Wednesday, January 18, 2017

Eat less, waste nothing - World War I posters

Когда началась Первая мировая война, никто не думал, что это надолго. Всем казалось, что к Рождеству всё будет кончено, никто не беспокоился по поводу запасов пищи и прочих предметов первой необходимости. Но война затянулась на четыре года, изменив людей и картину мира.
Вскоре люди осознали необходимость новой культуры быта: «беречь, экономить, чинить». Велась пропагандистская кампания с целью мотивировать граждан вести более экономный образ жизни. Плакаты времен Первой мировой войны не утратили своего значения и сегодня.

*
One hundred years ago, the first battles of World War I were being fought in Belgium. When the war started, everyone thought it would be over by Christmas and nobody was worrying much about food and supplies, but it turned into four long years that changed the world. In the Guardian, Sarah Lonsdale notes that as the war dragged on, supplies on the home front ran short and people of all economic strata became part of a "save and repair" culture.
As the war dragged on, there was a major propaganda campaign to encourage people to conserve. The instructions are as relevant today as they were then.

Sunday, January 08, 2017

послеболезненное/ After a sleepless night the body gets weaker

После бессонной ночи слабеет тело,
Милым становится и не своим, — ничьим,
В медленных жилах еще занывают стрелы,
И улыбаешься людям, как серафим.

После бессонной ночи слабеют руки,
И глубоко равнодушен и враг и друг.
Целая радуга в каждом случайном звуке,
И на морозе Флоренцией пахнет вдруг...

Состояние после бессонницы, так точно и тонко описанное Мариной Цветаевой (1916), прекрасно отражает также и состояние выхода из болезни; робкие искорки возвращения к жизни...

Tuesday, January 03, 2017

корпоратив - попойка в складчину/ linguistic, curious

Как забавно сместились понятия. Помню, в конце 1990-х – начале 2000-х «корпоративной вечеринкой», или попросту «корпоративом» называли развлекательное мероприятие, которое оплачивает работодатель – сотрудникам оставалось принарядиться и явиться в ресторан, ночной клуб или любое другое место проведения.
Нынче «корпоратив» – это любая попойка сотрудников в складчину.
И даже не сотрудников.
Недавно харьковская приятельница похвасталась участием в «фитнес-корпоративе» (!): когда в складчину пьют-едят те, кто хочет быть в форме - и те, кто им в этом призван помогать.
Какое обогащение значения слова.

Wednesday, December 28, 2016

как празднуется праздник среди мрази будней/ 1917 New year wishes

Век назад. Поздравления с Новым 1917-м годом.


«Двенадцать раз скорей ударь!
Не знаем, сможем ли дождаться,
Когда откроется фонарь
Со стройной цифрою семнадцать».
Михаил Кузмин, поэт

«Встречаю новый год! Что он нам даст? Ничего хорошего. Иду спать, спать и спать».
Великий князь Николай Михайлович

«Встретьте Новый Год, как вы его встретить вправе: с презрением к тому, что другие называют огорчением, печалью и т. д. – для чего же талант и резкая человечность его природы среди мрази – если не для того, чтобы праздновать его и ему радоваться, как празднуется праздник среди мрази будней».
Борис Пастернак, поэт

«Прежде всего надо пожелать в Новом году, чтобы то, что было в прошлом, кончилось. Вот самые главные мои пожелания на Новый год».
Андрей Шингарев, депутат Госдумы

«Вечер закончился обильным ужином (с жареными курами). Все пожелания при наступлении Нового года свелись к скорейшему наступлению мира!»
Александр Бенуа, художник

«Чувство большой бодрости, силы и жизни. Не обман ли? Уверен, что 17 год несет мир и революцию».
Леонид Андреев, писатель

«Я искренне поздравляю вас с началом этого исторического года, Ваш Фрейд».
Зигмунд Фрейд, психолог

«Поздравляю. Желаю Вам всего того, чего Вы сами себе желаете, хотя и боюсь, что это вызовет повальную гибель всех пилотов, полный разгром всех магазинов, торгующих драгоценными вещами, и общий стон и обмороки в концертах, где Вы выступаете».
Сергей Рахманинов, композитор

«Родине моей желаю больше правды в жизни, больше сознания долга и больше устойчивой и настойчивой работы; все остальное приложится».
Сергей Ольденбург, академик

«Что даст нам 17-й год, мы не знаем, но знаем, что душевные силы наши сохранятся, а ведь это самое важное».
Феликс Дзержинский, заключенный Бутырской тюрьмы

«Спаси Господи и помилуй на Новый 17 год».
Великая княжна Ольга

«Наученная горьким опытом шестнадцатого, от поздравлений отказываюсь. Подумайте только: ровно год назад мы поздравляли друг друга с шестнадцатым! С такой-то гадостью!»
Надежда Тэффи, писательница

источник

Friday, December 23, 2016

Прошлый год, этот год - будто годы на шест нанизали/ Christmas trees from the past

Старые фотографии неизменно завораживают. Никого из этих людей уже нет. И того мира, в котором они жили и занимались простыми бытовыми вещами, тоже больше нет.

Странно-неподходящее к этим ретро-снимкам, и одновременно, кажется, созвучное им хайку:

Прошлый год, этот год -
будто годы на шест нанизали
один к одному...

Мацуо Басё (1644-1694)

Женщина везет домой новогоднюю ёлку (a Christmas tree), 1895 год

Мужчина несет домой новогоднюю ёлку, Челси, Лондон, 1915 год

Фото отсюда

Monday, December 19, 2016

what would I do without you?

18 декабря умерла от рака Рэйчел Оуэн (Rachel Owen), художница и преподавательница итальянского языка, специалист по «Божественной комедии» Данте. Большинство любителей Radiohead знает ее как «ту самую Рэйчел», с которой лидер группы Том Йорк прожил вместе 23 года и которая родила ему двоих детей. В 2015-м пара разошлась, и нетрудно было обнаружить отголоски этого события в песнях с последнего альбома Radiohead «A Moon Shaped Pool».

В 2008 году, вскоре после выхода альбома Radiohead «In Rainbows», Том Йорк дал интервью журналу Rolling Stone. Пластинку хорошо приняли критики и фанаты; сопутствующим важным событием стал тот факт, что группа впервые в истории музыкального бизнеса решила раздавать альбом своим поклонникам по той цене, которую они назовут сами — и заработала больше денег, чем когда-либо раньше.

Йорк охотно общался с прессой, что не всегда ему свойственно. Тем не менее, во время интервью Rolling Stone возник неловкий момент: журналист Марк Бинелли спросил, слышала ли Рэйчел новый альбом. «Я думаю, что Рэйчел к этому еще не готова. Она видела, чего мне все это стоило, — ответил Том, и пояснил: — Ей очень тяжело наблюдать за тем, как на меня влияет процесс написания песен. Ей это не нравится. Поэтому она еще не вполне готова слушать музыку».

Когда Бинелли попытался возразить, что Рэйчел сама художник и могла бы отнестись к творческим терзаниям с пониманием, Йорк попросил журналиста перейти к следующему вопросу. Однако признал, что, возможно, их семья с Рэйчел была бы немного счастливее, если бы он не занимался музыкой вовсе.

Том Йорк и Рэйчел Оуэн начали встречаться в 1992 году — они вместе учились в университете Эксетера. Пять лет спустя Radiohead стали суперзвездами: международный успех альбома «OK Computer» обернулся для музыкантов изматывающим мировым туром. Везде, где бы они ни оказывались, будь то Барселона, Токио или Мельбурн, группу по пятам преследовали толпы репортеров. Музыканты раздали сотни интервью, но ни в одном из них Йорк не рассказывал подробностей своей личной жизни, он просто отказывался отвечать на подобные вопросы.

Рэйчел и сама не хотела лишней популярности, она практически никогда не появлялась вместе с Томом на публике.

Тем не менее, Рэйчел Оуэн не могла не повлиять на музыку Radiohead, вдохновляя и поддерживая их главного сонграйтера в непростые периоды его жизни. Кое-где можно обнаружить даже ее физическое присутствие. Песня «How I Made My Millions» была записана Йорком дома, и на записи слышно, как Рэйчел хлопочет по хозяйству, пока Том играет на фортепиано.

В 2001 году у Тома и Рэйчел родился первый сын Ной, а у группы Radiohead несколькими месяцами ранее вышел революционный альбом «Kid A» (дословно «Ребенок А»): отказавшись от гитарного рока, группа осваивала минималистичное электронное подполье.
В 2003-м Йорк переживал из-за разнообразных политических передряг (например, избрания Джорджа Буша-младшего президентом США), но вкладывал надежду в строчки о том, что справедливым президентом, может быть, станет его сын, который во время потопа построит ковчег, чтобы добраться до Луны.
Дочери Агнес, родившейся в 2004-м, Том посвятил свой первый сольный альбом «The Eraser», вышедший двумя годами позже.

То, что семья значила для Йорка не меньше, чем Radiohead, следует, как сочли въедливые фанаты, из песни «Daydreaming» — и клипа на нее же. Песня вышла в мае 2016 года, несколько месяцев спустя после того, как Том и Рэйчел объявили о расставании. На видео постаревший (или заметно состаренный) Том Йорк проходит через 23 двери — они олицетворяют 23 года, прожитые вместе с Рэйчел, и одновременно 23 года, проведенные вместе с Radiohead (счет, очевидно, ведется с момента выхода дебютного альбома «Pablo Honey» в 1993-м, хотя группа была основана в 1985 году). Более того, на момент выхода клипа Йорку исполнилось 47 лет, то есть 23 года — это почти половина его жизни. А в концовке «Daydreaming» сквозь реверсы и шорохи можно расслышать, как Том произносит наложенные друг на друга строчки half of my life / half of my love.

Еще одна песня, с которой журналисты и поклонники связали имя Рэйчел Оуэн, — легендарная «True Love Waits». Radiohead впервые исполнили ее в 1995 году, а выпустили в 2016-м после распада семьи Йорка на альбоме «A Moon Shaped Pool». Хотя лирика, как это часто бывает у Йорка, отсылает не к самым романтическим вещам — вроде пуританского общества противников секса до брака (собственно «True Love Waits») и статьи про ребенка, который в отсутствие родителей питался одним фастфудом («on lollypops and crisps»), — рефрен «just donʼt leave» («только не уходи») звучит довольно однозначно. Особенно с учетом всех раскопанных фанатами посвящений Рэйчел, зарытых в «Daydreaming».

Сам Йорк почти никогда прямо не говорил о песнях, на которые его вдохновила Рэйчел. Но однажды сделал исключение. Это было интервью, посвященное выходу пластинок «Kid A»/«Amnesiac», и Том рассказывал о песне «I Might Be Wrong» («Я мог ошибаться»):
«Во многом песня обязана своим появлением моей подруге Рэйчел; она всегда повторяет мне слова: „Радуйся и гордись сделанным. Не оглядывайся назад, двигайся вперед, не мучайся — что вышло, то вышло“».

Очевидно, что советы и поддержка Рэйчел всегда были для Тома Йорка важнейшим подспорьем в работе — он редко об этом говорил, зато часто пел. Последний куплет вышеупомянутой «I Might Be Wrong» фактически состоит из одной фразы, которую вокалист растягивает на три строчки: «Что бы я делал? Что бы я делал? Если бы рядом не было тебя».

источник

* * *
So sad. My heart breaks for Thom, Noah, Agnes, and the rest of the family. So sorry for their loss. Rest in peace.
- source

Wednesday, December 14, 2016

WG Sebald: Without memories there wouldn't be any writing

source: The last word
21-12-2001

WG Sebald's literary career was at its height when he died in a car crash last week [14 December 2001]. In his last interview, he told Maya Jaggi about growing up in Bavaria after the second world war, his oblique approach to the Holocaust and why he still wrote in German 35 years after arriving in England

Maya Jaggi: I first interviewed Max Sebald in September, one of his reluctant concessions to publicity that he discharged with kindliness and deadpan humour. In his cramped, defiantly computerless room at the University of East Anglia, where he was professor of European literature, he showed me a sepia photograph of a young boy from his mother's Bavarian clan, who was destined to return mentally disturbed from the first world war. "This is before he knew," Sebald marvelled at the innocent countenance. "I find that frightful - the incapacity to know what's round the corner."

Those words struck me after I learned of his death last Friday, at the age of 57, in a car accident in Norwich. In old photographs he had given me, the boy Max (his third name was Maximilian) stands before the Bavarian Alps, clad in the lederhosen he detested, unaware both of the late flowering of his literary talent (he began writing "prose fiction" only in his mid-40s), and that his career would be shockingly cut short at the height of his powers.

This edited conversation, published here for the first time, was a rare public appearance by Sebald - his last in Britain - and took place on September 24.

Maya Jaggi: You were born in Wertach im Allgäu, Bavaria, on May 18 1944, in the waning years of the Third Reich. How would you describe your family background?

WG Sebald: Wertach was a village of about a thousand inhabitants, in a valley covered in snow for five months a year. It was a silent place. I was brought up largely by my grandfather, because my father only returned from a prisoner-of-war camp in 1947, and worked in the nearest small town, so I hardly ever saw him. I lived in that place until I was about 8. My parents came from working-class, small-peasant, farm-labourer backgrounds, and had made the grade during the fascist years; my father came out of the army as a captain. For most of those years, I didn't know what class we belonged to. Then the German "economic miracle" unfolded, so the family rose again; my father occupied a "proper" place in lower-middle-class society.

It was that social stratum where the so-called conspiracy of silence was at its most present. Until I was 16 or 17, I had heard practically nothing about the history that preceded 1945. Only when we were 17 were we confronted with a documentary film of the opening of the Belsen camp. There it was, and we somehow had to get our minds around it - which of course we didn't. It was in the afternoon, with a football match afterwards. So it took years to find out what had happened. In the mid-60s, I could not conceive that these events had happened only a few years back.

It preoccupied me all the more when I came to this country [in 1966], because in Manchester, I realised for the first time that these historical events had happened to real people. [One character in The Emigrants (1993) was based partly on Sebald's Mancunian landlord, a Jewish refugee.] You could grow up in Germany in the postwar years without ever meeting a Jewish person. There were small communities in Frankfurt or Berlin, but in a provincial town in south Germany Jewish people didn't exist. The subsequent realisation was that they had been in all those places, as doctors, cinema ushers, owners of garages, but they had disappeared - or had been disappeared. So it was a process of successive phases of realisation.

MJ: Your work combines genres - autobiography, travel, meditative essay - and blurs boundaries between fact and fiction, art and documentary. You've said the big events are true while the detail is invented. What inspired your latest novel, Austerlitz, and the character of Jacques Austerlitz?

WGS: Behind Austerlitz hide two or three, or perhaps three-and-a-half, real persons. One is a colleague of mine and another is a person about whom I happened to see a Channel 4 documentary by sheer chance.
I was captivated by the tale of an apparently English woman [Susie Bechhofer] who, as it transpired, had come to this country with her twin sister and been brought up in a Welsh Calvinist household.
One of the twins died and the surviving twin never really knew that her origins were in a Munich orphanage. The story struck home; it cast my mind back to Munich, the nearest big city to where I grew up, so I could relate to the horror and distress.

MJ: Jacques Austerlitz recovers memories in his 50s of having arrived in Britain from Prague on the Kindertransport. Much of your work is about memory: its unreliability, its shattering return after being repressed. Does literature have a special role to play in remembrance?

WGS: The moral backbone of literature is about that whole question of memory. To my mind it seems clear that those who have no memory have the much greater chance to lead happy lives. But it is something you cannot possibly escape: your psychological make-up is such that you are inclined to look back over your shoulder. Memory, even if you repress it, will come back at you and it will shape your life. Without memories there wouldn't be any writing: the specific weight an image or phrase needs to get across to the reader can only come from things remembered - not from yesterday but from a long time ago.

MJ: Your work is very oblique and tentative in its approach to the Holocaust; you avoid the sensational. What do you think the dilemmas are of fiction writers tackling the subject?

WGS: In the history of postwar German writing, for the first 15 or 20 years, people avoided mentioning political persecution - the incarceration and systematic extermination of whole peoples and groups in society. Then from 1965 this became a preoccupation of writers - not always in an acceptable form. So I knew that writing about the subject, particularly for people of German origin, is fraught with dangers and difficulties. Tactless lapses, moral and aesthetic, can easily be committed.

It was also clear you could not write directly about the horror of persecution in its ultimate forms, because no one could bear to look at these things without losing their sanity. So you would have to approach it from an angle, and by intimating to the reader that these subjects are constant company; their presence shades every inflection of every sentence one writes. If one can make that credible, then one can begin to defend writing about these subjects at all.

MJ: Your books have a documentary feel, using captionless black-and-white photographs, but their status is unclear, or whether portraits correspond to people in the text. What's your interest in photography, and why do you strive for uncertainty in the reader about what's true?

WGS: I've always been interested in photographs, collecting them not systematically but randomly. They get lost, then turn up again. Two years ago in a junk shop in the East End of London, I found a postcard of the yodelling group from my home town. That is a pretty staggering experience. These old photographs always seem to have this appeal written into them, that you should tell a story behind them. In The Emigrants there is a group photograph of a large Jewish family, all wearing Bavarian costume. That one image tells you more about the history of German-Jewish aspiration than a whole monograph would do.

MJ: Why do you continue to write in German?

WGS: I have lived in this country far longer than in Bavaria, but reading in English I become self-conscious about having a funny accent. Unlike Conrad or Nabokov, I didn't have circumstances which would have coerced me out of my native tongue altogether. But the time may come when my German resources begin to shrink. It is a sore point, because you do have advantages if you have access to more than one language. You also have problems, because on bad days you don't trust yourself, either in your first or your second language, and so you feel like a complete halfwit.

Friday, December 09, 2016

'If you choose to be alone you can't be lonely'

Full text: Meet the modern-day hermits

In 2013, police came across a man in the US state of Maine stealing food from a local summer camp at night. It appeared to be a simple case of theft at first. But what was going on was far more unusual. According to reports, Christopher Knight, then 47, had walked into the woods at the age of 19 and never came out. He built himself a makeshift shelter and survived by taking food from nearby homes and camps, just as he was doing on the night he was caught. Knight had hardly spoken to anyone during his entire time in solitude.

It’s not clear why Knight dropped out of society, but it happened a year after he graduated from Lawrence high school in Fairfield about 1986. The only big interview he did was with Michael Finkel, an American journalist. Knight, who has been given a possible diagnosis of Asperger syndrome, a form of autism, said he couldn’t explain why he left society. He told Finkel: “I found a place where I was content.

The tradition of the hermit has endured in some cultures for millennia. Those who do so for religious reasons tend to live in contemplative silence. The first known Christian hermit was Paul of Thebes and his disciple, Anthony the Great, followed Jesus’s lead by going into the wilderness in about AD270. Many have since emulated him. There are also Buddhist and Hindu hermits. It’s thought there are still 200 religious hermits in Britain today.

Then there are those, perhaps more common in modern times, who are cut off because of mental or physical ill-health. In Japan, there is a a phenomenon called hikikomori [см. об этом у Мухо] where young men and women withdraw from society.

We asked our readers for their experiences of living as a recluse.

‘I went from a busy job in London to living off-grid and I couldn’t be happier’
Jade Angeles Fitton fell into a hermitic existence, working from home in a remote Devon village, after years working in London.

I live in Devon, in village by the sea. It’s remote from October to May as most of the houses in the village are second homes now, but gets busier in the summer. I have lived here on my own for the past six months; for four months before that I lived alone in the middle of nowhere on the moors. I work from home as a writer and spend days on end without seeing anyone. Sometimes I feel like I am living out one long day over and over again: I work all day and take a stroll to the headland that looks over the sea before dinner.

My life used to be very different. I worked as a producer in advertising and fashion in London, so, my life was more stressful and filled with a lot of people and deadlines. It was a constant blur of trying to achieve people’s unrealistic expectations, and trying not to cry when I looked at spreadsheets. I went out a lot, but I still worked hard: on the nights I wasn’t returning home from a party at 5am, I was leaving home for early call-times.

I moved because London was too stressful and expensive. Now I feel calmer and more connected to planet Earth somehow. In cities you can, and I certainly did, forget where you are – as in, on a miracle planet spinning in space – because all (or the majority of what) you see in cities is manmade. It’s like this horrible endless, concrete hall of mirrors where every face reflected back at you is slightly angry.

Since being in Devon I see people maybe once a week or less. I’ve made absolutely no new friends and been on no dates since living here. On weekends I usually just stay in and work. I do get lonely quite a lot, but I’m fine with my own company. Recently, I’ve missed London’s galleries and just being able to leave my house and walk to a friend or an exhibition. But instead I walk to the sea and remember it’s not so bad where I am.

I’ve not spent this much time alone since I was about 12, and it’s let me be selfish without worrying about anyone else. Being on my own has been great for my writing. It’s surprising what can get done if you’re not willing to give yourself a day off and have no one to persuade you to have a laugh. I have such a set routine of work nowadays, going to bed early and getting up early.

I have become a bit more like my childhood self, which I prefer, so I have gone back to being tomboy. I used to dress up and wear lipstick and high heels, but now I rarely brush my hair and have got really into wildlife and birdwatching again. I have more energy when I do see people too because I’ve been alone for so long. I get genuinely excited to see another human being.

*
‘If you choose to be on your own you cannot be lonely’
Neil Ansell lived in a remote village on his own for five years. He rarely saw anyone except a local farmer.

As a child I took great pleasure in being close to nature. I was outdoorsy and passionate about birds. On weekends I would go out after breakfast and not come home until the evening, spending days in the south coast of England’s marshes.

So I suppose it wasn’t completely out of character when I decided to pack up my life in London in search of adventure. In 1990 I moved to a remote cottage in Powys, mid-Wales, high in the Cambrian mountains, which I found out about through a friend. I ended up living in this basic stone cottage in a pretty much as a hermit for the next five years. I had no electricity, no clock, no mirror, just three rooms, and no company.

It faced the hillside and took in the whole of the Brecon Beacons. When I first arrived I wasn’t sure how long I’d stay. I’d gone from living in big chaotic squats in London with 20 to 30 homeless people to solitude. The only person I ever saw from the cottage where I lived was a tenant hill farmer, a single man whose father had farmed the same land before him. He had never travelled from home. Other than him, in the five years I was there, there was not a single passerby. I would go for weeks without seeing anyone even in the distance. I would go to village shop occasionally, but I mainly tried to become self-sufficient, growing my own food and eating a vegetarian diet.

My daily routine involved waking up with the sun and trying to light a fire for cooking. I would then work the land and do a bit of forestry. I didn’t need much money as I had no expenses – I paid a bit of poll tax and rent but had no bills. The money I did have was for occasional travel, but I always stayed there for Christmas and birthdays.

If you c-h-o-o-s-e to be on your own you cannot be lonely if you know what I mean. In winter I would sometimes think, “You won’t see anyone for few weeks” but I knew this wouldn’t be forever and friends did visit.

Everything changed for me when I met a woman at a wedding during one of my rare trips out of the cottage. She started visiting me and we embarked on a long-distance relationship. Eventually, we made plans to start a family together and she wanted me to move and live with her. So it was this that made me leave. What I found most difficult about moving back into society was the constant need for conversation. But I coped in the same way as I had adjusted to solitude. Ever since, though, I have made an effort to try to spend some time alone whenever I can.

Living as a hermit for five years made me more self-sufficient and emotionally strong. I never had any fear. The only thing in life really to be scared of is other people. You’re actually less in danger being on your own. Obviously you have to exercise a certain amount of caution because if you are on your own and you break your leg you’re in trouble.

see also:
Hermit of southern Tuscany;
Christopher Thomas Knight 'I miss the woods. I was completely free'

Monday, December 05, 2016

всемирная история: война, война, война и страдания человечества/ Astrid Lindgren - War Diaries

Йенс Андерсен. «Астрид Линдгрен. Этот день и есть жизнь» (биография великой сказочницы Астрид Линдгрен, ее письма, дневники, воспоминания близких).

Весной 1941 года немецкая военная машина развернулась в сторону Советского Союза.
Примерно в это время Пеппи Длинныйчулок обрела свое странное имя в череде устных рассказов матери, которая так напряженно следила за политической ситуацией в мире, будто собиралась на фронт.

Years before her stories of the red-braided Pippi Longstocking would make her famous, Astrid Lindgren was a 32-year-old mother in Stockholm with two small children, recording the nightmares of the second world war in 17 volumes of diaries that have just been published in Scandinavia for the first time.

О том, что образ Пеппи коренится — в ужасах Второй мировой войны, в отвращении Астрид Линдгрен к насилию, демагогии, тоталитарным идеологиям, свидетельствует автобиографическое произведение, состоящее из вырезок, вклеек и записей, которые Астрид делала на протяжении 20 лет.

Documenting the progress of war and how it affected her family life, the diaries run from 1 September 1939 until the end of hostilities in 1945 – the year that the publication of Pippi Longstocking would change the Swedish author’s life for good. It took a team led by Lindgren’s granddaughter Annika Lindgren two years to turn the 17 handwritten volumes into the just-published Krigsdagböcker (War Diaries).

Вначале она называла это «военным дневником», но в 1945 году записи продолжались, переросли в дневник послевоенный, дневник холодной войны. В 1961 году была вклеена последняя газетная вырезка, поставлена последняя точка.

Военный дневник Астрид Линдгрен, больше похожий на коллаж из пожелтевших газетных вырезок с рукописными заметками о последних новостях большой политики и семейных событиях 1940-х и 1950-х годов, — уникальный автобиографический документ. Астрид говорила Маргарете Стрёмстедт: «Я начала писать эти дневники, чтобы упорядочить воспоминания, нарисовать общую картину происходящего в мире и как она на нас влияла».

Она начала записи 1 сентября 1939 года в Стокгольме:
«Ох! Сегодня началась война. Никто не может в это поверить. Вчера днем мы с Эльсой Гулландер сидели в Васа-парке, вокруг нас бегали и играли дети, а мы приятно и уютно поругивали Гитлера и соглашались, что войны точно не будет, — и вот сегодня! Рано утром немцы бомбили несколько польских городов и медленно, но верно вторгаются в Польшу со всех сторон. До сих пор мне удавалось сдерживать себя от накопительства, но сегодня я сделала запасы – немного какао, чай, мыло и кое-что еще. Ужасное уныние довлеет на всех и вся. По радио целый день передают новости. Многих военнообязанных призвали. Объявили запрет на пользование частными автомобилями. Господи, помоги нашей бедной планете в тисках этого безумия!»

Для Астрид Линдгрен, как и для миллионов других людей, Вторая мировая война стала поворотным моментом, изменившим ее взгляд на мир, жизнь и человека. Это она сама, уже в старости, утверждала в одном интервью, где также признавалась, что возмущение и злость на Гитлера, Сталина, Муссолини, нацизм, коммунизм и фашизм были ее «первым проявлением интереса к политике».

В «военном дневнике» очень заметно желание Астрид разобраться в причинах войны, её влиянии на людей, желание делать что-то, протестовать, кричать. В то же время описания семейных торжеств, дней рождения и отпусков полны гармонии и покоя. Почти сюрреалистический пример раздвоения реальности, в которой жили многие шведы, — запись, сделанная летом 1941 года, когда семья Линдгрен отдыхала в фурусундских шхерах (Фурусунд — остров и приморский поселок на Балтийском море). Стуре [муж] ходил на веслах в семейном ялике, Астрид купалась, искала первые ягоды и лисички. Все дышало идиллией, а по вечерам — под далекий грохот финско-русских схваток в Аландском море — Астрид читала привезенные с собой исторические книги, желая понять, что происходит с миром. 28 июня она записала в дневнике:

«А здесь нужно вклеить речь Гитлера в связи с началом войны, но это позже. Сижу на кровати после беспокойной ночи, проведенной в борьбе с комарами под отдаленный гром орудий, смотрю на море, скрытое легкой дождевой дымкой... Национал-социализм и большевизм напоминают двух огромных ящеров, сражающихся друг с другом. Отвратительно принимать сторону одного из ящеров, но сейчас невозможно не желать, чтобы Советский Союз как следует получил за все, что заграбастал во время этой войны, и за все, что сделал с Финляндией. Англия и Америка вынуждены держать сторону большевиков, и это, верно, еще труднее, и „the man in the street“ трудно это понять. Королева Нидерландов Вильгельмина сказала по радио, что готова поддержать Россию, однако по-прежнему против принципов большевизма. Самые многочисленные за всю мировую историю войска стоят друг против друга на Восточном фронте. Страшно даже подумать. Не Армагеддон ли нас ждет? Читаю тут, на Фурусунде, всемирную историю — чтение это наводит жуткую тоску: война, война, война и страдания человечества. И их ничто и никогда не учит, они лишь продолжают заливать землю кровью, потом и слезами».

Астрид Линдгрен хорошо представляла себе военные ужасы. В 1940 году ее взяли аналитиком в шведскую разведку — благодаря криминологу Харри Сёдерману: Астрид в 1930-е годы работала у него в Институте судебной экспертизы. После начала войны Сёдерман участвовал в создании национальной системы перлюстрации в Швеции.

Астрид выполняла секретную работу в отделе перлюстрации писем почтовой службы Стокгольма, то есть до капитуляции Германии в мае 1945 года прочла тысячи писем за рубеж и из-за рубежа и была прекрасно информирована о том, что война делает с людьми.

Через неделю после вступления Астрид в должность, в сентябре 1940 года, в «военном дневнике» появилась запись:
«15-го числа сего месяца начала свою секретную „службу“ — настолько секретную, что даже не решаюсь о ней здесь писать. Прослужила неделю. И теперь мне совершенно ясно, что в Европе сейчас нет ни одной страны, столь далекой от войны, как наша, невзирая на значительный рост цен, карточки и увеличение безработицы. У нас здесь, по мнению иностранцев, более чем прекрасно».

«Моя грязная работа» — так называла Астрид Линдгрен секретную должность, на которую брали только тренированных читателей и в высшей степени благонадежных граждан. Вся эта невидимая армия читателей — безработных выпускников вузов, учителей, делопроизводителей, студентов и служащих нейтральной шведской армии — при вступлении в должность давала подписку, что не раскроет никому информацию о сути их «почтовой» работы. Астрид Линдгрен сдержала обещание — почти. Всего несколько слов просочилось в ее письма семье, но в «военном дневнике» она могла отвести душу, рассказывая о многочисленных невыносимых тайнах. Время от времени ей удавалось снять копию с какого-нибудь особенно интересного письма и вклеить в дневник, а иногда она просто записывала то, что запомнилось, как, например, 27 марта 1941 года:

«Сегодня мне досталось безумно печальное письмо одного еврея, документ эпохи. Он недавно приехал в Швецию и в письме своему собрату в Финляндии рассказывает о депортации евреев из Вены. В день человек по тысяче насильно переправляли в Польшу в чудовищных условиях. По почте тебе приходит своего рода рекомендация, после чего ты должен отправиться в путь с чрезвычайно скромной суммой денег и небольшим багажом. Условия непосредственно перед поездкой, во время поездки и по прибытии в Польшу были такими, что пишущий не пожелал их касаться. Среди несчастных был его собственный брат. Гитлер явно намеревается превратить Польшу в одно большое гетто, где несчастные евреи будут умирать от голода и грязи. Бедные люди! Что же Бог Израилев не вмешается? Как может Гитлер думать, что так позволено обращаться с ближними?»
источник


“Blood is flowing, people are maimed, misery and despair are everywhere. And I don’t care about it. Only my own problems interest me,” wrote the Swedish author in July 1944.

On New Year's Eve in 1945, she writes: "I wish myself a happy new year! Myself and my family! And the entire world, if possible, but that is probably asking too much."

On 7 May 1945, she celebrates: “The war is over! The war is over! The war is over!”, writing of the “wild sense of jubilation” on the streets of Stockholm, where “everyone’s behaving as if they’ve gone crazy”.
“I’ve been drinking sherry with Linnea and Lars and feel a bit light-headed,” she continues. “It’s spring and the sun is shining on this blessed day and the war is over. I wouldn’t want to be German. Just think, the war’s over, Hitler’s dead (there are jubilant shouts and cheers on the radio now; Stockholm has completely taken leave of its senses).”

source; source

Thursday, December 01, 2016

euthanasia against alcoholism

По Би-Би-Си рассказали; потом нагуглила:

A 41-year-old man has ended his life by fatal injection rather than carry on living as an alcoholic, in a radical new extension of Holland’s euthanasia regime.
Mark Langedijk decided that death was the only way to escape from his addiction to drink, according to an account published by his brother.
‘My parents especially have done everything humanly possible to save Mark. They adopted his two children, they took him in when his marriage finally collapsed, they helped him find accommodation, they arranged rehab, they gave him money, support and unconditional love.
‘Through eight gruelling years and 21 hospital and rehab admissions they continued to believe in a happy ending.’
But, Marcel Langedijk said, his brother began drinking again after every attempt at rehabilitation.

"My brother suffered from depression and anxiety and tried to 'cure' it with alcohol. He's from a normal family, he did not want this to happen. He did not take an easy way out. Just a humane one.

"If that's troubling for Mrs Bruce that's a pity. I am just glad my brother did not have to jump in front of a train or live a few more years in agony before dying of his abuse.

"Alcoholism and depression are illnesses, just like cancer. People who suffer from it need a humane way out.

"It's not like we go around killing people in Holland. It took my brother a year and a half and many struggles to get it done."

source

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...