно нынче на свете!
На свете зима-зимище.
Ветер на улице свищет.
Холодно нынче на свете,
Но тепло и светло в Буфете.
Люди сидят и едят
Шницель, филе и салат.
А я говорю: «Катюша,
Послушай меня, послушай.
Послушай меня, родная,
Родимая, необходимая!»
Катюша слышит и нет,
Шумит, мешает Буфет.
Лотерея кружит, как волчок,
Скрипач подымает смычок —
И ах! — музыканты в слезы,
Приняв музыкальные позы…».

— Не могу, оказывается, писать о знакомстве с Катей. Ей едва исполнилось двадцать пять лет. Любимое выражение её было «мне все равно». И в самом деле, она была безразлична к себе и ничего не боялась. Худенькая, очень ласковая со мной, она все чистила зубы и ела хлородонт и спички, и курила, курила все время…
Она была необычайно хороша, и, словно в расплату, к двадцати пяти годам здоровье её расшатали, душу едва не погубили. Она сама говорила позже, что от гибели спасла её гордость. Я думаю, что дело заключалось ещё в могучей её женственности, в простоте и силе её чувств. Развратить её жизнь не могла.
Вокруг неё все как бы оживало, и комната, и вещи, и цветы светились под её материнскими руками. И при всей доброте и женственности — ни тени слабости или сладости. Она держалась правдиво.

Летом они разъехались. Она — в Липецк, он — в Новый Афон.

Роман их вспыхнул неожиданно ярко, когда ближе к осени все снова собрались в Ленинграде.
Катя была замужем за композитором Александром Зильбером, Евгений Львович свою женатую жизнь уже переносил с трудом.
«Детство у Кати, по-видимому, было тяжелым, — рассказывала Ольга Борисовна Эйхенбаум. — Она не ладила с матерью, и вышла за Зильбера, чтобы только уйти из дома. И потом она никогда с матерью не поддерживала никаких отношений. В 1923 году мы жили в Павловске. У неё был сын — Леня. Когда ему было три года, он умер. Она хотела покончить с собой. Когда она рожала, врачи сказали ей, что больше иметь ребенка она не сможет».

Теперь Катю с Женей уже ничто не могло разлучить.
Он приходил к ней на Греческий проспект, 15, а уходя оставлял небольшие записочки, в которых рассказывал о своей любви. Потом они поссорились, и он не приходил четыре дня. Она разорвала девять таких записок.
Выдержки на большее у Евгения Львовича не хватило. На пятый день он снова появился на Греческом, и они помирились. Катя потребовала, чтобы он снова написал ей те девять записок. «Ладно, Катюша. Но это будут совсем новые письма, потому что мы теперь дружим по-новому. Теперь нет никакой возможности писать так, как я привык. Теперь приходится писать сначала. Прости, если письма будут глупые…» И теперь уже Екатерина Ивановна не уничтожит ни одного его письма.

Второе послание: «Милый мой Котик, когда ты меня провожаешь, ты выглядываешь за дверь, и я тебя быстро целую три раза. Потом, перед тем, как закрыть дверь, ты на меня взглядываешь и улыбаешься. Вот дверь закрылась, — и я на лестнице один. Во дворе бегают незнакомые собаки. Под воротами разговаривают чужие люди. Я перехожу на другую сторону, иду и смотрю на ваши окна. Тебя не видно. Вижу занавески, радио, иногда Сашку в наушниках. Греческая церковь, кричат пьяные, едут пустые трамваи, — уже около часу. Я иду и думаю о тебе, о тебе, о тебе. Вот я какой».

Четвертое: «Милый мой Катерин Иванович, мой песик, мой курносенький. Мне больше всего на свете хочется, чтобы ты была счастливой, очень счастливой. Хорошо? Я всю жизнь жил по течению. Меня тащило от худого к хорошему, от несчастья к счастью. Я уже думал, что больше ничего мне на этом свете не увидеть. И вот я встретился с тобой. Это очень хорошо. Что будет дальше — не знаю, и знать не хочу. До самой смерти мне будет тепло, когда я вспомню, что ты мне говоришь, твою рубашечку, тебя в рубашечке. Я тебя буду любить всегда. И всегда буду с тобой.
Когда я на тебя смотрю, ты начинаешь жмуриться, прятаться, сгонять мой взгляд глазами, губами. Ты у меня чудак».

Он писал ей чуть ли не каждый день, возвращаясь к себе домой (до того, как они съехались вместе), — о том, что не успел сказать, что подумалось, почувствовалось потом. Он приносил их с собой и оставлял, уходя. Продолжал писать, и когда они стали жить вместе.

«Жил-был Песик,
Широкий носик,
Крашеный ротик,
Тепленький животик,
Длинные ножки,
Бежевые сапожки.
Курил этот странный пес
В день по сто папирос;
Еще он имел привычку
Кушать шведскую спичку;
Еще поедал по утрам
Хлородонта четыреста грамм,
Ел и зубные щетки,
Но в общем был тихий и кроткий.
А впрочем бывал и сердитый;
Бывало, как рявкнет: «Уйди, ты!
Не смей, проклятый, вращаться
И плохо со мной обращаться…
И лапками как замашет!
Вот она — барышня-то наша!
А впрочем, бывал и добрее,
И укроет тебя и согреет,
И лапкой тебя погладит —
Вот какой ласковый гадик.
Вот он какой дорогой —
Не найдешь такой другой!
Прости меня, милый котик,
Прости меня, маленький ротик,
Пишу, а зачем, не знаю,
Потому что тебя вспоминаю.
Целый день я сегодня с тобой —
Вот я какой дурак!»

«10 января 1929 года.
Пожалуйста, не сердись на меня, Катюша. Я сегодня целый день один, а я от этого отвык. Почему и пишу. Отчего у тебя по телефону такой сердитый голос? Отчего бы обо мне не вспомнила ни разу за весь день. Отчего я дурак?
Я ездил сегодня в Детское Село. Это, Катюша, отвратительно. В вагоне пахло карболкой, молочницы ругали евреев, за окошками снег. Думал все время о тебе. Обдумывал тебя до последней пуговицы. Меня теперь ничем не удивить. Я мог бы написать пятьсот вариаций на тему — Екатерина Ивановна. Я тебя люблю.
В Детском Селе все знакомо и враждебно с давних пор. А теперь враждебно особенно.
Катюша, по телефону ты меня всегда ненавидишь. Почему так трудно говорить по телефону? Я тоже не умею.
Маршак живет в голубом доме на Московском шоссе. Во всех детскосельских квартирах ужасно тонкие стены. Кажется, что обои наклеены на картон или фанеру. Живут люди временно, кровати какие-то детские, столы какие-то кухонные.
Разговоры у нас были деловые и до крайности утомительные. Маршак очень живой и энергичный человек. Но, по непонятным причинам, живость его действует на меня утомляюще. Его стремление расшевелить меня, заставить меня работать вызывает у меня бессознательный протест. Воображение начинает цепляться за что угодно: за фотографию на столе, за пятно на стене, за шум во дворе. Он говорит, а я пропускаю мимо ушей. Наконец он кричит:
— Женя! Женя!
Как будто будит меня. (Он знает мою способность засыпать во время дел). Я отрываюсь от мыслей о том, как выпилена ножка стола, или о том, как хорошо на юге. И мы работаем. Катюша, мне надоело делать не то, что хочется! Мне хочется с тобой поговорить. Писать. Поцеловать тебя. А беспокоиться о «Еже» я не хочу! Но Маршак будит, окликает, толкает, и я с трудом переключаюсь на «Еж». Так проходит день.
Маршак провожает меня на вокзал. По бокам шоссе в тоненьких домах живут люди. У одних стирка — в кухне висит бельё. У других ещё не убрана ёлка. У третьих на стене картины Штрука. А мы с Маршаком идем, а ветер дует, а собаки обижаются. Маршак дает мне последние наставления, а я думаю — вот если бы я в этом доме жил, что было бы, или в этом, или в том. Я слышу Маршака, как ветер или шум автомобиля, но он в темноте не замечает и не будит меня.
На поезд я едва успел. В вагонах пахнет карболкой. Молочниц нет. За окном чернота, снегу не видно. Я сажусь у окна — начинаю обдумывать тебя, Катюша. Я тебя люблю. Прости, что я все это пишу тебе. Но от того, что я сегодня один, меня преследуют мрачные мысли. Если нельзя поговорить с тобой, я хоть напишу. Если день пропал, то пусть хоть здесь останется от него что-то.
Сейчас очень поздно. Я не знаю — что ты делаешь? Ты спишь? Ты читаешь? Ты разговариваешь? Катюша, ты не знаешь, что я пишу тебе письмо? А я пишу. У меня очень тихо. Еще тише, чем в Детском Селе на улице. Пока я пишу, я все время думаю о тебе, и мне, наконец, начинает казаться, что я не один.
Со мной в трамвае ехал полный господин в путейском пальто. Он все беспокоился. Он кричал:
— Нина? Ты две станции взяла? — Две, две.
— А билеты у тебя? — У меня, у меня.
— Нина! Нина! Иди сюда, стань рядом со мной.
Я смотрел и думал: вот судьба неизвестно зачем столкнула меня с неизвестным, черноглазым, полным господином, и я его запомню. Я еду, скучаю и беспокоюсь без тебя, а он едет, озирается своими сумасшедшими глазами и беспокоится вообще. И это 10 января 1929 года. И где-то образовываются какие-то события. А у тебя новое платье. А я тебя люблю. Вот у меня какие глубокие мысли бывают в трамваях.
Катюша милая, я написал длиннейшее письмо, и все о себе. Это потому, что я избаловался. Я привык говорить с тобой. Не забывай меня, пожалуйста, никогда. Мне без тебя невозможно. Я целый день чувствовал, что ничего хорошего сегодня не будет, что тебя я не увижу, что зачем-то пропадает хороший четверг. Ведь ещё ничего? Еще все хорошо? Еще мы будем вместе? Это просто сейчас, пока сегодня, десятого, в четверг — я один. А мы ещё увидимся? Целую тебя крепко, моя девочка, мы ещё увидимся».

И 12 февраля [1929] Екатерина Ивановна ушла от мужа.

Летом 1935 года группа ленинградских писателей — или, как тогда называли, бригада — выехала в Грузию [в её составе Евг. Шварц].

Уже на следующий день после отъезда, в Москве он отправляет открытку:
«Дорогой мой Котик! Все благополучно, только ты у меня очень несчастный, худенький, отдыхай, моя маленькая. Все будет хорошо… Я тебя очень люблю. Не сердись. Женя».
В других открытках он сообщал, что, подъезжая к Туле, увидел как «на наших глазах из самолета выпрыгнул парашютист. Сейчас благополучно, пока пишу, опускается. Жарко, но это скорее приятно. В пижамах прохладно. Парашютист опустился» (по тульскому почтовому штемпелю — 24.7.35); а после Харькова «всю ночь шел сильный дождь, была гроза. Теперь опять солнце»; а в Лозовой, пока он бегал в поисках почтового ящика, «из теплушки на путях вдруг высунулся хобот. Везли слона. Хочу написать об этом Наташе».
«Умоляю, — разориться и послать телеграмму в Тифлис. Очень беспокоюсь. Очень тебя люблю» (из открытки, брошенной в Минеральных Водах 25.7.).

И вот они в Тифлисе. Вместо телеграммы он получил письмо из Ленинграда. И тут же ответил большим, подробным письмом, в котором рассказывает о всех подробностях пути:
«Милый мой, родненький мой Котик! Сегодня, 31-го получил я, наконец, твое письмо. Почтамт тут далеко. Я ездил по два раза в день — все ждал телеграмму, а дождался письма… Пиши мне теперь так: Тифлис, улица Дзнеладзе (б. Саперная), д. 7. Эл. Андронникову, для меня.

...Летом 1957 года приезжал Эраст Павлович Гарин.
Вдохновленные успехом «Обыкновенного чуда», он и X. А. Локшина заключили договор с московским театром Сатиры на постановку «Тени».
«Когда я пришел, Евгений Львович отдыхал, — вспоминал Эраст Павлович. — Екатерина Ивановна собралась было его разбудить. Я уверил её, что никуда не спешу и посижу на балконе и покурю в ожидании. Вскоре появился Евгений Львович, необыкновенно свежий, румяный и подтянутый. Болезнь как бы перестала его терзать. Я, как мог, рассказал, что собираюсь ставить “Тень”, рассказал, с каким неизменным успехом идет “Чудо”. Екатерина Ивановна поставила на стол кофе. Черный пес вертелся у стола и необыкновенно нежно тыкался носом в серого интеллектуального кота. Его умные глаза вполне могли допустить, что он все понимает и способен к речи, только не хочет говорить. “Когда тебе тепло и мягко, мудрее дремать и помалкивать, чем копаться в неприятном будущем. Мяу!” — все же говорит этот кот воплощенный Шварцем в “Драконе”».

Евгений Биневич «Евгений Шварц. Хроника жизни»

* * *
Из воспоминаний друга Шварца, Леонида Пантелеева [наст. имя Алексей Иванович Еремеев]:

Он очень долго считал себя несостоявшимся писателем.
– Слишком уж быстро прошла молодость. А в молодости, да и недавно еще совсем, казалось – все впереди, все успеется…

– Ты знаешь, до сих пор не могу найти себя, – жаловался он мне. – Двадцать пять лет пишу, сволочь такая, для театра, а косноязычен, как последний юродивый на паперти.

Помню, зашел у нас как-то разговор о славе, и я сказал, что никогда не искал ее, что она, вероятно, только мешала бы мне.
– Ах, что ты! Что ты! – воскликнул Евгений Львович с какой-то застенчивой и вместе с тем восторженной улыбкой. – Как ты можешь так говорить! Что может быть прекраснее. Слава!
И вместе с тем это был человек исключительно скромный. Например, он никогда не употреблял по отношению к себе слова «писатель».
– Ты знаешь, – говорил он, – сказать о себе: «я драматург» – могу. Это профессия. А сказать: «я писатель» – стыдно. Все равно что сказать: «я красавец».

[Когда близкий друг, писатель Леонид Пантелеев впервые узнал о существовании записок Шварца и назвал их мемуарами, Евгений Львович ужасно рассердился: «Только не мемуары!.. Терпеть не могу это слово: мэ-му-ары!..» Пантелеев тоже был шутник. Он отбросил от нелюбимого слова всё лишнее и записки стали называться между друзьями смешным прозвищем «ме».]

Книг он не собирал, не коллекционировал, как вообще ничего в жизни не копил, не собирал (собирала – старинный бисер и какой-то особенный старинный английский фарфор или фаянс – Екатерина Ивановна. Ей он любил подарить что-нибудь редкостное и радовался такой покупке вместе с нею). Но покупать книги было для него наслаждением. Особенно любил ходить к букинистам.

Он обижался и даже сердился, если видел из окна, как я проходил мимо и не свернул к его калитке.
– Вот сволочь! – говорил он. – Шел утром на почту и не заглянул.
– Я думал, ты работаешь, боялся помешать.
– Скажите пожалуйста! «Помешать»! Ты же знаешь, что я обожаю, когда мне мешают.

Он часто говорил:
– Надо делать все, о чем тебя попросят, не отказываться ни от чего. И стараться, чтобы все получалось хорошо и даже отлично.
Евгений Львович писал не только сказки и рассказы, не только пьесы и сценарии, но и буквально все, о чем его просили, – и обозрения для Аркадия Райкина, и подписи под журнальными картинками, и куплеты, и стихи, и статьи, и цирковые репризы, и балетные либретто, и так называемые внутренние рецензии.
– Пишу все, кроме доносов, – говорил он.

Как часто это бывает с людьми, никогда раньше не хворавшими, он очень трудно переносил те болезни, которые вдруг свалились на него в преддверии старости.

Был человек здоров, курил, пил, купался в ледяной воде, ходил на десятикилометровые прогулки, работал зимой при открытом окне, спал, как ребенок, сладко и крепко – и вдруг сразу всему пришел конец. Конечно, не совсем всему и не совсем сразу, но все-таки быстро, ужасно быстро протекала его болезнь.
Началось с того, что Евгений Львович стал болезненно полнеть и стал жаловаться на сердце. В разговоре появились слова, о каких мы раньше не слыхивали: стенокардия, бессонница, обмен веществ, валидол, мединал, загрудинные боли… В голубом домике запахло лекарствами.

Все чаще стали приходить мысли о смерти. И говорил он теперь о ней тоже гораздо чаще.
– Испытываю судьбу, – сказал он мне с какой-то смущенной и даже
виноватой усмешкой. – Подписался на тридцатитомное собрание Диккенса.
Интересно, на каком томе это случится.

...У него был очередной инфаркт. Было совсем плохо, врачи объявили, что остаток жизни его исчисляется часами. И сам он понимал, что смерть стоит рядом.
А он просил окружающих:
– Дайте мне, пожалуйста, карандаш и бумагу! Я хочу записать о бабочке.
Думали – бредит. Но это не было бредом. Болезнь и на этот раз отпустила его, и дня через два он рассказывал мне о том, как мучила его тогда мысль, что он умрет – сейчас вот, через минуту умрет, – и не успеет рассказать о многом, и прежде всего об этой вот бабочке.
– О какой бабочке?
– Да о самой простой белой бабочке. Я ее видел в Комарове летом, в садике у парикмахерской.
– Чем же она тебе так понравилась, эта бабочка?
– Да ничем. Самая обыкновенная, вульгарная капустница. Но, понимаешь, мне казалось, что я нашел слова, какими о ней рассказать. О том, как она летала. Ведь ты сам знаешь, как это здорово – найти нужное слово.

Леонид Пантелеев «Шварц» (1965)

* * *
отрывки, источник
«Думал я всё время о тебе. Обдумал тебя до последней пуговицы. Меня теперь ничем не удивить. Я мог бы написать 500 вариаций на тему – Екатерина Ивановна. Не забывай меня, пожалуйста, никогда. Мне без тебя невозможно. Я целый день чувствовал – что ничего хорошего сегодня не будет, что тебя я не увижу, что зачем-то пропадает очень хороший четверг».

События разворачивались со скоростью курьерского поезда. В феврале 1929 года Катя ушла от мужа, в апреле 1929 года Ганя родила дочь Наташу, в июле Евгений Львович признался жене, что любит другую.
«В те дни я, уклончивый и ленивый, боящийся боли пошел против себя самого силой любви. Я сломал старую свою жизнь и начал новую. В неясности особенной, как одержимый, как в бреду. Все это было так не похоже на меня, что я все время думал, что умру. В самом деле, старая жизнь моя осенью умерла. Окончательно. Я переехал к Катюше. Да и в самом деле я старый, прежний умирал, чтобы медленно-медленно начать жить. До тех лет я не жил».
29 июня 1938 г., режиссер Николай Акимов пишет Екатерине Ивановне шутливое и одновременно совершенно серьезное письмо: «Хорошо зная, как велико то благотворное влияние, которое Вы оказываете на подведомственного Вам драматурга – Шварца, прошу Вас очень в течение ближайших полутора месяцев увеличить выдачу бодрой зарядки, а также проследить за трудовыми процессами Евгения Львовича».

В 1954 году Шварц закончил пьесу «Медведь», которую позже переименовал в «Обыкновенное чудо». Критики назовут пьесу гимном всех влюбленных. От написания первой сцены до последней прошло 10 лет. «Эту пьесу я очень люблю. Прикасался к ней всегда с осторожностью и только в такие дни, когда чувствовал себя человеком». «Обыкновенное чудо» – его признание в любви к жене. Прообразом жены волшебника была Екатерина Ивановна. В 1944-м году, когда Евгений Львович приступил к работе, их браку было ровно 15 лет. «15 лет влюблен в свою жену, как мальчик».

Последние 10 лет Шварц большую часть времени жил в поселке Комарово. Воспоминания друзей рисуют картинку из «Обыкновенного чуда» – голубой домик в цветах, хозяйка Екатерина Ивановна разливает кофе в старинные фарфоровые чашки. Когда приезжают внуки, Евгений Львович ходит с ними смотреть на пригородные поезда. С друзьями устраивают «петушиные бои», «бодаясь» животами. Из обеих столиц прилетают шумные телеграммы о спектаклях, аншлагах, о кинопремьерах.

К жене были обращены его последние слова: «Катя, спаси меня». Он был уверен, что она может спасти его от чего угодно, – и не без основания: внутренней силе и цельности этой женщины мог позавидовать иной мужчина. После ареста Заболоцкого в 1938 году именно Екатерина Ивановна спасла другую Катю, жену Николая Алексеевича, и его детей. Весь послевоенный быт Шварца – часто скудный – держался на ней же.

Евгения Львовича похоронили на Богословском кладбище. Екатерина Ивановна установила на могиле белый мраморный крест. Ее отговаривали – по стране прокатилась антирелигиозная компания, можно было попасть в немилость к властям. Но вдова отрезала – Женя был верующим.

В 1963 году, через 5 лет после смерти мужа, Екатерина Ивановна, приведя в порядок его архив и издав сборник пьес, покончила с собой, приняв намбутал.

см. также: Евгений Шварц в цитатнике

* * *
Чхартишвили-Акунин в ЖЖ:

Я только что прочитал две книжки - воспоминания и дневники Шварца - и понял, что люблю его еще больше, чем думал.
Записки у него поразительно интересные, притом что Шварц писал для себя и не пытался быть занимательным. Наоборот: очень старался не быть занимательным. Думаю, если бы я прочитал всё это в молодом возрасте, мне было бы скучно. А сейчас – то, что доктор прописал.
«Чтобы совсем избавиться от попыток даже литературной отделки, я стал позволять себе всё: общие места, безвкусицу. Боязнь общих мест и безвкусицы приводят к такой серости, что читать страшно», - пишет Евгений Львович.
Всегда чувствуется, когда текст написан без оглядки на публику, без желания понравиться.
Самое лучшее, что оставил после себя плодовитый Юрий Нагибин – финальная, для самого себя написанная книга «Тьма в конце туннеля». В ней недобрый и в общем малоприятный, но отлично владеющий словом человек на пределе откровенности вспоминает свою внешне благополучную, но нескладную, несчастливую, изъеденную постыдными страхами, сильно грешную жизнь. Только прочитав эту книгу, я понял, что Нагибин – настоящий писатель. Заодно вспомнилось, каким он был в последние дни. Должен был написать для нашего журнала какое-то предисловие, тянул, говорил, что у него болеет собака и что он очень за нее волнуется. Потом собака умерла, и сразу вслед за ней умер сам Нагибин.
Но я собирался написать не про Нагибина, отвлекся.

В какой-то момент Шварц понял, что вспомнить и осмыслить свою жизнь он сможет, только если изложит весь ее ход на бумаге.
«Начав писать всё, что помню о себе, я, к своему удивлению, вспомнил много-много больше, чем предполагал. И назвал такие вещи, о которых и думать не смел».
Он заставлял себя писать о том, о чем писать не умел, не хотел, боялся. Никаких волшебников, смешных королей, трогательных принцесс и благородных ланцелотов. Дневники написаны не сказочником, а масштабным и мужественным человеком, который думает, что он мелок и труслив. Как же часто в жизни бывает наоборот!

В тридцать седьмом году он пишет про «чувство чумы, гибели, ядовитости самого воздуха, окружающего нас». «Мы в Разливе ложились спать умышленно поздно. Почему-то казалось особенно позорным стоять перед посланцами судьбы в одном белье и натягивать штаны у них на глазах. Перед тем, как лечь, я выхожу на улицу. Ночи еще светлые. По главной улице, буксуя и гудя, ползут чумные колесницы. Вот одна замирает на перекрестке, будто почуяв добычу, размышляет – не свернуть ли? И я, не знающий за собой никакой вины, стою и жду, как на бойне, именно в силу невинности своей».
Это написано в самую страшную пору террора. В писательском кооперативе, где домработницы суют нос в рукописи, потому что шпионят за жильцами – за разоблаченного «врага народа» полагалась комната в освободившейся квартире.

Про очарованность талантом и разочарование при личном знакомстве:
«Скаковая лошадь прекрасна, когда бежит, - ну и смотри на нее с трибун. А если ты позовешь ее обедать, то несомненно разочаруешься».

Про отношение к жизни:
«Смотри, даже когда хочется щуриться. Смотри, даже когда обидно. Смотри, даже когда непохоже. Помни - мир не бывает неправ. То, что есть, то есть. Даже если ты ненавидишь нечто в мире и хочешь это уничтожить - смотри. Иначе ты не то уничтожишь. Вот. Понятно?»

Особенно тяжело ему, человеку пуританской эпохи, даются воспоминания о поре полового созревания. Эти признания трогательны и, пожалуй, забавны, хотя для автора чрезвычайно мучительны. Не позволяет воспитание, и слов таких нет, а их необходимо найти, потому что стыдное засело в памяти и отдавалось эхом всю последующую жизнь.
«Вот и это удалось рассказать мне. Ничего не пропустив, кроме самых невозможных подробностей», - завершает он свой, по нынешним временам, абсолютно целомудренный рассказ о первой женщине. «Она полулегла на диван и, глядя на меня строго, стала расспрашивать, кто я, как меня зовут, в каком я классе… Потом сказала, что от меня пахнет кисленьким, как от маленького, и вдруг стала целовать меня. Сначала я испугался. А потом всё понял. А когда всё было закончено, заплакал».

Поразительная безжалостность к себе:
«Я многое понял, но ничему не научился. Я ни разу не делал выводов из того, что понимал, а жил, как придется».

Хуже, чем безжалостность – несправедливость. Одна из последних записей в дневнике словно подводит итог жизни:
«Я мало требовал от людей, но, как все подобные люди, мало и я давал. Я никого не предал, не клеветал, даже в самые трудные годы выгораживал, как мог, попавших в беду. Но это значок второй степени, и только. Это не подвиг. И, перебирая свою жизнь, ни на чем не мог я успокоиться и порадоваться».
Прочитав это, я рассердился на Шварца. Это ведь у него не рисовка и не кокетство. Он действительно так думал! Тот, кто принес радость такому огромному количеству людей. Тот, кто так много значил и значит для нас всех.

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...