Thursday, April 23, 2015

Stephen Fry: I am the victim of my own moods

Stephen Fry quotes:

How can one not be fond of something that the "Daily Mail" despises?

[on being gay] My first words, as I was being born... I looked up at my mother and said, "that's the last time I'm going up one of those".

My father was all brain and little heart.


[Fry's best friend is Hugh Laurie, whom he met while both were at Cambridge and with whom he has collaborated many times over the years. He was best man at Laurie's wedding and is godfather to all three of his children. - source]

I grew up in what seems now to me and to most cultural and broadcast historians to have been a golden age in television.

Television as the nation's fireplace, the hearth and the heart of the country, the focus of our communal cultural identity, that television is surely dead. It seems unlikely ever to return. Instead of being the nation's fireplace, TV is closer to being the nation's central heating. It's conveniently on in every room, it's less discernible, less of a focus, more of an ambient atmosphere.

To be human and to be adult means constantly to be in the grip of opposing emotions, to have daily to reconcile apparently conflicting tensions. I want this, but need that. I cherish this, but I adore its opposite too. I'm maddened by this institution yet I prize it above all others.

I sometimes wonder if you Americans aren't often fooled by our accent into detecting a brilliance that may not really be there.

Although, of course, anybody can talk about snouts in troughs, and go on about it, for journalists to do so is almost beyond belief, beyond belief. I know lots of journalists; I know more journalists than I know politicians. And I've never met a more venal and disgusting crowd of people when it comes to expenses and allowances.

Happiness is no respecter of persons.

It is a cliché that most clichés are true, but then, like most clichés, that cliché is untrue.

[on his mental problems] If unmedicated, there are times when I am so exuberant, so hyper, that I can go three or four nights without sleeping and I'm writing and I'm doing stuff and I'm so grandiose and so full of self-belief that it's almost impossible to deal with me. I can't stop speaking, I'm incredible, I go on shopping sprees... Fortunately one of the common signs of mania, or hyper-mania as it is known, is sexual exhibitionism. I don't have that as one of my brands, but others do.
...There are times when I'm going 'ha ha, yeah yeah' and inside I'm going 'I want to f***ing die. I...want...to...f***ing...die'. The fact that I am lucky enough not to have it [mental illness] so seriously doesn't mean that I won't one day kill myself, I may well.

[on disclosure in June 2013 that he had tried to commit suicide in 2012]
I am the victim of my own moods, more than most people are perhaps, in as much as I have a condition which requires me to take medication so that I don't get either too hyper or too depressed to the point of suicide. I would go as far as to tell you that I attempted it last year, so I'm not always happy - this is the first time I've said this in public, but I might as well. I'm president of Mind, and the whole point in my role, as I see it, is not to be shy and forthcoming about the morbidity and genuine nature of the likelihood of death amongst people with certain mood disorders. It was a close run thing. I took a huge number of pills and a huge [amount] of vodka and the mixture of them made my body convulse so much that I broke four ribs, but I was still unconscious. And, fortunately, the producer I was filming with at the time came into the hotel room and I was found in a sort of unconscious state and taken back to England and looked after. There is no 'why', it's not the right question. There's no reason. If there were a reason for it, you could reason someone out of it, and you could tell them why they shouldn't take their own life.

[in support of a proposed ban of the 2014 Sochi Winter Olympics because of anti-gay legislation in Russia] I am gay. I'm a Jew. My mother lost over a dozen of her family to Hitler's anti-semitism. Every time in Russia - and it is constantly - a gay teenager is forced into suicide, a lesbian 'correctively' raped, gay men and women beaten to death by neo-Nazi thugs while the Russian police stand idly by, the world is diminished and I, for one, weep anew at seeing history repeat itself.

We're human beings like everybody else and we believe first and foremost in love. At least 260 species of animal have been noted exhibiting homosexual behaviour but only one species of animal ever, so far as we know, has exhibited homophobic behaviour - and that's the human being. So ask which is really natural.
There are other faiths like Quakers and Congregationalists and Unitarians and the Liberal Reform part of the Jewish faith who are actually extremely keen. They feel their communion won't be complete unless it includes gay marriage because they believe in social justice and equality too. It's wrong, in a country like ours, which has an established Church, just because their more extreme end is screeching with outrage at the idea of this, that we are not allowed to be married. It's unfair on plenty of other religious people and it is misrepresenting what we require, which is only the same as anybody else, and that's to express our love in the fullest possible way of commitment.

[on the death of Peter O'Toole] Oh what terrible news. Farewell Peter O'Toole. I had the honour of directing him in a scene. Monster, scholar, lover of life, genius.

- source

I didn’t take coke because I was unhappy (at least I don’t think so). I took it because I really, really liked it.

The first rule of being a rebel is that you can’t make yourself a rebel.

- source

*

— Suppose it’s all true, and you walk up to the pearly gates, and are confronted by God. What will Stephen Fry say to him, her, or it?

— I’d say, bone cancer in children? What’s that about? How dare you how dare you create a world where there is such misery that’s not our fault? It’s utterly, utterly evil. Why should I respect a capricious, mean-minded, stupid God who creates a world that is so full of injustice and pain? That’s what I would say.
The god who created this universe, if he created this universe, is quite clearly a maniac, an utter maniac, totally selfish. We have to spend our lives on our knees thanking him. What kind of god would do that?

[Later on Fry apologised for any offence he might have caused] I don’t think I mentioned once any certain religion, and I certainly didn’t intend, and I know I didn’t, to say anything offensive towards any particular religion. I said quite a few things that were angry at this supposed God. I was merely saying things that Bertrand Russell and many finer heads of the mind have said for many thousands of years, going all the way back to the Greeks. I am astonished that it has caused so viral an explosion on Twitter and elsewhere. I’m most pleased that it’s got people talking. I’d never wish to offend anybody who is individually devout or pious and goes about their religious ways, and indeed many Christians have been in touch with me and said that they’re very grateful that things have been talked about.

source; source

*
В январе 2015 года 57-летний британский актер Стивен Фрай зарегистрировал отношения со своим 27-летним бойфрендом, стэндап-комиком Эллиотом Спенсером.

(гостьи - Эмма Томпсон с дочерью)

*
Весной этого года выдающийся британский актер Стивен Фрай целиком начитал роман «Евгений Онегин», полностью отказавшись от авторских отчислений от этой аудиокниги и разрешив свободно распространять ее в сети. За некоммерческим проектом стоял Дима Неяглов — дизайнер, журналист и продюсер, изначально ставивший перед собой одну-единственную цель: прочесть «Евгения Онегина» свежими глазами — «чисто для себя».
см. статью

*
см. также: письмо Стивена Фрая;
цитаты из книг Стивена Фрая

Wednesday, April 22, 2015

Do your homework before you get an animal/ Dog Dazed documentary

see: Dog Dazed by Helen Slinger


84 million dogs are now sharing public space with human beings across North America. Making the 'pet experience' positive - for the dog, the owner, and all the other living beings around - has become a topic of conversation in the companion pet world.
What can YOU do? What would you like dog owners to consider?

Dog Dazed celebrates our ever-growing love affair with dogs with eyes wide-open about the huge environmental and social impact.
From the science of why we love dogs so much to ecological ideas about what to do with all that poop (the equivalent of 153 blue whales every 24 hours in North America!) and the impact of off-leash dogs on wild birds and the neighbours, Dog Dazed explores the problems - and some solutions.

What do Great Blue Herons have to do with dogs? Too much, some say - particularly when the herons are nesting in Vancouver's Stanley Park. "People swear at me, they yell. It's shocking. The cumulative effect of all these people with all of their animals, harassing wildlife, has a big impact." - Robyn Worcester, Stanley Park Ecology Society.

The Ledbury Park Dog Association took the City of Toronto to court when the off-leash dog park was closed due to noise complaints from neighbours.

Toronto City Councillor Karen Stintz was the civic official caught in the middle. "As a politician I have learned that there are two things you never do. You never change parking restrictions, and you never get yourself involved in a dog park."

Here's a guy who has made it his mission to put the poop where the power is.
When Matt Norklun is not busy as a sought-after model (Perry Ellis, Lucky Brand Jeans, Vogue magazine) he lets the town council know, in a not-so-subtle way, that there are a lot of dog owners who don't pick up after their pooches.
Joining Matt in the 'poop vigilante' camp in Dog Dazed are Millie Gonzales and Deb Logan, who have taken both low- and high-tech approaches to the problem of somebody else's dog's poop.

FB comments: Karla Gaffney I am the "Matt Norklun" in the Canadian National Park where I live....unfortunately people do not care enough about our fragile environment or their RESPONSIBILITY as pet owners to "do the right thing". No voluntary compliance MUST equal forced compliance...period.

Dog Dazed Thanks for your post, Field Friend. Do you have tactics you use to get dog owners or politicians to pay attention?

Karla Gaffney Nothing seems to work...not even in our "protected" places. Ironically...(most) visitors are much more cognizant of being in a UNESCO World Heritage site than our residents. We have no bylaws, no enforcement and no oversight so why would folks that don't care otherwise...voluntarily comply? In my opinion the larger urban areas are doing a much better job at curbing the problem (I am convinced it is due to strict $$$ enforcement). Rural dwellers (National Park or not) "historically" hide behind the guise of "Freedom" to justify the irresponsibility of their behavior. (end of FB comments)

Broadway dog trainer Bill Berloni is the Dog Dazed expert on how to find the right dog. He picks all his stars from NYC animal shelters - they're often good dogs who became 'problem' dogs because they were in the wrong home.

Do dogs belong in the city?
Absolutely, says New York City celebrity dog trainer and animal behaviourist Bill Berloni. And in fact, urban dogs fulfil an important function. But…. “Do your homework before you get an animal” (!!)

*
Canada's dog population has doubled over the past decade. And, with 84 million dogs now sharing public space with human beings across the continent, conflicts over canines are breaking out all over urban North America. As boomers age and millennials stall on starting families, our demographics are going to the dogs. There are now more households with dogs than kids, and that means that the canine has clout.
Otherwise intelligent and reasonable human beings turn rabid when anyone criticizes their dog or attempts to limit his freedom. Non-dog owners, forced to defend their increasingly limited turf, howl in protest.

In DOG DAZED, filmmaker Helen Slinger wades into both camps and drills deep to discover what's fueling this insanity. With a light touch, she reveals the social and environmental impact of these furry family members. Beginning with the obvious - North American dogs deposit some 30 thousand tons of poop daily - through vicious fights over off-leash parks, to desperate bird lovers guarding precious nesting sites, Slinger takes us on a battlefield tour of the frontlines in North America's dog wars:
"I got the idea for this film after going to a meeting to personally protest limiting my own dog's off-leash freedom in a nearby watershed," says Slinger. "Woke up the next morning very embarrassed that somehow I'd forgotten about the environment. Oops! A classic example of human myopia – always rich territory for a documentary."

DOG DAZED marries classic documentary storytelling with animation created by two-time Oscar nominee Cordell Barker to straddle the line between send-up and serious journalism. Winnipeg-based Cordell Barker: "I think we ended up with a film that's a terrific blend of eye-opener and entertainment. I tried to capture the goofy free-spirited quality of a dog just being a dog. If I was a dog owner I might have attempted to engender all kinds of anthropomorphic personality to the dog but, since I've never owned one myself, it allowed me the distance and perspective to view the dog as a simple stimulus response creature - not so unlike ourselves."

DOG DAZED digs down into the science of why we're so dazed by dogs with best-selling author Alexandra Horowitz (Inside of a Dog).
Horowitz calls "explosive" the combination of the dog's olfactory (smell) prowess and its unique ability to read us. "Dogs wind up being expert readers of our attention and it all starts with eye contact. They're looking us in the eyes in the way no other animal is [my cat does! - E.K.], no other domesticated animal and no wild animal. And then they seem to have learned how we're using our eyes."

And since science has now proven that we get a hormone rush when we look into our dog's eyes, similar to what we experience looking at a human baby, it's small wonder that people will go to the wall for their dogs, valuing them more than wildlife and more than the neighbours.

DOG DAZED crisscrosses the continent, introducing viewers to a fascinating cast of eclectic dog lovers – a couple who share their bed with a 220 pound Mastiff;
a couple who went for legal joint custody – of their dog;
a woman who will be interred with her dog.
Viewers will also be catapulted into the middle of skirmishes between dog lovers and non-dog people in Vancouver, San Francisco and Toronto – where the fight over a tiny off-leash park had people at each other's throats and cost the city more than $100,000.

We also see some out-of-the-box solutions to the tons of poop - from DNA testing dogs at a housing complex to turning dog doo into electricity. And from New York City, world-famous theatrical dog trainer Bill Berloni (Annie, The Wizard of Oz, Legally Blonde) shares tips on choosing the right dog to reduce conflict – for you and the dog.

DOG DAZED celebrates our love affair with canines and encourages a new relationship that values the environment, and the neighbours, as much as the dog.

DOG DAZED is written and directed by Helen Slinger and produced by Maureen Palmer and Helen Slinger for Bountiful Films in association with the Canadian Broadcasting Corporation.
source

Monday, April 20, 2015

Сэлинджер, хронология жизни и творчества, отрывки/ Salinger

Летом 1941 года 22-летний Джерри заводит романтические отношения с Уной О'Нилл (Oona O'Neill), 16-летней дочерью драматурга Юджина О'Нилла (Eugene O'Neill).

Джерри познакомился с Уной в Брилле, небольшом прибрежном городке в Нью-Джерси, куда вместе с однокашником отправился навестить его сестру, Элизабет Мюррей (Elizabeth Murray). У матери Уны был в Брилле летний дом.
Дочь Элизабет Мюррей, Глория, вспоминала: «Уна была загадочна. Они была тиха и спокойна, и изумительно красива, глаз не отвести. Моя мать пригласила Сэлинджера познакомиться с Уной, и он тут же влюбился. Её красота и то, что она дочь знаменитого драматурга, впечатляли. Вернувшись после каникул в Нью-Йорк, молодые люди продолжали встречаться».

Джерри часто звонит ей и пишет пространные письма, хотя ему не нравится самовлюбленность девушки. В разговоре с приятелем он отзывается о ней так: «Крошка Уна безнадежно влюблена в крошку Уну».

(на фото справа: Уна и Чарли Чаплин, 1944 год)

Роман закончился, когда Сэлинджер ушел в армию. Вскоре затем Уна О'Нил переехала в Лос-Анджелес, где познакомилась с Чарли Чаплином и вышла за него замуж, когда ей исполнилось 18 (Чаплину тогда было 55 лет). (источник)

*
В составе своего полка был одним из первых, вошедших в освобожденный от фашистов Париж. (На фото внизу - Сэлинджер в Париже)

Здесь познакомился с Эрнестом Хемингуэем, который работал в Париже военным корреспондентом. Сэлинджера покорила скромность и дружелюбие знаменитого писателя, который увиделся гораздо более «мягким», чем его грубоватый публичный образ. Хемингуэй, в свою очередь, был весьма впечатлен произведениями Сэлинджера, отметив: «Господи, да у парня чертовский талант».
Писатели начали обмениваться письмами. В июле 1946 года Сэлинджер написал Хемингуэю, что их общение стало для него одним из немногих положительных воспоминаний периода войны.

Испытания в годы войны не прошли бесследно, эмоциональное влияние на писателя было огромно. Несколько недель он провел в госпитале, борясь с нервным расстройством. Позже он говорил дочери: «Сколько ни живи на свете, никогда полностью не избавишься от запаха паленого мяса в носу».

Во время службы в армии Сэлинджер продолжает писать.
Пишет «В океане полно шаров для боулинга» ("The Ocean Full of Bowling Balls").
Публикации: «Солдат во Франции» в Saturday Evening Post, «Элейн» ("Elaine") в журнале Story, «Сельди в бочке» ("This Sandwich Has No Mayonnaise") в журнале Esquire, «Я безумец» ("I'm Crazy") и «Посторонний» ("The Stranger") в Collier's.

*
Еще в начале 1940-х годов в письме к Уиту Бернетту (Whit Burnett, 1900-1972, многолетний редактор журнала Story) Сэлинджер признавался, что очень бы желал продать права на экранизацию какого-либо из своих рассказов, чтобы обеспечить себе финансовую безопасность.
Биограф Иен Гамильтон (Ian Hamilton, 1938-2001) считал, что Сэлинджер был расстроен, когда в 1943 году «слухи из Голливуда» по поводу экранизации его рассказа «Братья Вариони» ни к чему не привели.
Поэтому в середине 1948 года писатель немедленно дал свое согласие, когда независимый кинопродюсер Сэмюэль Голдвин (Samuel Goldwyn) предложил выкупить права на экранизацию рассказа «Лапа-растяпа».
Сэлинджер продал права в надежде (по словам его агента Дороти Олдинг/ Dorothy Olding), что «получится хорошее кино». Однако киноверсию «Лапы-растяпы», вышедшую в 1949 году, критики разнесли в пух и прах. Под названием «Моё глупое сердце» (My Foolish Heart) история была так мелодраматизирована и далека от первоисточника, что биограф Сэмюэля Голдвина Эндрю Скотт Берг (A. Scott Berg) назвал эту экранизацию «подонкизацией» ("bastardization").
После этого Сэлинджер никогда больше не давал разрешения на экранизацию своих произведений.
источник

*
В интервью для школьной газеты в 1953 году Сэлинджер признал, что книга «Над пропастью во ржи» была «отчасти» автобиографична: «Мое отрочество было очень похоже на то, что описано в книге... Рассказать об этом людям было большим облегчением».

(Сэлинджер в 1950 году. Этот фотопортрет появился на задней обложке издания «Над пропастью во ржи». Фото вызвало раздражение Сэлинджера, настоявшего, чтобы с обложки его убрали - источник).

Со времени публикации сохраняется интерес к роману со стороны кинопроизводителей, включая Билли Уайлдера (Billy Wilder), Харви Вайнштейна (Harvey Weinstein) и Стивена Спилберга (Steven Spielberg) – все они стремятся получить права на экранизацию.
В 1970-е писатель отмечал, что «Джерри Льюис (Jerry Lewis) много лет пытается наложить руки на роль Холдена». Сэлинджер многократно отвечал отказом.
В 1999 году в своих мемуарах о жизни с писателем Джойс Мейнард (см. о ней ниже) уверенно заключила: «Единственный человек, который когда-либо мог бы сыграть роль Холдена Колфилда, – это сам Сэлинджер». (см. также письмо Сэлинджера, 1957 год)

Сэлинджер: «Когда писателю задают вопрос, требующий обсуждения его ремесла, ему полагается встать и громко назвать имена тех авторов, кого он действительно любит. Я люблю Кафку, Флобера, Толстого, Чехова, Достоевского, Пруста, Шона О’Кейси (Seán O'Casey), Рильке, Лорку, Китса, Рембо, Бёрнса, Эмили Бронте, Джейн Остин, Генри Джеймса, Блейка, Кольриджа. Я не стану называть ныне живущих. Не думаю, что это было бы правильно».
В письмах, написанных в 1940-е годы, Сэлинджер выражал восхищение тремя живущими или недавно умершими писателями: это Шервуд Андерсон (Sherwood Anderson, 1876 – 1941), Ринг Лэрднер (Ring Lardner, 1885 – 1933) и Фрэнсис Скотт Фицджеральд (Francis Scott Fitzgerald, 1896—1940).

В апреле 1953 года опубликован сборник «Девять рассказов», моментально ставший бестселлером (три месяца в списке лучших книг New York Times Bestseller list). Всегда строго контролирующий рекламу своих произведений, Сэлинджер отказывается дать разрешение издателям сборника на изображение персонажей на суперобложках: чтобы у читателей не формировалось предвзятое мнение о героях его книги.

В 1954 году на вечере в Кембридже Сэлинджер познакомился с 19-летней Клер Элисон Дуглас (Claire Alison Douglas), студенткой колледжа Radcliffe, дочерью британского критика и искусствоведа Роберта Дугласа (Robert Langton Douglas).
Вскоре яркая и живая девушка стала частой гостьей в доме Сэлинджера. По мере развития их романа, зарождался образ Фрэнни Гласс, героини нескольких книг Сэлинджера, которая имела более чем мимолетное сходство с Клер. (источник)
(Клер Дуглас в 1951 году. источник)

17 февраля [по другим данным в июне] 1955 года 36-летний Сэлинджер женится на Клер. Примерно в это время в New Yorker’е опубликован рассказ «Фрэнни» — он стал свадебным подарком писателя новобрачной.

В сентябре 1961 года одной книгой опубликованы «Фрэнни» и «Зуи». Она возглавляет список бестселлеров New York Times.
Семью Сэлинджеров осаждают репортеры, притаившиеся вокруг дома в надежде заполучить новости о ныне знаменитом, но неуловимом писателе.
На суперобложке книги Сэлинджер, имея в виду свой интерес к приватности, писал: «По моему подрывающему устои мнению, чувства писателя относительно анонимности-незаметности – это второе по важности из наиболее ценных прав собственности, предоставляемое ему во временное пользование на весь период творческой жизни».

Как свидетельствует Джойс Мейнард, Сэлинджер считал публикацию произведений «дьявольской помехой» (a damned interruption).
В своих мемуарах дочь Сэлинджера Маргарет описывает подробную регистрационную систему, разработанную её отцом для неопубликованных рукописей: «Отметка красным цветом означала “в случае моей смерти опубликовать как есть” ['as is']; синим цветом – сначала отредактировать; и так далее».
источник

*
В мае 1986 года Сэлинджеру стало известно о намерении британского писателя Иена Гамильтона (Ian Hamilton) опубликовать биографию, в которой широко используются письма Сэлинджера, адресованные друзьям и коллегам-писателям. Сэлинджер подает в суд с целью пресечь публикацию на основании посягательства на авторские права. Судебное заседание по делу «Сэлинджер против издательства Random House», постановило: чрезмерное использование Гамильтоном писем, включая цитирование и пересказывание, неприемлемо, поскольку авторские права на публикацию перевешивают право законного использования. Книга опубликована не была.
Позднее Гамильтон опубликовал книгу «В поисках Сэлинджера: творческая жизнь (1935-65)» (In Search of J.D. Salinger: A Writing Life (1935–65)), но данное произведение было посвящено, скорее, не самому Сэлинджеру, а процессу отыскивания информации самим биографом и битвам за авторские права при подготовке планировавшейся биографии.
Ненамеренным результатом судебного разбирательства стало то, что многие подробности частной жизни Сэлинджера, в форме судебных стенограмм, стали достоянием общественности. Например, то, что последние 20 лет он провел сочиняя, по словам Сэлинджера, «художественные произведения... Только и всего».
Щедро вкрапливались и отрывки из писем. Наиболее известно жестокое замечание Сэлинджера по поводу брака Уны О'Нилл и Чарли Чаплина: «Я так и вижу их семейные вечера. Чаплин, седой и голый, приседает верхом на комоде, вертя на бамбуковой трости вокруг головы щитовидную железу, словно дохлую крысу. Уна в аквамариновом платье неистово аплодирует из ванной».

Лилиан Росс, давний друг Сэлинджера, писала после его смерти:
«Сэлинджер любил кино, и с ним, как ни с кем другим, было интересно обсуждать фильмы.
Ему нравилось наблюдать работу актеров, он любил узнавать их.
Он любил Энн Бэнкрофт (Anne Bancroft, 1931-2005), ненавидел Одри Хэпберн и говорил, что десять раз смотрел «Великую иллюзию» [фильм Жана Ренуара, снятый в 1937 году — Е.К.].

Скромное стремление писателя к уединению было воспринято как провокация, и столкнулось с враждебностью, сравнимой с той, что была направлена против членов семейства Глассов. В итоге, это уединение предоставило многочисленные соблазнительные возможности для коммерческой эксплуатации. Можно представить себе боль, которую причинили Сэлинджеру топорные, мстительные мемуары, написанные, соответственно, его бывшей подругой Джойс Мейнард и его дочерью Маргарет.
Момент искупления настал несколько недель спустя после публикации книги Маргарет. Письмо от её младшего брата Мэтта (Matt Salinger, актер, живет в Нью-Йорке) было опубликовано в издании New York Observer.
Он писал в знак протеста против книги сестры:
«Мне ненавистна сама мысль, что я понесу ответственность за продажу хоть одного дополнительного экземпляра её книги, но я не в силах удержаться, чтобы не всадить флаг протеста в то, что она сделала, и в бóльшую часть того, что ею рассказано».
Мэтт пишет о «смутном рассудке» сестры и о «готических сказках о будто бы нашем детстве», которые ей нравилось рассказывать, чему он не препятствовал, считая, что возможность высказаться окажет на сестру терапевтическое воздействие.
Далее он пишет:
«Конечно, я не могу авторитетно заявлять, что она сознательно что-либо выдумывает. Знаю только, что я сам вырос в совершенно другом доме, с двумя совершенно иными родителями, чем те, которых описывает моя сестра. Я не помню ни одного случая, когда мать ударила бы сестру или меня. Ни единого. Как не помню я ни одного примера, когда бы мой отец «жестоко обращался» с матерью, в каком бы то ни было смысле. Единственное, порой пугающее, присутствие в нашем доме, которое я помню – это была моя сестра (та самая, что в книге своекорыстно провозглашает себя моей милостивой заступницей)!
Она помнит отца, неспособного “завязать шнурки собственных ботинок”, а я помню человека, который помог мне научиться завязывать мои шнурки, и даже — конкретнее — как дополнительно закрепить шнурок, если пластиковый кончик износился».

*
27 января 2010 года, в возрасте 91 года, Джером Дэвид Сэлинджер тихо скончался от естественных причин в своем доме в Корнише.
Душеприказчиками в поместье Сэлинджера стали его третья жена и вдова, Коллин (Colleen O'Neill Zakrzeski Salinger) и сын писателя Мэтт Сэлинджер.
источник

*
Лилиана Росс, журналистка и давний друг Сэлинджера:

Думаю, что все опрометчивые и бездумные клише, рассыпаемые вокруг его имени («отшельник», «со странностями» и прочее) высказывают люди, ожесточенные или взбешенные своими собственными крахами и разочарованиями. Их беспокоит то, что они никогда не видели Сэлинджера участником каких-то псевдоинтеллектуальных междусобойчиков с самозваными «литературными» критиками; или посетителем званых обедов; или организатором пекущихся о собственной выгоде телеинтервью, — или как-либо еще рекламирующим себя и свои книги. Видимо, этим людям хотелось бы, чтобы Сэлинджер был похож на них.
источник

*
Образцом для Сэлинджера был Ральф Уолдо Эмерсон, которого он часто цитировал в своих письмах.
Например: «У человека должны быть тётки и кузены, он должен покупать морковь и репу, он должен иметь амбар и сарай для хранения дров, должен ходить на рынок и в кузницу, должен бесцельно прогуливаться и спать, а также быть посредственным и глупым».
Проблема писателей, считал Сэлинджер, в том, что они излишне старательно придерживаются этих предписаний. На Кафку и Флобера он ссылался как на «двух других прирожденных не-покупателей морковки и репы».

На протяжении лет Сэлинджер рассказывал мне о труде «долгими безумными часами» — и над созданным материалом, и над попытками держаться подальше от всего, что было написано о нем самом.
Рецензии не заботили его; он говорил, что его тревожат «побочные эффекты».
«Писателей нет больше. Только торгующая книгами деревенщина и болтуны», — сказал он однажды.
источник

Wednesday, April 15, 2015

Гельмерсен и «Евгений Онегин» / Vasily Vasilievich Helmersen (1873–1937)

Об этих иллюстрациях давно уже ходили легенды. Одна из них была воспроизведена в давнем, еще дореволюционном собрании пушкинских сочинений издания Брокгауза и Ефрона. И с тех пор пошла гулять шутка: Гельмерсен – замечательный автор одной иллюстрации.
Но судьба Василия Васильевича Гельмерсена была печальна. Поскольку до революции он заведовал императорской библиотекой в Зимнем Дворце, после большевистского переворота ему лучше было укрыться в какой-нибудь тихой заводи. Была выбрана Академия Наук. Но в 1929 году академическая сфера стала практически фронтовой. Гельмерсена взяли. Позднее, правда, выпустили, но во второй половин 30-х взяли повторно и навсегда. В 1937-м иллюстратор «Евгения Онегина» был расстрелян. Его работы появляются в печати только сейчас – благодаря издательству «Вита Нова» и труду Вадима Старка.
(источник: Радио Свобода, 2012 год)

Василий Васильевич Гельмерсен (нем. Wilhelm Helmersen; 23 августа 1873, Петербург — 9 декабря [20 ноября - см. статью В. Старка] 1937, урочище Сандармох в Карелии) — художник-силуэтист, научный сотрудник библиотеки Эрмитажа, автор иллюстраций к роману А.С. Пушкина «Евгений Онегин».

Василий Васильевич Гельмерсен родился в Петербурге 11 (23) августа 1873 года.

[Согласно информации, приведенной в книге Сергея Гаврилова «Остзейские немцы в Санкт-Петербурге. Российская империя между Шлезвигом и Гольштейном. 1710-1918», В.В. Гельмерсен принадлежит к известному дворянскому роду Гельмерсенов (von Helmersen) и является прямым потомком Отто Фридриха Гельмерсена (1728-1785), основателя династии петербургских Гельмерсенов.
Внук Отто Фридриха — Григорий Петрович Гельмерсен (1803-1885) — был директором Горного института в Петербурге, основоположником русской школы геологической картографии.
Хотя прямых данных о родителях В.В. Гельмерсена найти не удалось, возможно, его отцом является сын Григория Петровича — Василий (1838-1887). - источник]

Он представитель старинного дворянского рода прибалтийского происхождения. Его предок Пауль Гельмерсен в начале XVII века выехал из Брауншвейга в Лифляндию, поселившись в Риге.
В.В. Гельмерсен закончил гимназию при лютеранской церкви Св. Анны и юридический факультет Санкт-Петербургского университета.

В 1899 году поступил на службу в контроль Министерства Императорского Двора.

В 1908 году он уже контролер, надворный советник и камер-юнкер двора.
Интересно, что человек, именем которого стали называть то искусство, к которому с детства, не выпуская ножниц из рук, пристрастился Гельмерсен, – маркиз Этьен де Силуэтт, – также служил контролером, правда, генеральным, при дворе герцога Филиппа Орлеанского.

Уже с 1900 года Гельмерсен заявляет о себе в качестве художника: его работы неизменно представлены на выставках «Blanc et noir» и «Рисунки и эстампы» в Академии художеств.

«Не пользовавшись никогда уроками рисования, совершенно не владея ни карандашом, ни кистью, он с малых лет ревностно работал ножницами, иллюстрируя произведения Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Шиллера, Шекспира и других классиков, не прибегая при этом ни к какой композиционной подготовке». (Пушкин. А. С. Евгений Онегин в силуэтах В. Гельмерсена/ сост., послесловие Н. А. Марченко: Н. Марченко. Тень художника. – М: Московский рабочий, 1993).

Скучная служба сменилась для Гельмерсена интересной в 1914 году, когда он был назначен старшим помощником заведующего Собственной библиотекой Его Величества, то есть Эрмитажной.

К этому времени Гельмерсен был уже известен в художественных кругах столицы – его силуэты экспонировались на выставках Академии художеств, «Мира искусства».

Гельмерсен иллюстрировал «Войну и мир» Л.Н. Толстого, «Мертвые души» Гоголя, «Героя нашего времени» Лермонтова, но особое место в его творчестве занимали произведения Пушкина, и, прежде всего, «Евгений Онегин».
В жанре силуэта Гельмерсен выполнял и экслибрисы, которые также экспонировались на отечественных выставках, например на выставке «Художественный экслибрис. 1917–1927», прошедшей в 1928 году в залах Государственной публичной библиотеки в Ленинграде.

В том же году его работы попали и на Международную выставку экслибриса в Лос-Анжелес.

У истоков русского силуэтного искусства стоял граф Федор Петрович Толстой [1783-1873; медальер, скульптор, живописец, гравер], которого Пушкин мечтал увидеть иллюстратором «Евгения Онегина», но этого не произошло.

Пройдет сто лет, и, наконец, появится иллюстратор пушкинского романа, который, как представляется, вполне бы удовлетворил его автора. Но сам Гельмерсен при жизни увидел напечатанной только одну им исполненную иллюстрацию (с подписью: "Из неизданных рисунков В. Гельмерсена к «Евгению Онегину»") – «Ленский представляет Лариным Онегина», – опубликованную в III томе брокгаузовского собрания сочинений Пушкина в 1909 году.
Шестифигурная композиция включает в себя изображения стоящих слева направо Онегина, Ленского, Прасковьи Лариной, Ольги, няни Филипьевны и Татьяны. Все они легко узнаваемы, потому что именно такими их представил Пушкин. Их словесные портреты тактично, со вкусом и любовью переведены художником в зрительный ряд. Гельмерсен как будто следует за Пушкиным буквально, не привнося в силуэты ничего от себя, кроме своего искусства, которым нельзя не восхищаться. Выделявшаяся на фоне слабых, а порою и просто пошлых иллюстраций других авторов, помещенных в брокгаузовском издании «Евгения Онегина», работа Гельмерсена стала настоящим его украшением и не могла не привлечь к себе внимания самых искушенных ценителей пушкинского творчества.

Первым, кто обратил пристальное внимание на онегинские силуэты Гельмерсена, стал выдающийся пушкинист Николай Осипович Лернер (1877-1934).
Он участвовал в комментировании брокгаузовского Пушкина и, скорее всего, именно он и предложил редактору С.А. Венгерову включить в издание иллюстрацию Гельмерсена. Вскоре у Лернера родилась идея отдельного издания пушкинского романа с иллюстрациями Гельмерсена. Художник передал уже существовавшие работы Лернеру и даже по просьбе ученого исполнил ряд новых. Изданию помешала грянувшая война, а затем и революция. Так что для современников Гельмерсен остался автором только одной чудесной иллюстрации к «Онегину».

Наступил 1917 год...
1917 год Гельмерсен встретил все так же камер-юнкером и старшим помощником заведующего собственной библиотекой Николая II, но уже в чине коллежского советника, равного полковнику по петровской «Табели о рангах». Этого было вполне достаточно, чтобы предположить исход жизни Гельмерсена, не пожелавшего эмигрировать.

После национализации библиотеки Эрмитажа в 1918 году, Гельмерсен был назначен ее заведующим и проработал в этой должности несколько лет.

В Эрмитажной библиотеке Гельмерсен проработал до 1921 года, когда вынужден был стать сотрудником сметно-финансового подотдела Петроградского губземуправления, вернувшись, таким образом, к бухгалтерским занятиям. Ему повезло – Академия художеств отметила его заслуги художника, и в 1923 году он был назначен научным сотрудником Русского музея, где в его обязанности входили, среди прочего, разбор и каталогизация поступающих картин.

Еще в 1920 году Э. Голлербах, для которого Гельмерсен выполнил экслибрис, обратил внимание на его иллюстрации к «Онегину», напечатав о них очерк в газете «Жизнь искусства» под рубрикой «По мастерским художников» (мастерской Гельмерсена была его квартира под № 24 на Моховой улице, дом 39).

В Русском музее Гельмерсен прослужил недолго – уже в 1925 году его пригласили на должность помощника управляющего делами Академии наук. На этот раз пригодилось его великолепное владение шестью европейскими языками. В обязанности Гельмерсена входила переписка с заграницей и общение с иностранными учеными, гостями Академии наук.

Н.О. Лернер все еще не терял надежды на издание «Евгения Онегина» с иллюстрациями Гельмерсена, однако на этот раз подготовку издания прервали репрессии в отношении Академии наук, коснувшиеся в полной мере и художника.

Летом 1929 года при проверке Академии так называемой «комиссией Фигнатера» Гельмерсен был «вычищен» из нее по первой категории, то есть без права на поступление в любое государственное учреждение и даже на получение паспорта.
А через полгода, 12 января 1930 года, он был арестован по делу «Всенародного союза борьбы за возрождение свободной России».
Приговор Гельмерсену вынесли 10 мая 1931 года – он был осужден на десять лет лагерей. Срок отбывал на Соловках и в Медвежьей Горе (Белбалтлаг).

Сохранились воспоминания о встречах с Гельмерсеном в Медвежьей Горе, в том числе художника Владимира Александровича Свитальского (1904—1937), которого он приобщил к искусству силуэта.
Свитальский в лагере исполнил силуэтный портрет своего учителя. Это единственное известное нам изображение Гельмерсена. С ножницами в руках и листом бумаги, с очками, поднятыми на лоб, – таким, за любимым делом, он оказался запечатленным для потомства.

М.Мелентьев в своих воспоминаниях о Свитальском («Книга о Володе») пишет [Источник: «У меня свои вкусы, ощущения и судьба» — В.А. Свитальский по воспоминаниям М.М. Мелентьева и другим материалам. (Публикация С. Шумихина в журнале «Наше Наследие» № 61, 2002)]:

"... на Соловках того времени «процветали науки и искусства». Это были «Афины Северно-Ледовитого океана». Там издавался прекрасный иллюстрированный журнал «Соловецкие острова», велась большая музейная работа, была громадная библиотека. Население острова на 40% состояло из людей с высшим образованием, большой культуры и различных специальностей. У Володи (Свигальского) оказались там знакомые по Москве: профессор А.И. Анисимов, А.Н. Греч, приват-доцент... Там он познакомился с М.Д. Беляевым, Б.Н. Моласом, В.В. Гельмерсеном. Все люди из первого десятка."

В лагерях художник читал своим собратьям по судьбе отрывки из «Евгения Онегина», которого знал наизусть, и раздаривал им силуэты к пушкинскому роману, которые постоянно вырезал.

Актер Вацлав Янович Дворжецкий (1910-1993), встретившийся с Гельмерсеном в Медвежьей Горе в 1933 году, вспоминая о круге заключенных – философах, литераторах, художниках, сотрудниках лагерной газеты «Перековка», пишет:

"В бараке для актеров помещалось до ста человек. Здесь жили и работники редакции газеты «Перековка». Среди них были исключительно интересные люди: литераторы, философы, ученые. Особенно запомнился художник Гельмерсен Василий Васильевич — бывший библиотекарь царя, маленький, худенький старичок лет 90, всегда улыбающийся, приветливый, остроумный, энергичный. Он когда-то был почетным членом разных заграничных академий, магистр, доктор-филолог, свободно владел многими иностранными языками, потрясающе знал историю всех времен и народов, мог часами наизусть цитировать главы из Библии, декламировал Державина, Пушкина, Блока и еще вырезал ножницами из черной бумаги стилизованные силуэты из «Евгения Онегина»: Татьяна, Ольга, Ленский... С закрытыми глазами!" [Источник: В.Я. Дворжецкий «Пути больших этапов: записки актера»]

Дворжецкому, 23-летнему тогда актеру, 60-летний Гельмерсен запомнился 90-летним стариком.
Не был Гельмерсен ни «доктором-филологом», ни даже «магистром» и не состоял членом заграничных академий. Но обаяние его личности, обширность его познаний сделали свое дело – мемуарист сам производит его в доктора наук и почетные члены иностранных академий. Но главное, что Дворжецкому врезалось в память, – это то, как Гельмерсен «вырезал ножницами из черной бумаги стилизованные силуэты из "Евгения Онегина": Татьяна, Ольга, Ленский… С закрытыми глазами!»

Какие-то из силуэтов Гельмерсена, расходившиеся по рукам, впоследствии, выйдя за пределы лагерей, дошли до нашего времени.

Однако основной корпус иллюстраций сохранил Н.О. Лернер, вдова которого в 1934 году, сразу же после смерти мужа, передала директору Государственного Литературного музея В.Д. Бонч-Бруевичу сто два силуэта Гельмерсена к «Евгению Онегину».
В 1937 году часть их экспонировалась на Всесоюзной Пушкинской выставке, приуроченной к 100-летию со дня смерти поэта. В очередной раз они обратили на себя внимание общественности. В силуэтах Гельмерсена пленяло прежде всего то, как бережно относится художник к тексту Пушкина, насколько адекватно ему удается передать пушкинские образы. Знаменитый исследователь рисунков Пушкина А. Эфрос, посетивший выставку 1937 года, вскоре написал статью «Силуэты В. Гельмерсена», которая тогда не смогла увидеть свет.

В это время автор иллюстраций, по-прежнему содержавшийся в лагере, был вторично осужден и приговорен к расстрелу.
Приговор был приведен в исполнение 20 ноября 1937 года. [по другим данным - 9 декабря 1937 года]
Реабилитировали Гельмерсена только 29 апреля 1989 года.

Однако в 1940 году Гослитмузеем была предпринята еще одна попытка издать «Евгения Онегина» с иллюстрациями Гельмерсена. Известный искусствовед Алексей Алексеевич Сидоров [(1891 — 1978) — искусствовед, библиофил и коллекционер] написал для готовившегося издания специальную статью, «“Евгений Онегин” в силуэтах Гельмерсена». Он писал, что силуэтное искусство в XVIII – XIX веках широко распространилось в Европе, особенно в Англии и Франции. Силуэтные портреты, помещенные в изящные рамочки, украшали гостиные знатных вельмож, уличные художники за скромное вознаграждение делали силуэтные портреты всем желающим. Силуэтное искусство наряду с рукоделием преподавалось в институтах для благородных девиц. Позже силуэты стали использовать в качестве иллюстраций в книгах.
Превосходным примером силуэтного искусства явились иллюстрации В.В.Гельмерсена к роману А.С.Пушкина «Евгений Онегин». Они изящны, лаконичны, информативны. Сказывается глубокое знание художником пушкинского текста.

Дело дошло даже до верстки, которая была подписана в печать 5 июня 1941 года. Начавшаяся война не позволила продолжить подготовку книги. После войны работа над изданием продолжена не была.

В 1948 году иллюстрации Гельмерсена к роману Пушкина были описаны в «Каталогах» Государственного литературного музея. Эти иллюстрации входят в общий список иллюстраций к «Онегину», тогда принадлежавших музею, с указанием номеров, размеров и строф, к которым они относятся. Однако в каталоге числится не 102 иллюстрации, поступившие от Н.О. Лернера, а только 92 (с № 87 по № 178). При этом ряд иллюстраций, указанных в каталоге, в настоящее время в фондах музея отсутствует. Кроме того, в каталоге есть явно неправильные атрибуции силуэтов.

Интересно отметить и тот факт, что в верстке готовившегося издания 1940 года есть иллюстрации, отсутствующие в этом каталоге. Их как раз около десяти. Скорее всего, это и есть те недостающие силуэты, которые были переданы в музей вдовой Лернера, но не попали в каталог – вероятно, они были извлечены из коллекции для подготовки к печати «Евгения Онегина» и были возвращены в ее состав, когда подготовка книги была внезапно сорвана начавшейся войной.

«Евгений Онегин» с иллюстрациями Гельмерсена, принадлежащими Гослитмузею, был выпущен в 1993 году издательством «Московский рабочий» со вступительной статьей Н.Марченко под названием «Тень художника». К сожалению, в это издание оказались включены не все силуэты, а те, которые вошли, отпечатаны на плохой бумаге, оторваны от текста и частично с ошибочными атрибуциями.

Только теперь, спустя столетие после первой публикации одной иллюстрации В. В. Гельмерсена к «Евгению Онегину», читатели имеют возможность по достоинству и в полном объеме оценить уникальную работу художника, о которой многие знали, но очень немногие видели.

*
Спустя 20 лет петербургское издательство «Вита-Нова» подготовило подарочное издание «Евгения Онегина» (тиражом всего в одну тысячу экземпляров), с иллюстрациями В.В.Гельмерсена и обширными комментариями известного пушкиниста Вадима Петровича Старка (на фото справа).
В книгу вошли все имеющиеся на тот момент иллюстрации Гельмерсена и статьи о нем Э.Голлербаха, А.Эфроса, А.Сидорова и В.Старка. В книге приведен полный список иллюстраций В.В.Гельмерсена и указатель имен.

*
22 января 2013 года в Конференц-зале Главного здания Российской национальной библиотеки (ул. Садовая, д. 18) состоялась презентация нового издания романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин».
Обширный комментарий к роману написан известным пушкинистом Вадимом Петровичем Старком (1945-2014) специально для настоящего издания.
В. П. Старк – доктор филологических наук, ученый секретарь Пушкинской Комиссии Российской Академии наук, ведущий научный сотрудник отдела пушкиноведения Пушкинского Дома, заместитель главного редактора академического Полного собрания сочинений А. С. Пушкина. Он написал более ста статей, посвященных известным русским писателям, создал два цикла телевизионных фильмов. (источник: Российская национальная библиотека)

Основной источник информации о В.В.Гельмерсене:
Вадим Петрович Старк - Выставка «Иллюстрации В.В. Гельмерсена к роману А.С. Пушкина "Евгений Онегин"»;
источник


Sunday, April 12, 2015

Светлой Пасхи! ...близкие уходят, но остаются с нами.../ Orthodox Easter

в продолжение...

Сегодня Пасха

Я с раннего детства этот праздник очень люблю. У нас в семье всегда все три Пасхи отмечали - католическую, так мама привыкла в своем вильнюсском детстве, еврейскую, чтобы не забывать про папины корни, и православную - шире и праздничнее всех других, с накрытым столом, с целованием, с капитальной уборкой накануне, с обязательным походом на кладбище, тогда еще только к папиным родителям, с традиционным обменой куличами и яйцами с соседями по нашему теплостановскому большому дому...
И сегодня тоже пасхальный завтрак, красивый стол, и сегодня тоже поедем на кладбище - теперь уже к маме...
Христос Воскресе! И то, что смерти нет, работая в хосписе, я ощущаю каждый день, каждый день я вижу, что близкие уходят, но остаются с нами...

Дочь Веры Миллионщиковой, Nyuta Federmesser

Wednesday, April 08, 2015

Stupidity loves company / Pieter Bruegel the Elder's The Folly of the World (1559)

Running themes in Pieter Bruegel the Elder's paintings are the absurdity, wickedness and foolishness of humans, and this is no exception.

The painting's original title, The Blue Cloak or The Folly of the World, indicates that Bruegel's intent was not just to illustrate proverbs, but rather to catalog human folly.


To bell the cat - To carry out a dangerous or impractical plan
To be armed to the teeth - To be heavily armed
To put your armor on - To be angry


The scissors hang out there - They are liable to cheat you there


The world is turned upside down - Everything is the opposite of what it should be


Two fools under one hood - Stupidity loves company


To gaze at the stork - To waste one's time


It hangs like a privy over a ditch - It is obvious
Anybody can see through an oak plank if there is a hole in it - There is no point in stating the obvious
They both crap through the same hole - They are inseparable comrades


Who knows why geese go barefoot? - There is a reason for everything, though it may not be obvious
If I am not meant to be their keeper, I will let geese be geese - Do not interfere in matters that are not your concern


What is the good of a beautiful plate when there is nothing on it? - Beauty does not make up for substance

*
The novel and ingenious way in which Bruegel translated moralizing subjects into vernacular language is most apparent in his original drawings and paintings, such as Netherlandish Proverbs (Berlin, Gemäldegalerie, Staatliche Museen), which depicts over 100 proverbs in the familiar setting of a Flemish village; it became one of the artist's most popular images—at least sixteen copies of the painting are known. - source

*
Коллекционирование пословиц – одно из многих выражений энциклопедического духа XVI столетия. Начало этому увлечению положил в 1500 году великий гуманист эпохи Северного Возрождения Эразм Роттердамский. За его публикацией пословиц и знаменитых изречений латинских авторов последовали фламандские и немецкие собрания. В 1564 году вышел в свет сатирический роман Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль», где описывается остров пословиц.

К 1558 году Брейгель уже написал цикл «Двенадцать пословиц», состоявший из отдельных небольших досок. И его «деревня» пословиц не имела в прошлом прецедентов; это не просто набор пословиц, нарочито сведенных вместе, но тщательно проработанная картина.
Идентифицировано более сотни пословиц и идиоматических выражений, многие из которых уже давно вышли из употребления, - они отражают куда более откровенный язык тех дней. Подавляющая часть – о глупом, безнравственном или же безумном поведении.

Персонажи Брейгеля водят друг друга за нос, садятся между двух стульев, бьются головой о стену, висят между небом и землёй. Нидерландская поговорка «И в крыше есть щели» близка по смыслу к русской «И стены имеют уши»; «Бросать деньги в воду» — означает то же, что и «ссорить деньгами», «пускать деньги на ветер» и так далее.
Несмотря на то, что на картине представлены сюжеты ста двенадцати пословиц и поговорок, все можно свести к одной теме: речь неизменно идёт о напрасной, бестолковой трате сил и средств. Здесь кроют крышу блинами, пускают стрелы в пустоту, стригут свиней, согреваются пламенем горящего дома и исповедуются чёрту. Хотя все эти занятия явно абсурдны, брейгелевские персонажи предаются им так серьёзно и деловито, что зритель не сразу замечает нелепость происходящего. Глупость, ставшая повседневной привычкой, и безумие, возведённое в ранг разумного начала, — вот стихия «Пословиц». Среди пёстрой сумятицы, напоминающей то ли карнавальное гуляние, то ли сумасшедший дом, выделяются две фигуры — обе на первом плане. Молодой человек в розовом плаще беспечно вертит на пальце голубой, увенчанный крестом земной шар: самонадеянный повеса вообразил, что движение мира подвластно его прихоти. Однако другая пословица говорит: «Чтобы пройти мир, нужно согнуться». Рядом со щеголём, оборванец, согнувшийся в три погибели, с лицом, искаженным болезненной гримасой, влезает внутрь подобного шара. У левого края картины, на фасаде дома, выставлен шар с крестом, но обращённый вниз. В этом образе и заключён подлинный смысл картины: мир перевернут вверх дном.

*
Помимо осмысления Глупости как явления, движущего миром, Брейгель был близок Роттердамскому и Коорнхерту в понимании христианского гуманизма. Об этой близости писал Г. Мартин: позиция Брейгеля «была близка позиции, ранее воспринятой Эразмом Роттердамским и проповедуемой христианским гуманистом Дирком Коорнхертом [Dirck Volckertszoon Coornhert (1522 – 1590)], поэтом и гравёром, жившим в Антверпене. Коорнхерт принадлежал движению либертинистов, их взгляды игнорировались официальными властями.
Суть взглядов либертинистов воплотилась в учении об индивидуальном спасении христианина, зависимом не от церковной церемонии, а лишь от непосредственной связи человека с Богом. Конечно, внешне Брейгель подчинялся установленным правилам, но его истинным кредо была веротерпимость, не устанавливающая различий между раввином, католическим священником или протестантом».

Проницательно писал исследователь Брейгеля В. Френгер: «Дурак — антиобщественная натура. Он действует без оглядки на соседа: это — асоциальный элемент общества. В то же время пребывание в условиях дураческой жизни поднимается до уровня социального принципа. Люди живут одиноко в состоянии безудержного эгоизма. Связи между ними осуществляются исключительно на отрицательной основе негативных чувств: вражды, неприязни... преувеличенный “я-принцип”, против воли людей, приводит ко всеобщей связанности, к сцеплению людей на основе их разъединения, которое, таким образом, парадоксально становится “ферментом объединения”».

источник: Психология трагического в картинах Иеронима Босха и Питера Брейгеля Старшего.

Thursday, April 02, 2015

песок берет в себя очень много тумана... / fog + sand = Dubai sandstorm

Хочется более легкого воздуха! Хочется хотя бы чистого воздуха, не смешанного с тем, который я вдыхаю!
- Кобо Абэ. Женщина в Песках -

Weather forecast: Sandstorm to stay in UAE on Thursday and Friday

Дары дубайской, мать её, погоды: все в мелком липком пудро-песке, освещение темно-оранжевое, адское; все застыло в жарком безвоздушье...

UPD Из области «не верь глазам своим»: на самом деле, несмотря на жутковатую картинку, на улице вовсе не жарко. Напротив, даже свежо. Ветерок. Насыщенно пахнет морем, водорослями.

(на фото вверху): Тут рядом, впереди – шпиль Бурж Халифы. Был.
Прохожих – только рабочие. Как китайцы на своей эко-недружелюбной родине – все как один в респираторах. Дышать и правда трудно, несмотря на ветерок и запах моря.

Выходила на улицу (без респиратора) – до сих пор дерет в горле от набившейся песчаной пыли.

Скоро шесть лет, как живу в этом климате, и не перестаю поражаться сочетанию несочетаемого: влажность и песок. Не песок даже – липкая пакостная пудра, которая, смешиваясь с влажноватым «воздухом» (это только в кавычках) превращается в неописуемую по мерзостности субстанцию. Надо бы перечитать Кобо Абэ – у него было много об этом...


«Почему из трех элементов – камней, песка и глины, – из которых в сложных сочетаниях состоит почва, только песок может находиться в изолированно состоянии и образовывать пустыни и песчаные местности?

— Песок, понимаете... — Женщина тоже взглянула на потолок. — Он летит отовсюду... Не метешь день, его собирается на три пальца. И вправду нет ничего страшнее этого песка. Он похуже точильщика. Это такие жучки, которые точат дерево. Если не следить, то он такую вон балку в два счета сгноит. Он проходит сквозь всё. А когда ветер дует с плохой стороны, песок наметает на чердак, и, если не убирать, его набьется там столько, что доски на потолке не выдержат.
— Но не кажется ли вам немного странным говорить, что песок может сгноить балку? Ведь песок отличается как раз тем, что очень сухой.
— Все равно сгноит... Дерево гниет, и вместе с ним гниет и песок...

— Смотрите, туман начинает подниматься.
— Туман?..
Пока они разговаривали, звезды на небе поредели и стали постепенно расплываться. Какая-то мутная пелена клубилась там, где была граница между небом и песчаной стеной.
— Это потому, что песок берет в себя очень много тумана... А когда соленый песок набирается тумана, он становится тугим, как крахмал...

Песок, забившийся в рот между губами и зубами, впитал в себя слюну и расползся по всему рту. Он нагнулся к земляному полу и стал выплевывать слюну, смешанную с песком. Но сколько ни сплевывал, ощущение шершавости во рту не исчезало. Как он ни вычищал рот, песок там все равно оставался. Казалось, между зубами непрерывно образуется все новый и новый песок.

Голову женщины в мгновение ока засыпало белой пудрой. Песок плавал в воздухе, точно туман. Плечи и руки тоже покрылись тонким слоем песка».
Кобо Абэ - Женщина в песках

Monday, March 30, 2015

“I hope there is potato salad in Heaven as good as yours.”

source: Teenagers Face Early Death, on Their Terms
By Jan Hoffman - March 28, 2015

Tumors had disfigured AshLeigh McHale’s features and spread to her organs. A year ago, AshLeigh, 17, flew from her home in Catoosa, Okla., to the National Institutes of Health in Bethesda, Md., with a thread-thin hope of slowing her melanoma.

One morning a social worker stopped by her hospital room. They began a conversation that would be inconceivable to most teenagers: If death approached and AshLeigh could no longer speak, what would she want those who surrounded her to know?

The social worker showed AshLeigh a new planning guide designed to help critically ill young patients express their preferences for their final days — and afterward.
If visitors arrived when AshLeigh was asleep, did she want to be woken? If they started crying, should they step outside or talk about their feelings with her?
What about life support? Funeral details? Who should inherit her computer? Or Bandit, her dachshund?

AshLeigh grabbed her blue and hot-pink pens, and began scribbling furiously.

When she died in July, she was at home as she had requested. Per her instructions, she was laid out for the funeral in her favorite jeans, cowgirl boots and the white shirt she had gotten for Christmas. Later, the family dined, as AshLeigh had directed, on steak fajitas and corn on the cob.
“I don’t know what I would have done if I’d had to make these decisions during our extreme grief,” said her mother, Ronda McHale. “But she did it all for me. Even though she got to where she couldn’t speak, AshLeigh had her say.”

A national push to have end-of-life discussions before a patient is too sick to participate has focused largely on older adults. When patients are under 18 and do not have legal decision-making authority, doctors have traditionally asked anguished parents to make advanced-care choices on their behalf.
More recently, providers have begun approaching teenagers and young adults directly, giving them a voice in these difficult decisions, though parents retain legal authority for underage patients.

“Adolescents are competent enough to discuss their end-of-life preferences,” said Pamela S. Hinds, a contributor on pediatrics for “Dying in America,” a 2014 report by the nonprofit Institute of Medicine. “Studies show they prefer to be involved and have not been harmed by any such involvement.”

There are no firm estimates of the number of young patients facing life-threatening diseases at any given time. Cancer, heart disease and congenital deformities together account for an estimated 11 percent of deaths among adolescents, about 1,700 per year. And many thousands live with the uncertainty of grave illness.

“If you are one of the children for whom this matters, or one of their parents, this is a huge opportunity,” Dr. Chris Feudtner, a pediatric palliative care physician and ethicist at the Children’s Hospital of Philadelphia, said of these conversations.

But shifting from hushed talks with parents to conversations that include young patients has met some resistance. Many doctors lack training about how to raise these topics with teenagers. Until recently, most clinical teams believed that adolescents would not understand the implications of end-of-life planning and that they might be psychologically harmed by such talk.
Sometimes when providers do make the attempt, parents or patients may abruptly change the subject, fearful that by joining in, they are signaling that they have abandoned hope.

Yet research shows that avoiding these talks exacerbates the teenage patient’s fear and sense of isolation. In a 2012 survey examining end-of-life attitudes among adolescent patients with H.I.V., 56 percent said that not being able to discuss their preferences was “a fate worse than death.” In a 2013 study, adolescents and parents described such directed family talks as emotionally healing.

Teenage patients can guide, even lead, their medical care, Dr. Feudtner said. But more important, including them in the discussions acknowledges a terrible fact that patient and family members struggle to keep from each other: the likelihood of death.

“Then people can be together, as opposed to alone,” Dr. Feudtner said. The teenage patient feels free to address intimate topics, including “the scariest aspects of the human condition — mortality and pain — but also love, friendship and connection.”

Karly Koch, a college student from Muncie, Ind., has been treated for many serious illnesses, including Stage 4 lymphoma, all related to a rare genetic immune disorder. Her older sister, Kelsey, died of the condition at 22.
Last spring, Karly, then 19, developed congestive heart failure. Her renal arteries were 90 percent blocked. As Karly lay in intensive care at the National Institutes of Health, a psychotherapist who had worked with the family for years approached her mother, Tammy, with the new planning guide.

“Do we talk about dying?” Mrs. Koch recalled wondering. “Maybe Karly hasn’t thought about it — do we put it in her head?”
“We had already buried a child and had to guess what she wanted,” she continued. “So we wanted Karly to have a voice.”
Karly’s reaction? “She said it wasn’t like we were telling her something she didn’t already know,” Mrs. Koch said.

The guide used by Karly Koch and AshLeigh McHale is called “Voicing My Choices.” While there are end-of-life workbooks for young children and their parents, as well as planning guides for older adults, this is the first guide created for — and largely by — adolescent and young adult patients.
The intention was to create a way for them “to make choices about what nurtures, protects and affirms their remaining life and how they wish to be remembered,” said Lori Wiener, a social worker and principal investigator on the research that led to the planning guide.

When doctors diagnosed Karly Koch with a rare genetic disorder, they also made a grim prognosis.

In the two years since its introduction, more than 20,000 copies have been ordered by families and more than 70 medical centers from Aging With Dignity, the nonprofit that publishes it. “Voicing My Choices” has also been translated into Spanish, Italian, French and Slovak.
In straightforward language, the guide offers young patients check boxes for medical decisions like pain management. Another section asks about comfort. Favorite foods? Music? When visitors arrive, one option could be: “Please dress me, comb my hair and do whatever else is needed to help make me look like myself.”

What gives you strength or joy, the guide asks. What do you wish to be forgiven for? And who do you wish to forgive?

“These are the things that are important to know about me,” one list begins. AshLeigh, who would dance and sing down the aisles of Walmart, wrote: “Fun-loving, courageous, smart, pretty wild and crazy.”

Devastating disease can leave anyone feeling powerless, so a means to assert some control can be therapeutic. For adolescents, who are exploring and defining identity, Dr. Feudtner said, “you can express who you are, what you are and what you care about.”
By offering young patients opportunities to write farewell letters, donate their bodies to research and create rituals for remembering them, the planning guide allays one of their greatest fears: that they are too young to leave a meaningful legacy.

And so the ability to do it can galvanize them. Lauren Weller Sidorowicz received a diagnosis of metastatic bone cancer at age 18. Determined and outspoken, she joined a focus group of young patients at the N.I.H. whose opinions led to the creation of the planning guide. Days before she died in 2011 at age 26, Ms. Sidorowicz paged Dr. Wiener, frantic to include a final thought in a farewell letter.
To her grandmother, she wrote, “I hope there is potato salad in Heaven as good as yours.”


There are no standards for when and how to introduce a critically ill teenager to end-of-life planning; there are only intuition and experience. Many pediatric cancers have favorable prognoses, Dr. Feudtner said, and raising the topic prematurely may provoke anxiety and fear.

More often, though, doctors postpone the discussion too long, until the patient is too sick to take part. Dr. Maryland Pao, a psychiatrist at the National Institute of Mental Health who helped design the guide, recalled the despair of a mother whose dying son could no longer speak.
“I have no idea what he wants,” the woman told her. “He’s 17, but we never communicated about this.”

Dr. Wiener believes preparation should be done soon after diagnosis, but when the patient is stable. Exploratory talks, she said, become steppingstones, each readying the patient for the next one.

Still, providers encounter problems. “If the family doesn’t want to do it, you’re stuck,” Dr. Pao said. “There’s a lot of magical thinking — that if you talk about it, you’ll help them die.”

And sometimes teenagers themselves put up obstacles to having frank family discussions. Some young patients, for example, did not want Dr. Pao to tell their parents that they were ready to stop treatment. Rather than say as much to their heartbroken relatives, some will pour out their feelings on social media.

Erin Boyle, 25, had been treated for autoimmune disorders since she was 4. Last August, as she prepared for a stem cell transplant for leukemia, N.I.H. researchers asked whether she felt comfortable looking through “Voicing My Choices.”
Ms. Boyle completed most of the guide. At that time, she recalled, “the decisions felt theoretical rather than imminent.”
But shortly after the transplant, she relapsed.
“It was comforting to get my wishes down on paper and free myself to live without worrying about the details of dying,” she said recently.
She died on Wednesday. Her body is going to the N.I.H. for a research autopsy, as she wished, her mother, Ellen, said.

For doctors, end-of-life discussions with adolescent patients can be wrenching. “You have to be self-aware and reflect on your own experiences with grief and loss,” Dr. Pao said. “It’s hard not to be anxious if you have children. You feel helpless. It makes you face your own mortality.”

On July 25, Karly Koch had an experimental bone marrow transplant. Her family calls that date her “re-birthday.” With 12 medications a day and a surgical mask, she is out and about in Muncie.

Karly takes classes to become a physical therapy assistant. She is a youth leader at her church, where her boyfriend is also a member. She delights in “normal people” activities.
Her parents keep Karly’s copy of “Voicing My Choices” in their bedroom cabinet. “It isn’t gloomy to go through,” Karly said. “It’s kind of fun to get your feelings out there.”
“Now, looking at it,” she continued, “I think I’d like to add some things.”

Wednesday, March 25, 2015

регресс эволюции: сплав хирургии, искусства и поп-культуры/ Phillip Toledano: extreme plastic surgery

Британский фотограф Филипп Толедано (Phillip Toledano, см. о его фото-проекте «Дни с моим отцом») сделал серию снимков мужчин и женщин, подвергших себя манипуляциям пластической хирургии, совершенно изменившим их внешность.

Филипп Толедано: «Меня интересует, что мы называем красотой, когда решаем изменить ради неё свою внешность. Внешняя привлекательность всегда была ходкой валютой, и теперь, когда у нас есть технические средства для создания собственного идеала красоты – что именно мы выбираем?
Устанавливает ли каноны красоты современная культура? Или история? Или рука пластического хирурга?
Физические параметры меняются каждое десятилетие – или красота вне времени?
Переделывая собственную внешность, мы раскрываем свой подлинный характер – или отбрасываем прочь свою индивидуальность?
Возможно, мы создаем новый тип красоты – сплав хирургии, искусства и поп-культуры? И если это так, значит, перед нами авангард навязанной человечеством эволюции?» (источник; там же много фотопортретов)

Мне кажется, перед нами – регресс эволюции и дивные иллюстрации к этому процессу.

Вот бабуинка из книги «Обезьяна и сущность» великого провидца Олдоса Хаксли:

«Новый кадр: обезьяны внимательно смотрят на экран. На фоне декораций, какие способны выдумать только Семирамида или «Метро-Голдвин-Майер», мы видим полногрудую молодую бабуинку в перламутровом вечернем платье, с ярко накрашенными губами, мордой, напудренной лиловой пудрой, и горящими, подведенными черной тушью глазами. Сладострастно покачиваясь — насколько позволяют ей короткие ноги, — она выходит на ярко освещенную сцену ночного клуба и под аплодисменты нескольких сотен пар волосатых рук приближается к микрофону в стиле Людовика XV. За ней на легкой стальной цепочке, прикрепленной к собачьему ошейнику, выходит на четвереньках Майкл Фарадей.
Юная бабуинка тем временем дошла до микрофона. Обернувшись, она замечает, что Фарадей стоит на коленях, пытаясь распрямить согнутую ноющую спину.
— Место, сэр, место!
Тон у нее повелительный; она наносит старику удар своим хлыстом с коралловой ручкой. Фарадей отшатывается и опять опускается на четвереньки; публика в зале радостно хохочет. Бабуинка посылает ей воздушный поцелуй, затем, подвинув микрофон поближе, обнажает свои громадные зубы и альковным контральто начинает с придыханием самоновейший шлягер.
Любовь, любовь, любовь,
Любовь, ты — квинтэссенция
Всего, о чем я думаю, что совершаю я.
Хочу, хочу, хочу,
Хочу детумесценции [спад напряжения половых органов],
Хочу тебя».

А это, если не ошибаюсь, незабвенный стилист из программы и статьи Андрея Лошака про «гламур – фашизм красоты»:

«В парикмахерской на Беверли-Хиллз [снимая репортаж про юбилей куклы Барби] я интервьюировал стилиста Стивена Эрхарда — он сделал 43 пластические операции, чтобы быть похожим на Кена, пластмассового друга Барби.
“Вы в Голливуде, — говорит он, — здесь все делают пластические операции по нескольку раз в год. Мы тут приговорены к тому, чтобы выглядеть хорошо”».
Выглядеть хо-ро-шо!

Thursday, March 19, 2015

Прав оказался Хаксли, а не Оруэлл. Развлекаемся до смерти/ Huxley VS Orwell: Amusing Ourselves to Death

Олдос Хаксли, из эссе, написанного в 1923 году:

На место старых удовольствий, требующих ума и личной инициативы, мы поставили гигантские организации, снабжающие нас готовой развлекательной продукцией - продукцией, не требующей от искателей удовольствий ни личного участия, ни сколько-нибудь заметного интеллектуального напряжения.

Сегодня произведения бездарных сценаристов распространяются из Лос-Анджелеса по всему миру. От бесчисленных зрителей не требуется никаких душевных усилий, никакого участия - они должны только сидеть и пялиться на экран.

...задача [прессы] состоит в том, чтобы занимать людей, не требуя от них ни малейшего усилия и не отягчая их разум ни единой мыслью.

Эти пассивные удовольствия, эти готовые развлечения, одинаковые для всех обитателей западного мира, безусловно, представляют собой грозную опасность для нашей цивилизации. В рабочие часы подавляющее большинство людей уже занято выполнением чисто механических задач, а теперь и в часы досуга мы прибегаем к развлечениям, столь же стандартизованным и требующим столь же мало ума и инициативы. Прибавьте такой досуг к такой работе и получите в сумме безупречно пустой день, дотянуть до конца которого - уже огромное облегчение.

Отравляя себя подобным образом, наша цивилизация легко может докатиться до преждевременного маразма. С душой и мозгами, атрофировавшимися из-за бездействия, не умеющее развлечь себя и настолько закормленное штампованными развлечениями, что задеть его за живое способна лишь все более явная демонстрация насилия и жестокости, демократическое общество будущего рискует заболеть смертельной хронической скукой.

*
Нил Постмен 
«Развлекаемся до смерти: общественная дискуссия в век шоу-бизнеса» (1985):

Мы с тревогой ждали 1984 года. Когда он наступил, а пророчество не свершилось, думающая Америка тихо воспела славу себе. Корни либеральной демократии остались крепки. Где бы в мире ни творились ужасы, – нас здесь, по крайней мере, оруэлловские кошмары не посещали.

Но мы забыли, что наряду с мрачным предвидением Оруэлла, существует другое – чуть более раннее, чуть менее знаменитое, но в равной степени ужасающее: «Дивный новый мир» Олдоса Хаксли. Вопреки широко распространенному даже среди образованных людей убеждению, Хаксли и Оруэлл пророчили не одно и то же. Оруэлл предупреждал, что нас раздавит гнет, навязанный извне. А по представлению Хаксли, для того, чтобы лишить людей независимости, зрелости и истории, вовсе не нужен Большой Брат. Хаксли считал, что люди полюбят свое рабство и будут преклоняться перед технологиями, уничтожающими их способность к мышлению.

(рисунок отсюда)

Оруэлл страшился, что книги будут под запретом. Хаксли боялся, что не будет причин запрещать книги, потому что не останется никого, кто читал бы их.
Оруэлл страшился, что нас лишат доступа к информации. Хаксли боялся, что нам предоставят такое изобилие информации, что мы станем покорными, инертными и эгоистичными.
Оруэлл страшился, что от нас будут скрывать правду. Хаксли боялся, что правда потонет в море бесполезной информации.
Оруэлл боялся, что культура станет рабской. Хаксли боялся, что культура станет ничтожной, сосредоточенной на ощущалках, оргиях единения и центробежной лапте.

Как заметил Хаксли в книге «Возвращение в Дивный новый мир» (Brave New World Revisited), борцы за свободу и рационалисты, всегда готовые противиться тирании, «не учли практически безграничную тягу человека к развлечениям».

В «1984» Оруэлл писал, что людей контролируют причинением боли. В «Дивном новом мире» их контролируют, насаждая удовольствия.
Короче говоря, Оруэлл страшился, что нас уничтожит то, чего мы боимся. Хаксли боялся, что нас уничтожат наши желания.
Эта книга о том, что, возможно, прав оказался Хаксли, а не Оруэлл.
источник